Здоровый взгляд на больную страну

10 мая 2013

В.Л. Иноземцев – доктор экономических наук, научный руководитель Центра исследований постиндустриального общества.

Резюме: Очередная книга о российской экономике, вышедшая в Америке, могла бы вызвать ограниченный резонанс, если бы не имя одного из ее авторов, который уже около 30 лет – каждый раз со все более впечатляющими результатами – изучает проблемы нашей страны.

Gaddy, Clifford and Ickes, Barry. Bear Traps on Russia’s Road to Modernization, London, New York: Routledge, 2013; 134 pp.

Очередная книга о российской экономике, вышедшая в Америке, могла бы вызвать ограниченный резонанс, если бы не имя одного из ее авторов, который уже около 30 лет – каждый раз со все более впечатляющими результатами – изучает проблемы нашей страны. И если после «Российской виртуальной экономики» и «Сибирского бремени» о Клиффорде Гэдди заговорили как о заметном исследователе, то «Путин: оперативник в Кремле» и «Западни российской модернизации», о которой сейчас и пойдет речь, означают одно: у американской русистики появился новый неоспоримый лидер. Может быть, у кого-то есть иные мнения, но я убежден: никто на Западе сегодня не понимает российскую экономику и политику лучше, чем Клиффорд Гэдди.

Новая книга Гэдди и его постоянного «экономического» соавтора Барри Икеса посвящена теме, которую в России уже начинают забывать – экономической модернизации. Забегая вперед, можно сказать: диагноз, который ставит автор нашей экономике, исключительно профессионален и как бы «внеполитичен». Там, где часто видят последствия рвачества и коррупции, экономист указывает на объективные сложности, оставшиеся еще со времен СССР. Он подчеркивает, что новые управленцы полностью игнорируют технологическую отсталость и устаревшие производительные силы (с. 5), а основной причиной российских экономических проблем называет перегруженность народного хозяйства неэффективными активами, требующими значительных средств для своего поддержания и серьезно искажающими основные экономические пропорции (с. 10).

Гэдди и Икес подчеркивают, что такое состояние обусловлено несколькими факторами. С одной стороны, они возвращаются к временам приватизации и тонко подмечают, что этот процесс представлял собой не справедливое распределение общенародного достояния, а своего рода лотерею, в которой «были розданы отдельные выигрышные билеты, принесшие затем миллиарды долларов, и мириады пустышек, за которыми вообще ничего не стояло» (с. 9). Опасаясь последствий, «выигравшие вынуждены были создавать иллюзию того, что билеты неудачников также обладали какой-то ценностью», и из-за этого власть выглядит заинтересованной в сохранении неэффективных производств. С другой стороны, они указывают, что по идеологическим соображениям и из-за культивируемой ностальгии по СССР правящая элита не готова признать масштабы ошибок советского планирования и согласиться с тем, сколько неправильного было сделано в советской экономике (с. 34). Иначе говоря, источник проблем авторы видят в том, насколько наши лидеры привязаны к советскому прошлому и в том, что «структурно Россия много лет назад сделала “ошибочный” технологический выбор… и с тех пор игнорировала все сигналы, свидетельствовавшие о его неправильности, так что со временем все больше утверждалась в движении в неверном направлении» (с. 5).

Основная мысль книги проста: неудачи России идут от неспособности руководства страны оценить полученное наследство и реформировать его, руководствуясь одной лишь экономической логикой. Авторы указывают на массу мифов, парализующих российское управленческое сознание и препятствующих принятию рациональных решений – по сути, на дремучую некомпетентность нынешней российской власти.

