Да, он делал это

24 августа 2017

Джо Кляйн – обозреватель журнала Time.

Резюме: Обама не был создан для мелодрамы. Его президентство стало историческим и неправдоподобным в силу этнического происхождения: второе имя – Хуссейн, а фамилию нередко путали с именем такой одиозной фигуры, как Усама бен Ладен.

Obama: The Call of History BY PETER BAKER. The New York Times / Callaway, 2017, 320 pp.

Audacity: How Barack Obama Defied His Critics and Created a Legacy That Will Prevail BY JONATHAN CHAIT. Custom House, 2017, 272 pp.

A Consequential President: The Legacy of Barack Obama BY MICHAEL D’ANTONIO. Thomas Dunne Books, 2017, 320 pp.

«Меня зовут Барак Обама, я – чернокожий мужчина, и я – президент Соединенных Штатов», – сказал однажды Обама своему персоналу, когда размышлял о рискованном выборе во внутренней политике. «Конечно, я чувствую себя счастливым». Это звучало необычно. Обама не был создан для мелодрамы. Его президентство стало историческим и неправдоподобным в силу этнического происхождения: второе имя – Хуссейн, а фамилию нередко путали с именем такой одиозной фигуры, как Усама бен Ладен. Он руководил страной в годы памятного кризиса, внутреннего и внешнего. У него были знаковые успехи и несколько явных неудач. Но все они случились в контексте правильного политического порядка. Обещание, данное Обамой в период президентской кампании – «надежда и перемены» – казалось в то время драматичным, ожидания среди либералов были столь же радужными, как сегодня среди некоторых консерваторов, вдохновленных популистским радикализмом Дональда Трампа. Обама – умеренно-авантюрный политик на родине и осторожный реалист за рубежом. Он был осторожен, иногда чересчур, вдумчив, утончен и сдержан в то время, когда эти качества невысоко ценились обществом или СМИ.

Конечно, пока слишком рано давать взвешенную оценку президентству Обамы. Но неустрашимые журналисты всегда стараются подводить итоги. (Я тоже это делал в конце президентства Клинтона.) Книга Питера Бейкера «Обама» – богато иллюстрированное подарочное издание с потрясающими фотографиями, выдающееся в своем жанре благодаря качеству авторского репортажа и анализа. В годы президентства Обамы Бейкеру было отведено место в первом ряду как корреспонденту, писавшему из Белого дома для «Нью-Йорк Таймс». Книга «Дерзость» Джонатана Хаита – умное, пристрастное описание внутриполитических успехов Обамы, а также политических сил на правом и левом флангах, которые препятствовали разумному отслеживанию его достижений, когда они имели место. Майкл Д’Антонио в книге «Самоуверенный президент» не открывает ничего нового, но предлагает более человечный взгляд на президентство Обамы, чем Хаит, который рисует портрет аскетичного политика.

Главный педант

Хаит правильно понимает характер внутренней политики Обамы: «Большая часть ее была заимствована у умеренных республиканцев и обновлена: дело в том, что республиканцы отказались от этой повестки». Закон о доступном медицинском обслуживании, или Obamacare, воспринял ключевые принципы, индивидуальный мандат и рынки медицинского страхования (называемые «биржами») консервативного Фонда «Наследие». Тихий, но глубокий отход от ископаемых видов топлива, совершенный Обамой, корнями уходит к экологической политике Ричарда Никсона и Джорджа Буша-старшего. Внешнеполитический реализм был также продолжением политики администрации Буша-старшего. Доктрина Обамы «не делать идиотских глупостей» – эквивалент клятвы Гиппократа во внешней политике – скромность и смирение после наивного идеализма и военного перенапряжения Джорджа Буша-младшего. Обама потерпел неудачи в Ливии и Сирии, когда отклонился от этой доктрины. Он не стал разукрупнять гигантские банки на Уолл-стрит, даже после того как они продемонстрировали недобросовестность; вместо этого предпочел более жестко их регулировать. Поначалу такая политика заставила банки вести себя благоразумно, но лишь по прошествии времени можно будет адекватно оценить этот подход. Величайший успех Обамы, план стимулирования 2009 г., представлял собой тщательно продуманную, центристскую комбинацию налоговых послаблений и общественных работ.

