Владимир Пряхин: русский мир – это Лев Толстой

16 октября 2014

Егор фон Шуберт - журналист, публицист

Резюме: Больше всего восстановления влияния России боятся сами элиты новых независимых государств, и не потому, что этого хочет Москва, которая как раз наоборот не изъявляет такого желания, а потому что народы этих стран хотят быть ближе к России

Владимир Пряхин – советский и российский дипломат, профессор кафедры мировой политики и международных отношений РГГУ. С 1968 г. работал на различных дипломатических должностях в центральном аппарате МИД СССР и МИД РФ и за рубежом, в Ереване стал первым российским главой Миссии ОБСЕ.

- Владимир Фёдорович, если ретроспективно взглянуть на отечественную внешнюю политику, что, на Ваш взгляд, предопределило обвал, случившийся в декабре 1991 года?

- Если говорить о прошлом, то, безусловно, причиной «катастройки» являлся упор на силу. Мы очень много внимания уделяли наращиванию военно-промышленного потенциала, что и привело к краху СССР, при том, что как ни парадоксально, но никогда в истории и не было столь мощной военной державы.

Но всё делалось в ущерб другим вещам, которые сегодня называются мягкой силой, я же предпочитаю другое название – «идеологическое обоснование ВП». И было достаточно всего одного человека, того же Матиаса Руста (немецкий летчик, приземлившийся на Красной площади весной 1987 г. – Ред.), который пришёл, ткнул пальчиком, и всё это рухнуло в одночасье. Как сказал Виктор Гюго, «ни одна армия не в силах противостоять идее, время которой пришло». А «пришла» тогда как раз идея прав человека. Я не склонен обвинять кого-то персонально в том, что произошло с СССР. Просто так случилось. Мы вышли из Великой Отечественной войны победителями, самой мощной державой, а те люди, которые внесли свой вклад в Победу и оказывали наибольшее влияние на развитие страны, просто продолжали идти тем же путём победителей и дальше, думая, что всё это сработает опять. Не сработало.

- Вы имеете в виду высшее партийное руководство?

- Да не только их. Мой собственный дядя Алексей Ефимович Пряхин, который прошёл всю Европу, остался служить в войсках, и для него самым большим разочарованием в жизни было то, что Хрущёв стал сокращать армию. Первый раз на 640 тыс. потом на миллион, два миллиона и т.д. А это ведь был объективно верный шаг в правильном направлении, надо было переориентировать усилия на мирные рельсы, на развитие и поднятие уровня жизни населения, всего чего не хватало простым людям. Космос никуда бы не ушёл, ядерное оружие уже было создано к этому времени, и этого было бы вполне достаточно. Никто нас не тронул бы, мы так рванули эту «Кузькину мать» на Новой Земле, что вместо 50 Мт получились все 70. Весь мир в прямом смысле содрогнулся, и за таким щитом можно было вполне сконцентрироваться на задачах экономического развития. Но эти люди не захотели.

- Вы имеете в виду, что отдельные попытки вырвать страну из военно-мобилизационной модели развития провалились из-за сопротивления самих людей, а не по причине структурных и организационных ошибок и недоработок в самих этих планах?

- Безусловно. Они просто блокировались. Шла борьба за недопущение этого. Я сам стал свидетелем тому, будучи ещё «дипломатическим пацаном». В 1967 г. я переводил в Госкомитете по науке и технике для выставки посвящённой 50-летию революции, и тогда умные люди говорили, что мы уже проигрываем. Тогда это касалось ещё только гонки за Луну. Потому что нужно было вкладывать деньги именно в soft, в новые информационные технологии. А мы, столкнувшись с трудностями, пошли по пути экстенсивного развития.

- Другими словами, в какой-то момент советский ВПК упёрся в невозможность использования плодов той научно-технической революции, которая как раз происходила, и вместо того, чтобы что-то менять в себе, начал просто количественно наращивать старые образцы техники и вооружений?

- Совершенно верно. И это привело сначала к зависимости от нефтяной иглы, а потом и к краху самого государства. Ведь все проблемы простым «открытием крана» не решить, хотя вначале думаете иначе. Сначала покупали зерно, потом чулки, потом игрушки и т.д. Надо было переориентировать общую концепцию развития страны, тем более мы тогда занимали ведущие стартовые позиции по многим новым направлениям, включая станки с программным управлением, суперкомпьютеры и т.д. Но тиражировались все эти технологии уже не у нас, а на Западе.