Первый же тезис авторов – сначала встречаемый с недоверием – подтверждает их правоту. Речь идет об инвестициях. Гэдди и Икес подчеркивают, что в России, где происходит систематическое ошибочное использование активов (с. 4), главная задача заключается в том, чтобы «определить разрыв между действительно необходимой и имеющейся в наличии массой капитала» (с. 11), а вовсе не в наращивании любых инвестиций. (Между тем российские эксперты настаивают как раз на повышении инвестиционной активности, апеллируя к «провалу» на этом фронте в последние годы.) Авторы не возражают – в книге приводится статистика, из которой следует, что на протяжении последних 15 лет Россия по доле инвестиций в ВВП [в среднем – 20,3%] опережала на постсоветском пространстве лишь Таджикистан и Киргизию, а среди стран бывшего социалистического лагеря – только Болгарию (с. 10). Но они акцентируют внимание на ином аспекте проблемы. С одной стороны, они указывают, что значительная часть вложений направляется в территории, где развитие любой постоянной экономической деятельности выглядит иррациональным (сс. 15, 28 и др.). Они называют это даже не строительством «мостов в никуда», но постройкой «мостов, ведущих в места, которых не должно бы существовать» (с. 54). Такая ситуация порождается в том числе и специфическим «федерализмом по-русски» (с. 6), представляющим собой авторитарный тип перераспределения ресурсов и нацеленным не на развитие территорий, а на поддержание их существования. Авторы верно подмечают, что целью ставится не повышение благосостояния жителей, а сохранение занятости, так как работа удерживает людей на месте лучше, чем пособия (с. 71) – а это и нужно местным властям для оправдания собственной значимости.

Кроме того, проблемой России выступает излишнее финансирование не производственной базы, а поддерживающих элементов. Если, например, в Сингапуре 77% средств идут на покупку оборудования, технологий и патентов (в США – 50%), то в России на эти цели расходуется всего 22% инвестиций, остальное тратится на строительство зданий и подведение коммуникаций (сс. 30–31). Авторы приходят к неутешительному выводу о том, что «в российской ситуации… попытки нарастить объем инвестиций обеспечили выживание предназначенных к смерти “динозавров” вместо того, чтобы запустить рост в новых отраслях» (с. 26). Проводя нехитрые международные сопоставления, авторы приходят к выводу о том, что реальный объем производительных инвестиций в России на рубеже веков не достигал и 10% ВВП (с. 20). Чтобы в условиях столь нерационального использования ресурсов удвоить валовый внутренний продукт на протяжении 10 лет, страна должна инвестировать не менее 56% своего валового продукта, что совершенно нереально (с. 23).

Как российскому исследователю, мне, разумеется, хочется возразить авторам – тем более что после общего обзора инвестиционной активности в России они переходят к своим любимым ограничителям экономического роста: холоду и расстояниям. Однако при более пристальном взгляде на проблему сложно не признать, что Гэдди и Икес правы: причина наших неудач не столько в температуре и пространствах, сколько в неразумности инвестиционной политики. В идеале она призвана «минимизировать негативное влияние географических факторов, перемещая перерабатывающие предприятия в более теплые и близкие к рынкам сбыта регионы» (с. 7).

Следует заметить, что, говоря о «холодности» и «масштабности» России, авторы делают два важных пояснения.

С одной стороны, они доказывают на статистическом материале, что холод является – помимо естественной – еще и искусственной проблемой. Если в течение последнего полувека американцы и канадцы стремились локализовать производительные силы так, чтобы минимизировать присутствие в непригодных для жизни районах, советские плановики гнали людей все дальше на север. В итоге Россия становилась не столько климатически, сколько экономически холоднее Канады и Швеции, которые, находясь в не менее благоприятных условиях, рациональнее размещали как население, так и производственные мощности (сс. 36–37). Советские же лидеры стремились к «победе над природой» и «освоению пространства» – в итоге на протяжении последних 100 лет средняя температура, в которой приходится жить среднестатистическому жителю, выросла в Канаде на 1,2°С, а в России – упала на 1,0°С (рис. 3.1, с. 38).

С другой, они показывают, что пространственная огромность России также преувеличена: если взять двух случайно выбранных американцев, окажется, что они живут в среднем на расстоянии вдвое большем, чем два случайно выбранных россиянина (с. 51), что объясняется «береговым» распределением населения в США. Поэтому, делают вывод авторы, России не следует грешить на судьбу, а стоит лишь более рационально размещать свои экономические базы: ограничить Drang nach Norden; приближать перерабатывающие предприятия к рынкам сбыта, а не к районам добычи; не строить дороги (неважно, дорогие или дешевые), закрепляющие порочную пространственную ориентацию экономики (с. 54). Замечу: власти сегодня предполагают поступать с точностью до наоборот. Стратегии развития Сибири и Дальнего Востока, принятые российским правительством в 2009–2011 гг., предполагают «завершение освоения Севера», не законченное в советские времена. «Стратегическим приоритетом, – читаем мы, – является создание государством устойчивых предпосылок вовлечения в экономический оборот минеральных и биологических ресурсов морей Северного Ледовитого океана, полярных и приполярных районов Сибири». Правительство намерено начать «строительство Северо-Сибирской железнодорожной магистрали и железной дороги «Баренцкомур», а также железных дорог Беркакит–Якутск и Якутск–Мома–Магадан и далее до Чукотки «с последующим соединением ее с железнодорожной сетью […] Северной Америки». Вот уж действительно – мосты (точнее – туннели) в никуда, учитывая тот факт, что Россия не входит в число даже первых 20 внешнеторговых партнеров Аляски.