Однако Д’Антонио указывает, что среднее значение промышленного индекса Доу Джонс упало на 300 пунктов в день принятия стимулирующего пакета, а Хаит отмечает, что опрос общественного мнения в 2010 г. показал: лишь треть американцев считали, что программа «помогла улучшить ситуацию с занятостью населения». Поразительным аспектом президентства Обамы оказалась неспособность общественности и СМИ разумно и по достоинству оценить его программы, когда они предлагались, и даже после их принятия. Было ли это вызвано расизмом, политическим экстремизмом или, что еще хуже, неуклонным снижением способности американского общества понимать сложные вопросы либо хотя бы пытаться это сделать? Конечно, немалую роль сыграл факт, что по умолчанию точка зрения новостных СМИ двигалась от скептицизма к цинизму. Иными словами, журналисты предполагали, что любое политическое действие – это разновидность беспроигрышной узкопартийной игры.

Реакция на знаковое достижение Обамы – Закон о доступном медицинском обслуживании – служит наглядным примером тех трудностей, с которыми он сталкивался как президент, и трудностями в оценке его послужного списка даже сегодня. «Преувеличенная метафора, – однажды заметил прозорливый консервативный популист Пэт Бьюкенан, – на самом деле является главным продуктом американского политического языка». К тому времени, когда Обама занял президентское кресло, преувеличенная метафора деградировала до уровня вопиющего искажения. Республиканцы называли план Обамы в области здравоохранения «государственной медициной» несмотря на то, что он опирался на свободные рынки и частные страховые компании. Бывший губернатор Аляски Сара Пэйлин разглядела в этой инициативе несуществующие «панели смерти» или приоритетное медицинское обслуживание. Сенатор-республиканец от штата Кентукки Мич Макконнел охарактеризовал его как «худший законопроект последних 50 лет». Уильям Кристол, тогдашний главный редактор консервативного журнала Weekly Standard, заметил: «Предстоящее крушение поезда под названием Obamacare – характерный итог государственного либерализма».

Законопроект содержал серьезные изъяны. Рынки здравоохранения штатов имели слишком узкую базу; их нужно было сделать региональными для повышения конкурентоспособности. Их также следовало открыть не только для отдельных граждан, но и для всех предприятий, что увеличило бы страховой пул. Сами планы оставались слишком сдержанными и требовали чересчур много обязательных услуг; простой, быстрый охват сделал бы программу более привлекательной для молодежи. Однако никакой «неминуемой аварии поезда под названием Obamacare» так и не случилось. Хотя некоторые страховщики вышли из программы, а в некоторых штатах предлагается лишь один план в области здравоохранения, сегодня медицинской страховкой охвачено на 20 млн больше человек, чем до принятия плана. Обама также добился успехов в сдерживании растущей стоимости медицинского обслуживания, предложив финансовые стимулы медицинским провайдерам, когда отошел от неэффективной системы «оплаты за услугу» к фиксированным зарплатам для врачей. Как отмечает Хаит, более чем две пятых потребителей по-прежнему могут выбирать из трех или более планов. Он продолжает: «Даже при самом высоком уровне страхового покрытия страховые премии будут практически идентичны тому прогнозу, который был сделан Бюджетным управлением Конгресса перед голосованием за Obamacare».