-А почему всё-таки так и не удалось вырваться из этой «силовой парадигмы»? Такой сильный страх перед новой войной?

- Был и страх перед войной, конечно, вся страна натерпелась такого в эти годы. Люди укрепились во мнении, что рассчитывать нужно в первую очередь на армию и флот. Но никто и не говорит, что силовая компонента не важна, просто нельзя её преувеличивать и впадать в крайности, которые и привели к 1991 году.

Ну и плюс инертность мышления. В Японии после войны, например, получилось по-другому, а они пострадали, в чём-то даже не меньше чем мы. Да, они проиграли войну, и весь их офицерский корпус ВМФ вне зависимости, хотели они того или нет, был отослан в автомобильную промышленность. И эти 30-40-летние люди, квалифицированные специалисты сделали с ней то, что мы видим сегодня. Я помню, мы писали записку о Японии в Политбюро, так они нам вернули нам её с вопросом, а не ошибка ли, что 10 млн автомобильных двигателей в год делают всего несколько человек? Мы им объяснили, что автоматика и кибернетика делают чудеса.

А у нас можно было послать бригадиром в колхоз бывшего капитана-гвардейца, прошедшего войну, у которого очень высокие по местным меркам жизненные стандарты?! Это риторический вопрос. И моего дядю ведь так и не уволили из армии, но Хрущёв для него всё равно так и остался «мерзавцем» на всю жизнь. Я не говорю, что Хрущёв во всём был прав, он много дров наломал и на Кубе и в Западном Берлине, и в Крыму, но в его окружении были здравые люди, которые считали, что надо идти вперёд, а не смотреть назад. А наша задача и сегодня в этом состоит. Вы очень правильно поставили вопрос, ведь нам нужна ретроспектива не для того, чтобы выяснить, кто прав, а кто виноват, а чтобы выработать правильное решение на будущее. Уроки надо извлекать из своего прошлого, вот и всё.

- Чем глубже смотреть в прошлое, тем дальше видеть будущее… Формула в китайском духе.

- Конечно! Видеть будущее и давать реальные решения. России не нужно мировое господство, военные базы в Латинской Америке или где-то ещё. России нужно, чтобы её уважали и слушали, чтобы она была равноправным членом международного сообщества с глобальной ответственностью. Потому что размер её территории обязывает к этому. Россия не претендует ни на какое глобальное лидерство, кроме лидерства в соблюдении международного права, чтобы никто не применял силу в обход СБ ООН. Нужно, чтобы мы были тем, кем мы есть – восточным крылом европейской цивилизации, западным крылом которой являются США. И эта парадигма устраивает всех.

- Неужели американцы это понимают? Мне кажется у них иной взгляд на место России.

- Это так и есть. Но американцы не смогут и дальше навязывать своей взгляд на Россию Европе. Кризис на Украине имеет европейское значение в том смысле, что отдельные страны и Брюссель в целом начинают понимать, что не всё у них с Вашингтоном общее, что у них есть и собственные интересы. Вместе с Россией европейцы становятся достойны своего великого исторического прошлого. Как мне сказал один американский дипломат, главная проблема Америки в отношении Старого Света в том, что в Вашингтоне так и не осознали, что не только Франция, Англия или Германия, но и Португалия, Голландия и даже Дания с Венгрией были великими державами и даже сверхдержавами. Их нельзя просто так затолкать в обоз дяди Сэма, диктуя, что делать.

Великая Европа, как сказал Коль, невозможна без России. Москва же не может ей угрожать, хотя бы потому, что по общим военным возможностям страны ЕС в 8 раз превосходят Россию, а о ядерном шантаже просто глупо говорить. Как говорил генерал Ивашов, «ядерные зубы ближнего боя» никто обнажать не собирается. Это нас самих перед ними может обезопасить, но не наоборот.

- Вы упомянули чрезмерный упор на силу, а можете сказать, когда была пройдена точка невозврата? Проигрыш в космической гонке за Луну?