«Провокационные» замечания Гэдди и Икеса не ограничиваются анализом инвестиционной ситуации. Авторы утверждают, что модернизация России на пути традиционной индустриализации в принципе невозможна. Сегодня, когда страна богатеет за счет роста цен на ресурсы, экономические пропорции невероятно искажены. Темпы роста обманчивы – они отражают ценовые факторы, хотя в той же нефтянке нет реального роста производительности и объемов добычи (с. 3). Обманчивы и масштабы благосостояния, хотя власти настаивают, что подушевой валовый продукт в России превышает сегодня 21 тыс. долл., Клифф Гэдди и Барри Икес правильно указывают, что условием модернизации выступает не только изменение территориального распределения производительных сил, но и преодоление «ресурсного изобилия, существенно искажающего экономический рост» (с. 4). Если модернизация не решит проблему зависимости экономики от природной ренты, она бессмысленна (там же) – и, более того, может привести к эффекту закрепления противоестественной экономической структуры (сс. 3–4). Это означает лишь одно: авторы уверены в том, что сегодня в России на пути модернизации существует такое количество капканов, что модернизация видится им не только невозможной (с чем я согласен), но и бессмысленной (что принять гораздо сложнее).

В чем заключаются предложения, вытекающие из анализа авторов? Прежде всего они советуют радикально пересмотреть «образ желаемого будущего», не питать иллюзий относительно потенциала модернизации и решить в первоочередном порядке две задачи. Во-первых, сократить бессмысленное разбазаривание ресурсов, выведя часть производств из неразвиваемых территорий или вообще закрыв некоторые предприятия. Из книги запоминаются слова, что проблема не в том, как строить новые предприятия в Новосибирске, а в том, надо ли их там вообще строить, как и мысль о том, что не следует инвестировать в Пермь даже даром доставшиеся деньги (сс. 13 и 57). Во-вторых, нарастить, наконец, объемы добычи энергоносителей и выйти за пределы тех уровней, которые были достигнуты еще в советское время. По мнению авторов, «Россия не должна отходить от нефтяной направленности… так как, принимая во внимание высокую относительную стоимость инвестиций, развитие обрабатывающей промышленности вероятнее всего принесет меньший экономический рост, чем могло бы обеспечить в менее ресурсно-избыточной экономике» (c. 23). Поэтому «России следовало бы смириться с ресурсной зависимостью, предприняв ряд значимых шагов, которые позволят использовать это ее конкурентное преимущество» (c. 98).

Последнее не означает, что «прихвостни американского империализма» советуют России не развиваться – просто они предлагают тот путь, который выглядит наиболее эффективным с экономической точки зрения, понимая, что остальные варианты менее рациональны либо имеют меньше шансов на претворение в жизнь. Авторы настолько категоричны, что настаивают: «Нефтяную и газовую отрасли следовало бы объявить важнейшими стратегическими секторами страны – даже более значимыми, чем обеспечение военной безопасности» (c. 99). Можно и тут видеть заговор, но, думается, рекомендации Гэдди и Икеса не лишены оснований, особенно если учесть, какие средства намерена власть «зарыть» в оборонных предприятиях, не подающих признаков жизни.

Кроме чисто экономических тем, авторы обращаются и к сопутствующим проблемам, активно обсуждаемым в России – в очередной раз для того, чтобы высказать на первый взгляд парадоксальные, но с точки зрения экономиста разумные суждения. Стоит, например, отметить их отношение к демографической тематике, о которой сегодня так часто говорят в верхах. Авторы констатируют очевидный факт: между размерами экономик и численностью населения всегда существует связь – но тут же спрашивают: «А есть ли корреляция между ростом населения и экономическими показателями?» (с. 78). Опыт России последнего десятилетия говорит скорее об обратном. Гэдди и Икес отмечают, что если российское руководство видит свою цель в воссоздании империи по канонам, принятым в XIX веке, его озабоченность проблемами демографии понятна, но если речь идет о повышении темпов роста и благосостояния, то тема явно притянута за уши.