Борьба республиканцев в Палате представителей за «отмену и замену» Закона о доступной медицинской помощи – свидетельство ценности этой программы; ее можно легко поправить. Но почему-то общество восприняло Obamacare в более мрачном свете, нежели она того заслуживала. Одна из проблем в том, что СМИ оказались неспособны или не готовы разъяснить сложности новой политики. Республиканцы могли осуждать ее, используя простые предложения, тогда как для защиты требовались сложные предложения с трудными для понимания подпунктами. Еще одна проблема заключалась в том, что программу связали с именем Обамы; согласно опросам общественного мнения, гораздо больше людей благосклонно относились к «Закону о доступной медицинской помощи», нежели к Obamacare. Ситуация усугублялась еще и тем, что закон, будучи сам по себе уже компромиссом, эмоционально поддерживался левыми, одобрявшими государственную систему здравоохранения.

Частично проблема была в Обаме, который вроде бы умел эффективно доносить до людей информацию. Он попытался убедить в ценности программы с помощью наиболее популярных элементов фокусных групп: запрет на предельные параметры страхового покрытия, запрет на отказ в страховом покрытии в силу ранее существовавшего состояния здоровья, а также положение о том, что лица до 26 лет могут включаться в страховой полис родителей. В то же время он ничего не сделал для устранения главной причины неверного понимания программы: дескать, Obamacare – подарок для малоимущих. На самом деле бедные уже имели покрытие через федеральную систему медицинской помощи неимущим, тогда как его программа была предназначена для работающих людей и самозанятого населения без медицинской страховки.

Аналогичным образом замалчивались и другие внутриполитические успехи Обамы. Он начал реформы в сфере образования, такие как «Гонка наверх» – конкурентоспособный грант, против которого выступили профсоюзы учителей, возможно, самая могущественная группа по интересам в стане демократов. Он признал, что в программе образования в раннем детстве под названием «Раннее начало», которую все демократы считали успешной, были серьезные недочеты. Всеобъемлющее государственное исследование показало, что она оказывает минимальное влияние и нуждается в реформировании. Его поддержка альтернативной энергетики – в частности, через налоговые льготы в стимулирующем пакете 2009 г. – помогла ветровой и солнечной энергетике достичь критической массы в американской экономике, что делает неактуальными попытки Трампа возродить угольную индустрию. Реакция Министерства юстиции при администрации Обамы на печальный инцидент, когда полиция застрелила Майкла Брауна в Фергюсоне, штат Миссури, была сбалансированной: офицера реабилитировали, но город и полицейский департамент были признаны виновными в системном расизме. Это решение не удовлетворило ни левых, ни правых, что можно сказать и обо всем президентстве Обамы.

Обама за рубежом

За рубежом Обаме удалось избежать крупных катастроф в период хаоса, особенно на Ближнем Востоке. Прямые границы между странами региона начали рушиться через 100 лет после того, как они были начерчены колониальными державами. Вторжение Джорджа Буша в Ирак ускорило наступление хаоса, но радикальная трансформация, по всей видимости, была неизбежна. Ирак, Ливия, Сирия и Йемен являлись скорее теориями, нежели нациями. Афганистан и Пакистан обречены на постоянную нестабильность после 1893 г., когда Линия Дюранда, проведенная по провинции Гиндукуш, разделила пуштунов. Это привело к восстаниям талибов по обеим сторонам афгано-пакистанской границы.

Обама негласно считал Пакистан самым опасным местом на Земле не только из-за мятежа талибов на севере, но и по причине партизанских движений в других регионах, не говоря уже о 120 ядерных боеголовках в арсенале этой страны. Что еще хуже, у мнимого союзника была богатая история военных переворотов и склонность укрывать террористов на своей территории. Хаос в регионе усугублял тот факт, что благотворительные фонды Саудовской Аравии финансировали радикальных салафитов, таких как «Аль-Каида» и «Исламское государство» (ИГИЛ – запрещено в России. – Ред.). Между тем напряженные отношения шиитского Ирана с суннитской Саудовской Аравией вылились в опосредованные войны в Сирии и Йемене.