- Проигрыш Лунной гонки был сигналом. Именно в эти годы и месяцы, а для меня дни очень много решалось. Я помню спустя полгода после октябрьского пленума 1964 г., на котором сняли Хрущёва, мы праздновали 20-летие Победы. На торжественном заседании выступал Брежнев с докладом. И в нём была фраза о том, что «после вероломного нападения страна перестроилась, был создан Государственный комитет обороны, который возглавил Сталин». Я помню одно: после слова «Сталин» зал встал, и начались овации, Брежнев был неподдельно удивлен, это было видно. А встали как раз эти 50-летние, которые управляли страной. В этих аплодисментах они выразили то, что им не были нужны косыгинские реформы, какие-то новинки, они и так сильны, будем давить тем, что имеем.

А потом наступил застой на 18 лет, когда делали то, что и так умели, а то, что было сложнее, не только в экономике, но и в политике, я имею в виду, в первую очередь, новую национальную политику, всеми силами избегали. Хотели зафиксировать в новой конституции принцип территориальной целостности СССР. Сам Брежнев еще в бытность председателем Президиума ВС СССР пришёл с этим на заседание комиссии, которая работала над текстом. Но…эмоциональное желание не было подкреплено реалистичной новаторской политикой. Комиссия так и проработала 10 лет, мало что изменив в сталинской конституции 1936 г.

Единую территориально-интегрированную схему Союза нельзя было создавать методами ассимиляции. А население, к сожалению, было настроено в значительной степени консервативно и шовинистически. Когда, например, Хрущёв приехал в Ригу, то ему как обычно передали письма трудящихся. Он, увидев этот мешок, воскликнул: «Опять жильё!». Нет, оказалось, что язык. Не хотели русские учить латышский. А что в этом плохого? Ведь если бы русские в Латвии в 1991 г. говорили по-латышски, разве были бы проблемы с «фиолетовыми» паспортами неграждан? Никто тогда бы не оттолкнул их от избирательных урн. Эта та же самая ментальная и социальная инертность. Всё это тоже привело к развалу СССР, и мы только сейчас начинаем приходить в себя от последствий тех решений. Самое главное – это извлечь уроки из нашего прошлого и не повторять тех же ошибок. А люди не любят неудобную правду, вот в чём проблема.

- Мы начали говорить о тех колоссальных технологических изменениях, которые уже произошли, и происходят, а как они влияют на дипломатию?

- Все эти вещи, прежде всего, облегчили коммуникации, условия общения и переговоры. Хотя должен сказать, что в России это менее заметно. Хотя мы окружены компьютерами, но, между нами говоря, в российском МИДе до сих пор есть люди, которые с интернетом не в ладах. Точно так же как русский МИД был последним ведомством, которое перешло на пишущие машинки. Я работал в международных организациях, где доминируют западники, так там бумаг вообще нет. Всё в электронном виде, абсолютно безбумажный документооборот – это колоссальный прогресс. Но это по форме, а по содержанию информация стала общедоступной. Сегодня быть дипломатом, с одной стороны, очень просто, у тебя есть все данные, которые ещё 30 лет назад были только у глав государств, но, с другой стороны, время для анализа и подготовки верных решений сократилось на порядок, а в этом и состоит главная задача дипломата. Кроме того, он и сам теперь весь открыт.

- А насколько открытость вредит переговорам, ведь конфиденциальность - одно из ключевых условий? А сегодня, когда все эти орды журналистов, утечки, дипломаты находятся под колоссальным давлением, как они справляются?

- Эта чрезмерная открытость, конечно, хороша, но и очень вредит одновременно. Понимаете, дипломатия по определению не может и не должна быть такой открытой, условия конфиденциальности страшно осложнились. Сегодня, чтобы дать инструкцию главе делегации, министр должен его буквально отбить у журналистов, затолкать в угол и на ухо прошептать указания. И так только они вдвоём будут это знать, а не вся делегация. Да еще «дезу» какую-нибудь хорошо подкинуть, чтобы ввести в заблуждение оппонента. А после этого переливают из пустого в порожнее, пока не истечет лимит времени. Тогда в цейтноте и наступает час истины, когда стороны раскрывают карты.

Вот тут в советские времена западники нас часто переигрывали, потому что они мастера импровизации, у них инструкции намного гибче, чем у нас. За счёт более гибких инструкций, они многие вещи могут принимать ad referendum, на свой страх и риск. А наши дипломаты были вынуждены всегда звонить в Москву. А наши так рисковать не любят и не могут. Как в анекдоте: «Мы связались с Москвой и берём это на себя». Это  типичный «советский» стиль ведения переговоров. Но, к счастью, современная техника даёт выход и из этой ситуации, сегодня с Москвой связаться стало гораздо легче. Ну и угроза утечек действует на нервы.