Да, признают авторы, в 1992–2011 гг. Россия понесла тяжелейшие демографические потери (с. 75), но надо иметь в виду как минимум три момента. Во-первых, ситуация стабилизировалась и нового такого же спада не будет – по всему миру скептики пересматривают свои прогнозы численности населения России в сторону повышения (с. 77). Во-вторых, нынешняя ситуация выглядит неплохой – даже depencency ratio существенно сократилось за последние 20 лет (сс. 82, 84), что дает правительству поле для маневра, а не наоборот. Потому совершенствование российской медицины приведет скорее не к ускорению, а к замедлению роста в связи с увеличением пенсионной нагрузки, вследствие чего его «приоритетный» характер экономически неочевиден (с. 89). В-третьих, что особенно важно, нет необходимости заселять заново зауральские территории, ибо население в этих регионах… избыточно. Авторы приводят элементарный расчет, согласно которому население Восточной Сибири и Дальнего Востока, если бы оно было таким же редким, как на Аляске, составляло бы не 15 млн человек, как сейчас, а около 1 миллиона. Аляска, напротив, будь она заселена, как Сибирь, имела бы 13 млн жителей (с. 51) и стала бы в таком случае пятым по численности граждан штатом США (сегодня 47-й). Опять-таки, можно по-разному относиться к мотивам авторов, но основной посыл их рассуждений – надо не наращивать число жителей, а повышать эффективность – выглядит очевидным.

Представляет интерес и оценка экономистами проблем российского образования и качества рабочей силы. По их мнению, в России доминируют примитивные количественные показатели – акцент делается на массовость образования, а не на его качество. В представлении Клиффа Гэдди и Барри Икеса Россия – это «переобразованная» страна (с. 83), в которой делается акцент на преподавании студентам теоретических знаний, зачастую далеких от диктуемых жизнью потребностей (с. 91). Вопрос, на который Россия боится дать ответ, – «что лучше для экономического роста: повысить общий уровень образованности граждан или создать в обществе критическую массу “Сергеев Бринов” (с. 92)»? Между тем американские успехи показывают, насколько критично для обеспечения технологического прогресса сформировать мощное ядро высокообразованных и творчески мыслящих людей (с. 93). При этом авторы прямо обвиняют правящий класс России в том, что он осознанно противится такому ходу событий, не без причин считая, что концентрация креативного класса в крупных городах и увеличение его численности опасно для режима (с. 97). Гэдди и Икес идут даже дальше и говорят о том, что современная российская риторика о «новом заселении» Сибири и реиндустриализации страны обусловлена именно стремлением Владимира Путина перенести акцент с творческой страты на индустриальный рабочий класс и с основных мегаполисов – на региональные промышленные центры (с. 98). Рекомендации авторов прямо противоположны. Нужно стимулировать мобильность рабочей силы, сокращать численность населения старых индустриальных городов, особенно в северных и восточных районах страны (в этом аспекте показательно сравнение американского Дулута и российской Перми – сс. 35–36), делать российское население более образованным и открытым либеральным гуманитарным ценностям.

Общие выводы К. Гэдди и Б. Икеса звучат очень четко и сводятся к следующему: экономика России не выздоровела от притока нефтяных миллиардов – она поражена тем же вирусом неэффективности и гигантомании, который сгубил Советский Союз. Если Россия ввяжется в новое «освоение пространств», она вступит в очередную холодную войну (причем даже в более прямом смысле слова – в войну с холодом), которую наверняка проиграет. «Гонка капиталовложений» в Дальний Восток и Север будет в 2010-х годах для России еще более губительной, чем «гонка вооружений» для СССР в 1970–1980-е годы (с. 31). России следует вместо воспроизведения советского опыта сосредоточиться на том, чтобы стать эффективной энергетической сверхдержавой, потратив большую часть нефтедолларов на изменение дислокации производительных сил, повышение мобильности населения и реформирование системы образования (с. 95). Это – экономически верный путь, но его, как это часто бывают, не любят политики. Потому что политика в России в наши дни – это своего рода шоу, рассчитанное на потребу не слишком взыскательной публики. И именно поэтому здоровые советы останутся невостребованными, а страна продолжит болеть – тяжело, но стремясь не замечать своего недуга.

} Cтр. 1 из 5