Обама разумно предположил, что полномасштабная военная интервенция США только ухудшит положение в регионе. Вместо этого он расширил применение сил специального назначения, беспилотников и кибероружия для снижения террористической угрозы Соединенным Штатам. Его наиважнейшая и наиболее рискованная дипломатическая акция в регионе – ядерная сделка с Ираном – потенциально могла в долгосрочной перспективе дать США рычаг воздействия и нейтралитет в шиитско-суннитском противостоянии. Он надеялся, что умеренное население Ирана и большая часть среднего класса в конце концов вынудят теократическую военную диктатуру ограничить ядерные излишества и, возможно, даже начать сотрудничество с Соединенными Штатами в вопросах, представлявших взаимный интерес – а именно: борьба с ИГИЛ и «Талибаном». Хотя иранское правительство соблюдало условия сделки, его свирепость сделала этот неудобный альянс практически нереальным в краткосрочной перспективе. Однако в будущем остается возможность более сбалансированной позиции Вашингтона в шиитско-суннитском конфликте.

Хаит, явно чувствующий себя комфортнее на домашней территории, в одной довольно поверхностной главе пренебрежительно характеризует внешнюю политику Обамы и его политику в области национальной безопасности. Афганистан почти не упоминается; растущее значение кибервойн почти не признается. Он винит Обаму в том, что тот не создал «трансформационную» внешнюю политику – что-то вроде «Доктрины Монро» или «Большой дубинки Теодора Рузвельта». Однако подобные доктрины крайне переоценены в многополярном мире. В любом случае Обаме пришлось дать свою клятву Гиппократа и осуществить корректировку после опрометчивых действий администрации Буша.

На самом деле к доктрине Обамы, наверно, должен быть важный эпилог: «Не надо говорить идиотских вещей». Как ни странно, президент, гордившийся самодисциплиной, наговорил много необдуманных глупостей, из-за чего нередко попадал в неприятности. Для лидера самой могущественной страны мира весьма безответственно заявлять, что Башар Асад «должен уйти» в самый разгар запутанной гражданской войны в Сирии, а затем практически ничего не делать для достижения этой цели. Точно так же было глупо проводить «красную черту» в отношении применения химического оружия в Сирии и ничего не делать после ее нарушения. Когда Асад применил это оружие после ухода Обамы, Трамп продемонстрировал посредством удара крылатыми ракетами, что США способны на пропорциональные меры, если Асад переступит эту «красную черту». Администрация Обамы объявила о «перезагрузке» отношений с Россией и «развороте» в сторону Азии. Однако эти планы ограничились риторикой, поскольку не было предпринято никаких реальных действий.

Президент больше сдерживал себя в вопросах внутренней политики, но и здесь он иногда прибегал к ненужным преувеличениям: «Как бы мы ни реформировали систему здравоохранения, мы сдержим данное американскому народу обещание: если вам нравится лечащий врач, вы сможете оставить его, точка. Если вам нравится выбранный план в области здравоохранения, вы сможете оставить его, точка. Никто у вас этого не отнимет, что бы ни случилось». В действительности сравнительно небольшая доля граждан, полисы которых не имели покрытия, требуемого по Закону о доступной медицинской помощи, не смогли сохранить своих врачей или планы – что дало республиканцам дополнительный повод неверно истолковывать законопроект.

И все же, несмотря на отклонения, Обама славился своим педантизмом. Он серьезно исследовал многие вопросы, которые его беспокоили. Бейкер сообщает, что после многомесячных раздумий Обама велел своему персоналу увеличить воинский контингент в Афганистане. «Я углубился в дебри дальше, чем следует делать президенту, и теперь вам, ребята, нужно решить этот вопрос». Его интеллигентность порой раздражала республиканских лидеров Конгресса, включая спикера Палаты представителей. «Президент Обама позвонил по телефону и утомил Джона Бёнера своими многоречивыми нотациями и наставлениями, – сообщает Бейкер. – Наконец Бёнер положил трубку на стол и закурил, а президент продолжал говорить. Аналогичные беседы с Обамой вел и Мич Макконелл. Хотя он не клал телефонную трубку на стол, но иногда смотрел бейсбольный матч по телевизору, пока президент разглагольствовал».