- Один личный вопрос. В 1977 г. вы защитили первую в СССР диссертацию о многополярном мире, это действительно так? Вы не могли бы рассказать, каково это было тогда?

- У меня есть один недостаток – стремление мыслить глобально. Когда я был в 9 классе в 1959 г., у нас в городе один полковник из ЛенВО прочитал лекцию о международном положении, сказав, что мир становится полицентричным. Меня это страшно заинтересовало, и это стало одним из мотивов того, почему я поступил в МГИМО. Там мне осуждающе сказали, что я тяготею к глобальным проблемам, и лучше было бы продолжать мою венгерскую специализацию, будет хлеб на всю жизнь. И с бытовой точки зрения они действительно были правы. Но я хотел разобраться в мультиполярности, хотя тогда на кафедре тему утвердили как «критика буржуазных концепций многополярности». Конечный вывод был таков, многополярность – это всё от лукавого, что существует «естественное» деление мироустройства по классовому принципу. Оно и определяет двоичную структуру системы международных отношений.

- А вы сами в это верили?

- Мне тогда было 33 года, я ничего ещё в этом деле не понимал, как и люди вокруг меня. Я лишь видел объективные процессы, из-за которых уже нельзя было считать, что раз СССР и США решили, то всё «будет путём». Как любил говорить Хрущёв, «если мы с американцами договоримся, то Люксембург нам не помешает». А вот и помешает, потому что там такие деньги лежат в банках, что диву даёшься. Да и самому СССР каких трудов стоило даже с венграми разговаривать по проблемам Ближнего Востока, например. Мультиполярность уже тогда была реальна, но на высшем уровне все это игнорировалось. Официальная наука мыслила в рамках легенды о «третьем этапе общего кризиса капитализма», который все не завершался. Зато свершилась великая информационно-коммуникационная революция, которую как-то никто не заметил. В итоге закончился сам Советский Союз.

- Вы работали представителем ОБСЕ в Армении и Таджикистане. Эффективно ли России удалось разрешить кризисы на постсоветском пространстве?

- Ну, во-первых, в основе всех этих кризисов был развал СССР. В национальной политике были изъяны и они сказались. Мы бы ничего не потеряли, если бы сознательно строили новую страну на базе новой исторической общности. Она и так была создана эта общность,  и существует до сих пор, хотя самой страны уже нет. И это признают даже иностранцы. Мне один турецкий дипломат признался, что азербайджанцы, хотя и тюрки, «гораздо ближе к вам, чем к нам». В СССР чрезмерное внимание уделялось борьбе с местным национализмом и почти ничего не делалось с великорусским шовинизмом, который тоже был. А он вызывал отторжение и подпитывал, в том числе, и локальный национализм.

Мы как великая нация не замечаем вещей, которые могут очень ранить национальное самолюбие малых народов. Это тем более обидно, что по существу мы очень много сделали для развития национальных культур в республиках СССР. Судоплатов, сам наполовину украинец, писал в мемуарах, что независимая Украина была создана за 70 советской власти, когда развивались по-настоящему национальные системы образования и культуры. Но на бытовом уровне действия часто были неадекватны, в первую очередь это касалось изучения языка. Интердвижения в защиту Союза не удалось активно использовать именно потому, что они не опирались на местную национальную почву.

- А Запад абстрагировался от этих конфликтов?

- Они были ошарашены в 1991 году. Никто не мог представить, что эта великая держава сама развалится. Американцы просто не понимали, что произошло. Западные спецслужбы, по словам советолога Одри Алтстадта, знали, как хрустит каждая половица в Кремле, но полностью игнорировали в своей работе национальные республики. Это конечно преувеличение, но суть верна. А когда развал случился, то для них приоритетом стала необратимость этого процесса, недопущение нового объединения. И конфликты им в этом не очень мешали. Скорее, наоборот. Поэтому они и отдали всё на откуп России. В условиях, когда мнение госдепа и Спасо-хауса при принятии решений в Москве имело подчас решающее значение, были даже западники, которые искренне хотели помочь России материально в миротворческой деятельности. Но в 1993 году это всё закончилось.