В других случаях, особенно когда СМИ требовали эмоциональной реакции на безобразия, которые Обама не считал безобразием, он мог казаться раздражающе равнодушным. После взрыва на нефтедобывающей платформе Deepwater Horizon в Мексиканском заливе, например, политический стратег-демократ Джеймс Карвилл был раздражен. «Похоже, ему нет никакого дела до этой катастрофы, – сказал он по телевидению. – Надо же что-то предпринимать, взять ситуацию под контроль, назначить ответственного за ликвидацию последствий, чтобы сдвинуть это дело с мертвой точки. Нельзя же пускать все на самотек!»

Еще больше озадачивало равнодушие Обамы после очередных терактов. Его «стоическое равнодушие», как выразился Бейкер, было своеобразной тактикой. Президент считал, что СМИ и политические противники, такие как Трамп, переоценивают угрозу. Терроризм был вялотекущей лихорадкой, которая иногда дает вспышки, несмотря на все усилия, предпринимаемые Соединенными Штатами. В речи, произнесенной в Уэст-Пойнте в мае 2014 г., он, казалось, сигнализировал о сворачивании войны с терроризмом, сказав: «Порог, оправдывающий военные действия, должен быть выше». Время для этого заявления было выбрано неудачно, так как весной того года ИГИЛ начало захватывать большие территории в Ираке и Сирии.

Но Обама не воспринимал терроризм всерьез и реагировал соответственно. Он ратифицировал программу интеллектуального анализа данных Буша, несмотря на противодействие правозащитников. По словам Бейкера, однажды президент сказал своим помощникам без тени иронии: «ЦРУ получает то, что ему нужно». Обама поддерживал давление на террористов посредством специальных операций: он приказал осуществить налет на убежище бен Ладена, а также наносить удары с БПЛА, включая ликвидацию в Йемене Анвара аль-Авлаки – американского гражданина, вдохновлявшего террористов во всем мире. Но Обама также понимал, что некоторые из так называемых терактов – такие как убийство 49 человек в ночном гей-клубе в Орландо, штат Флорида – скорее попадают в категорию массовых убийств, совершенных психически неуравновешенными людьми. Обама упрямо отказывался употреблять термин «радикальный исламский терроризм». Он поступил глупо, играя в гольф в «Винограднике Марты» в тот день, когда американский журналист Джеймс Фоули был обезглавлен ИГИЛ. Подобное поведение свидетельствовало о том, что до него не доходит ужасающий характер этого преступления.

Когда не назвавший себя помощник высоко отзывался об интеллектуальной изощренности Обамы, поддержавшего удар по Ливии, он сказал изданию New Yorker, что президент «руководит, стоя сзади» – европейцы наносили авиаудары при поддержке США. Это стало метафорой, которую часто использовали его противники в качестве эвфемизма трусости. Со временем всплыла причина молчания Обамы: Европа и Лига арабских государств не проявляли интереса к национальному строительству в Ливии после устранения Муаммара Каддафи, поскольку не были на него способны. Ливия стала неудачным проектом Обамы.

В конце президентства Обама уделял гораздо больше внимания внешней политике и политике в области национальной безопасности, чем его демократический предшественник Билл Клинтон. Но они руководили страной в совершенно разные эпохи. Клинтон стал президентом сразу после окончания холодной войны – время беспрецедентного спокойствия в мире и процветания Америки. Его опыт работы губернатором штата Арканзас предрасполагал к занятиям преимущественно внутренними вопросами. Клинтон полагал, что величайший вклад Америки в мировую стабильность – расширение экономического роста посредством глобализации. Он часто говорил, что экономическая политика – это и есть внешняя политика.

Клинтон мало что знал об армии (ему пришлось учиться, как правильно отдавать честь), и лишь в конце своего первого президентского срока, когда послу Ричарду Холбруку удалось положить конец балканским войнам, стал уделять больше внимания событиям за океаном. Его будут критиковать за то, что он допустил рост «Аль-Каиды» во время второго президентского срока, и если смотреть в ретроспективе, нужно было предпринять более агрессивные действия по пресечению деятельности бен Ладена в Афганистане. Клинтон признавал, что был бы рад проверить себя и свой характер в часы кризиса, но ему повезло: история не дала ему такой возможности.

В отличие от президентства Клинтона, война не прекращалась во все годы президентства Обамы. Он пришел в Белый дом человеком неопытным, но заинтересованным во внешней политике. Его амбиции намного превосходили амбиции Клинтона. До того как экономический крах 2008 г. заставил его переключить внимание на восстановление американской экономики, он надеялся, что его величайшим вкладом будет изменение односторонних и воинственных действий США в отношении остального мира, в особенности мусульман. Речь, с которой он выступил в Каире в июне 2009 г., была призывом к установлению нового, постколониального порядка в регионе. Обама надеялся, что его приход к власти ознаменует окончание эпохи снисходительно-высокомерного отношения Запада ко всем остальным. Вместо этого мир, похоже, развернулся в другом направлении: многие страны замкнулись, обратившись к популистской племенной ментальности, которая полностью противоречила космополитическому мировоззрению Обамы.

Нет другого выхода

Все президенты совершают ошибки. Обама совершил меньше, чем большинство, но его ошибки были раздуты в силу крайних партийных пристрастий, свойственных его эпохе, и тех ожиданий, на волне которых он пришел в Белый дом. Его образцом для подражания был Авраам Линкольн, также управлявший разделенной страной. На церемонии посвящения он давал клятву на Библии Линкольна. Но в конечном итоге Обама не был выдающимся лидером – таких сейчас просто нет. Им восхищались многие, его красноречие окрыляло страну в трудные времена. Его реакция на расстрелы в Сэнди Хук, Чарльстоне и Далласе была глубоко личной и потрясающей. В противовес этому его попытки ввести запрет на огнестрельное оружие потерпели полное фиаско; любопытно, что он не смог противостоять могуществу и влиятельности Национальной стрелковой ассоциации, хотя большинство американцев поддержали умеренные реформы, предложенные Обамой в этой области. Но ясность ума, рациональность позволила ему быть выше избитых политических шаблонов и банальностей. В речи, произнесенной при вручении ему Нобелевской премии мира, которой, по мнению многих, он не заслужил, Обама объясняет, почему иногда приходится применять силу: «То, что я стою здесь сегодня перед вами – прямое следствие дела всей жизни доктора Кинга. Я – живое свидетельство нравственной силы неприменения насилия. Я знаю, что в учении, вероисповедании и жизни Ганди и Кинга нет слабости, нет пассивности, нет наивности. Но как глава государства, поклявшийся защищать свою страну, я не могу руководствоваться лишь их примером. Я сталкиваюсь с миром, каков он есть, и не могу стоять праздно перед лицом угроз американскому народу. Не стоит заблуждаться: в нашем мире существует зло. Движение ненасильственного сопротивления не смогло бы остановить полчища Гитлера. Переговоры не могут убедить лидеров “Аль-Каиды” сложить оружие. Признать, что применение силы иногда бывает необходимым, не означает призыва к цинизму – это признание исторических фактов, человеческого несовершенства и ограниченных возможностей человеческого разума».

Однако простая сила его слов была потеряна из-за полемики в американском обществе. Консерваторы заявили, что европейцы вручили Обаме эту премию, вздохнув с облегчением, что воинственность президента Буша осталась в прошлом. Некоторые левые ворчали, что Обама едва ли достоин премии мира: он ведет две войны и призвал к крупномасштабной контртеррористической кампании, выступая в Осло. В конечном итоге густое и ядовитое облако партийных пристрастий и мелочности бросает тень на все то, что делал Обама.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 3, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

} Cтр. 1 из 5