- И, тем не менее, конфликты удалось погасить. Можно ли считать это достижением российской внешней политики 1990-х?

- Я думаю да, но я бы сказал, что это было достижением всего международного сообщества. Не надо рисовать Запад исключительно в чёрном цвете. Сноуден – не исключительный феномен, а отражение определенной тенденции в западном политическом мышлении, которое я бы назвал не русофильским, но реалистическим. Мне повезло, я работал с этими людьми. Помню, позарез нужен был миллион «зеленых» на проект по утилизации компонентов ракетных топлив наших зенитных ракет. Их почти 1000 тонн была в Армении на нашей бывшей базе. Колоссальная экологическая угроза. А грузинами была разработана чудная технология её переработки в норвежскую селитру, было такое удобрение. Сама установка стоила 1 млн долларов, наш МИД таких денег естественно и не мог дать, и я пошёл к американскому послу в Ереване, мы были знакомы ещё по службе в Вене. Он мне сказал, что всё это классно, но есть Конгресс. А у того два мнения. Во-первых, ОБСЕ должна заниматься только правами человека, а, во-вторых, где гарантии того, что это всё не разворуют. Я сказал, что права человека надо защищать, но это тоже невозможно делать на голом месте, нужен авторитет, люди должны видеть, что мы что-то делаем. А насчёт разворовывания, так я больше Конгресса заинтересован, чтобы этого не произошло. Раз дают деньги, пусть пришлют своего accountant’а (бухгалтера). И представьте, американец пробил это решение. У нас была прекрасная интернациональная команда, и я убежден, что любые проблемы можно решить, если объединить людей из разных стран на личном уровне в рамках общего дела. Как об этом мечтал «московский Сократ», сотрудник российского МИДа Николай Федоров.

Россия смогла заморозить эти конфликты. Многие наши коллеги из этих стран не понимают, почему Москва более активно не вмешалась. Но, я думаю, что мы правильно поступили, что не стали влезать в эти конфликты более глубоко. Конечно, у нас были свои интересы. России, например, не нужен был теократический Таджикистан. У нас там были и войска и спецназ, и командир нашей бригады в ответ на вопрос, мог ли бы он взять за две недели Душанбе, над которым к тому времени уже два месяца развивался стилизованный флаг Саудовской Аравии, ответил: «мог бы и за одну ночь». Но потом, подумав, все-таки Афганистан качественно расширил горизонты политического мышления советского офицерства, добавил: «но вот что вы будет делать на следующее утро, когда весь Таджикистан поднимется на священную войну против русских?!». Надо было, чтобы таджики сами это сделали. А кто? Начали искать. Дали бывших советских партийных лизоблюдов, а авторитетом оказался только Сангак Сафаров, человек криминального сообщества города Куляба. Более пророссийски настроенного, честного и политически влиятельного человека просто не было.

России не надо решать чужие проблемы. Пускай сами договариваются между собой, а мы их только поддержим. Раз они теперь самостоятельные государства, пусть берут ответственность на себя. Не надо давать повод говорить о российском вмешательстве, да и нас самих эти страны будут тогда больше ценить.

- Применительно к национальной политике, как идея русского мира может повлиять на нашу ВП на постсоветском пространстве?

- Идея русского мира как идея, прежде всего, культурно-историческая имеет большое будущее. У неё нет политического содержания. Это недруги России ставят знак равенства между понятиями «Русский мир» и «Российская империя». Русский мир – это нечто объединяющее людей там, где есть русские, но отнюдь не только они. Это определённая солидарность, наверное. Плюс некая духовность и нравственные начала. Этого у нас не отнимешь, ведь не случайно называли нашу страну Святой Русью. Я что-то не очень слышал этот эпитет в применении к другим странам. Никакого восстановления «империи», никакого политического содержания. Русский мир это русский пласт мировой интеллектуальной и духовной культуры.

Но у страха глаза велики. Больше всего восстановления влияния России боятся сами элиты новых независимых государств, и не потому, что этого хочет Москва, которая как раз наоборот не изъявляет такого желания, а потому что народы этих стран хотят быть ближе к России. Так что бояться фетиша не надо. Лев Толстой, Петр Чайковский, Николай Федоров, Анна Павлова и Серафим Саровский не угрожают чьей-либо независимости.

} Cтр. 1 из 5