Россия в глобальной политике http://www.globalaffairs.ru/ Самое влиятельное российское периодическое информационно-аналитическое издание, посвященное вопросам международной политики, дипломатии, проблемам экономического и культурного межгосударственного взаимодействия. http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/number/Irredentizm-i-krizis-natcionalnoi-identichnosti-19125 Ирредентизм и кризис национальной идентичности Mon, 30 Oct 2017 12:40:00 +0300 Пока что "русская ирредента" – особенно после 2014 г. – воспринимается окружающим миром как угроза. Нужно попытаться вернуть – насколько это возможно – "русский мир" в сферу культурную, неагрессивную, конструктивную. – Одной из самых серьезных угроз международной безопасности сегодня многие – и вы в том числе – называют ирредентизм. В чем его опасность? – Опасен не столько ирредентизм сам по себе, сколько его определенный извод, подразумевающий насильственный передел границ. Это опасность для всех – тот же русский ирредентизм может быть опасен и для России, и для окружающего мира. Не любой, правда, ирредентизм несет такую опасность.   – Разве не любое ирредентистское движение допускает возможность объединения соотечественников за счет присоединения чужих территорий? – Давайте сразу определим, что такое ирредентизм и какие с ним могут быть связаны опасности. Для начала – краткий исторический экскурс. Сам термин возник в XIX в. для обозначения итальянского национального движения, которое стремилось "освободить" земли, заселенные, как оно считало, итальянцами, от власти Австрийской империи. В это же время – середина XIX в. – появился немецкий ирредентизм, который хотел "освободить" немецкие земли. Можно сказать, что и на Балканах тогда же были распространены такие идеологии и движения. Суть ирредентизма – идея о том, что люди, принадлежащие к одному народу, должны жить в одном государстве. А если мы уже объединились в пределах своего государства, а кто-то остался за его пределами, то они от этого страдают и их надо спасать. Ирредентизм становится политической практикой, то есть общественным движением, подкрепленным определенной силой. Опорой этой силе служит государство – в Италии это Пьемонт, в Германии – Пруссия. И в нарративе, доминирующем после победы ирредентизма, это движение встречает поддержку всех других людей, которые должны стать частью этой будущей нации.   – Но эта поддержка не всеобъемлющая? – Конечно. При ближайшем рассмотрении оказывается, что не все итальянцы хотели, чтобы их спасали. Но тогда они еще даже и не знали, что они итальянцы. Далеко не все немцы хотели, чтобы их спасала Пруссия. Это – один из источников потенциальных проблем, связанных с ирредентизмом.   – Какие еще политические проявления ирредентизма заслуживают внимания? – Как у практически любой политической практики, у ирредентизма есть своя идеология, в основе которой – национализм. И ХХ век, и XXI-й предлагают достаточно примеров реализации такой идеологии. Некоторые – трагические, некоторые – достаточно цивилизованные. Скажем, идеология Третьего рейха была безусловно ирредентистской. Одно из ключевых ее положений – объединение всех немцев. Послевоенная Федеративная Республика Германия также была ирредентистской, потому что она не признавала разделение Германии на два государства и хотела, чтобы эти два государства стали одним. Это тоже ирредентизм. Разница в том, что некоторые ирредентистские идеологии и движения, во-первых, полагаются преимущественно на военную силу, а во-вторых, претендуют на поглощение – или освобождение – не целых государств, а их частей. Вот сегодняшний Китай – безусловно, ирредентистский. По сути, концепция "Большого Китая" предполагает, что все государства, бывшие некогда частью большого Китая, должны слиться с родиной-матерью. Подразумевается, что Гонконг, Макао, Тайвань – это части Китая и должны стать официально частью Китая. Это – претензия на включение в состав Китая целых государств. При этом на Малайзию (где китайцы составляют до 24% населения, или почти 7 млн, и подвергаются очевидной дискриминации) целиком или на спасение этнических китайцев на каких-то ее отдельных территориях Китай не претендует. Поэтому, если вопрос об объединении Западной и Восточной Германии, Китая и Тайваня, России и Белоруссии – это предмет для долгих переговоров, возможного соглашения, но необязательно casus belli. А если ирредентизм хочет отторгнуть Судеты у Чехословакии, Эльзас у Франции и так далее, то тут никакое соглашение невозможно.   – А если у такого движения нет "опорного" государства? Вот, например, курдское движение похоже на итальянскую ирреденту? – Хороший вопрос. На итальянцев не похоже. У итальянцев своего национального государства не было, но у них был Пьемонт. В этом смысле у курдов никакой опоры нет. Но, конечно, идеология движения курдов – ирредентистская. Представим, что курды в какой-то момент получат, скажем, в Сирии свою автономию. Это будет означать, что они сразу одну из ключевых задач своего новообретенного квазигосударства будут видеть в том, чтобы подготовить дальнейшее объединение курдов и получение ими полноценного национального государства. В этом и состоит весь ужас ситуации для турок, которые понимают, что существование Турции в нынешних границах несовместимо с существованием сильного курдского ирредентизма. Это ситуация, в которой – увы – смешно ставить вопрос о том, как должно быть по справедливости, потому что в такой ситуации справедливого для обеих сторон решения быть не может.   – В этом, наверное, и заключается парадокс ирредентизма: один из его движителей – желание справедливости, но в рамках ирредентизма справедливости для всех не бывает? – Приоритетом ирредентистского движения является благо людей, принадлежащих твоей нации, справедливость для них. В рамках такого понимания справедливости в жертву благополучия своей нации вполне справедливо принести какое-то количество людей, принадлежащих другой – ведь их придется так или иначе удалить с той территории, которая станет нашей. Это особая логика, иная оптика. В такой ситуации "справедливости для всех", справедливости в привычном понимании не бывает. Если освободиться от оптики ирредентизма, то действует иной критерий: во сколько человеческих жизней обойдется реализация того или иного сценария – чем меньше, тем он более справедлив, вне зависимости от того, получит или не получит это национальное стремление удовлетворение.   – Есть ли какие-то особенности у русского ирредентизма? – При переносе на российскую почву получается так: когда мы говорим, что Белоруссия и Россия – это единое государство и что на самом деле это единый народ и так далее – это ирредентизм. Но этот ирредентизм не обязательно ведет (или даже вовсе не ведет) к насилию и к обострению ситуации, потому что это претензия на объединение двух государств. Или на поглощение одним большим государством другого, небольшого. При этом мы говорим о том, что такое возможно только в том случае, если граждане Белоруссии на референдуме захотят такого решения вопроса. И только в этом случае мы можем говорить об объединении. Но если мы говорим, что у нас есть беззащитное русское меньшинство в Казахстане и поэтому Северный Казахстан нужно отделить от остального Казахстана и присоединить к России, это – casus belli. Ведь мы вряд ли можем рассчитывать на понимание такой позиции со стороны другого государства – будь то Казахстан или Украина.   – Можно ли рассматривать идею возвращения соотечественников без присоединения территорий как ирредентистскую? – При желании можно. Но все-таки ирредентизм, как правило, связан с присоединением территорий. Можно сказать, что возвращение соотечественников без присоединения территорий – это своего рода альтернатива ирредентизму. Исходный посыл общий с ирредентизмом: мы – разделенная нация. А вот способ решения этой проблемы отличается – воссоединение достигается за счет приглашения, приема у себя всех тех, кому неуютно за пределами нашего отечества. Тем более что в России никому не придет в голову сказать, что у нас маловато земли и мы не можем разместить всех тех русских, которые оказались за рубежом. Такой была позиция Германии после Второй мировой войны: мы принимаем к себе всех немцев, которым неуютно за пределами Германии. И в этой части у немцев нам бы стоило поучиться.   – Но в чем же тогда угроза русского ирредентизма? – В том, в частности, что мы ставим в центр русской идентичности понятие разделенной нации в сочетании с очень мощной идентичностью великой державы. А великая держава решает проблемы справедливости – так, как она ее понимает – в том числе (или даже зачастую) не пацифистским путем, но военной силой. Опасность запустить ирредентизм по немецким образцам 30-х годов ХХ века вполне реальна.   – То есть начать территориальную экспансию? Ведь именно этого – явно или неявно – опасаются в Европе (кто-то прямо артикулирует такие опасения, кто-то спекулирует на них, но они существуют). – Территориальная экспансия может быть мотивирована не только ирредентизмом: нам нужно побольше черных колониальных подданных, потому что там у них хорошо растет кофе, они хорошо работают на плантациях, а мы любим кофе, а что сами не выпьем – другим продадим. Это же тоже своего рода идеология. Но это не ирредентизм. В случае с Россией на почве ирредентизма все опасности, проистекающие из мощной идентичности великой державы и из имперского наследия, которое искушает рассматривать современные границы как "случайные" и "несправедливые", сочетаются, сливаются воедино с национализмом. И это очень опасная смесь.   – Происходит своего рода отрицательная синергия, когда один фактор подпитывает и подстегивает другой? – Да, здесь вполне можно говорить об отрицательной синергии. Когда такие устремления становятся важной частью идеологии, несущим элементом конструкции идентичности, то в некий момент можно просто потерять контроль над ними.   – Как складывается такая идеология, кто ее "запускает"? Это "народное творчество" или этим занимаются какие-то специально обученные люди? – Возьмем конкретный, реальный пример. Если я правильно помню, в 2007 году, сразу после мюнхенской речи во время какой-то встречи Путина с народом, Дмитрий Киселев, бывший тогда еще просто журналистом, сказал что-то вроде: "Владимир Владимирович, а не пора ли нам в конце концов честно и прямо объявить себя разделенной нацией?". Путин на это ответил: "Ну, давайте не будем делать таких уж совсем резких шагов". Скорее всего, этот вопрос был согласован. Итак, у нас есть Киселев – заметная медийная фигура с определенным весом в обществе (через этот вопрос он, возможно, впоследствии стал еще более важным игроком в этой сфере); у нас есть первая персона, которая приняла этот вопрос, но ответила на него уклончиво. Не в том смысле, что перестаньте говорить глупости, такая постановка вопроса очень опасна и контрпродуктивна, а в том смысле, что не надо тут нагнетать, мы-то, конечно, понимаем, что да, разделенная, но не надо об этом громко говорить. То есть дан некий поощрительный сигнал. И есть колоссальное количество людей, воспринявших это очень близко к сердцу. Иногда эти люди приходят к подобным идеям через очень болезненный личный опыт разделения – те, кто жил, допустим, в Средней Азии, вынуждены были переселяться в Россию, часто потеряв все, что имели, с которыми обходились далеко не лучшим образом, и которые не получили защиты от России. К подобным мыслям могут приходить и по-другому. Эти ощущения могут выработать в себе, скажем, какие-нибудь реконструкторы, которые, как потом оказалось, могут много чего реконструировать, как тот же Гиркин. Проблема разделенности нации очень многофакторна, многогранна. Далеко не везде с русскими обходятся хорошо. Но это не значит, что продуктивным ответом на такое отношение может быть ирредентизм "с оружием в руках". При этом очевидным образом присоединение Крыма объяснялось в том числе и ирредентистскими соображениями…   – Едва ли не исключительно ирредентистскими… – Нет, не исключительно. Было и геополитическое объяснение – приплывут американцы и поставят свои корабли – и тут уж не важно, кто живет в Крыму. Тут важно, что там не должны стоять американские корабли, а должен стоять наш флот. Было и "процедурно-юридическое" объяснение – жители Крыма вне зависимости от национальной идентичности захотели присоединиться к России и высказали свое желание на референдуме. Это не ирредентизм: если, допустим, казахи захотят присоединиться к России и проведут референдум на эту тему?   – Какая-то из областей Казахстана? – Да нет, просто казахи или киргизы. Это демократическое волеизъявление группы людей, которые захотели присоединиться к России. Вопрос – почему Россия откликнулась? Только ли потому, что она уважает демократическое волеизъявление определенной группы людей или потому, что она считает этих людей своими? Вот тут начинается ирредентизм. Но так или иначе очевидно, что присутствие ирредентизма и в публичной сфере, и в нашей политике очень заметно, очень серьезно. Хотя мы не можем сказать, что ирредентизм стал стержнем нашей идентификации. Это не так.   – Концепция "русского мира" – это ирредентизм или какая-то параллельная сущность, или одно является символом другого? – У понятия "русский мир" очень много трактовок. Кстати, это не единственная подобная концепция. Есть еще Святая Русь, например. И она для РПЦ даже более значима. Но давайте посмотрим, чем занимается, например, фонд "Русский мир". Культурные вопросы, библиотеки, центры изучения языка, фестивали, научные проекты и т.д. Тем же занимаются немцы в Институте Гёте, французы в своих центрах – побуждение, развитие и поддержание интереса к национальной культуре, искусству и т.д. В этом смысле не обязательно быть этническим русским, чтобы ощущать свою принадлежность к русскому миру. И такое ощущение совершенно не обязательно должно манифестироваться в политике. Политический аспект "русского мира" опять же трактуется по-разному. И эти трактовки меняются со временем. В ноябре 2009 г. патриарх Кирилл произнес большую, практически программную речь о "русском мире". Он говорил о том, что мы должны научиться уважать суверенитет тех государств, которые в большей или меньшей степени принадлежат к "русскому миру", что мы должны избавиться от комплекса "старшего брата", что мы ни в коем случае не должны ничего навязывать, что это должны быть партнерские, уважительные отношения и т.д. Так было. Понятно, что после 2014 г. для таких разговоров места не осталось, но тогда патриарх выступал адвокатом "русского мира" через "мягкую силу". Он часто ездил на Украину, в Белоруссию, в Молдову с пастырскими визитами и говорил: мы принадлежим одной культуре, вере (но не одной церкви, кстати!) и так далее. Понятно, что после 2014 г. те, кто не принимает концепции "русского мира" (и не принимал до 2014 г.), утвердились во мнении, что "русский мир" – это концепция аншлюса.   – У них, похоже, достаточно поводов так говорить. – Да, и мы подкидываем все новые поводы для беспокойства. Вернемся к фонду "Русский мир". Как следует интерпретировать эпизод, когда его председатель Вячеслав Никонов выходит на акцию "Бессмертный полк" с портретом своего деда? Он ведь не просто гражданин, он политическая фигура: председатель этого фонда и депутат. Если ты – председатель "Русского фонда" и выходишь с портретом Молотова, который безусловно и неразрывно ассоциируется с пактом 1939 г., то возникает вопрос, как ты понимаешь свою ответственность как председатель, и как ее понимают те люди, которые тебя назначили на эту должность? Твои отношения с твоим дедом – это личное, но если ты лицо фонда, то возникает вопрос: имеешь ли ты право на подобные жесты?   – Получается, что акт личного почитания предка превращается в жест политический с очень широким контекстом… – И с очень проблематичным подтекстом. И что самое показательное – его никто не одернул. Из чего мы делаем заключение: либо высшее политическое руководство России не придает должного значения тематике "русского мира", либо оно согласно с тем, что эта тематика презентуется публично именно так. Как говорил товарищ Сталин, "оба хуже". Концепция "русского мира", с одной стороны, находится в глубоком кризисе, а с другой стороны, набрала инерцию, укоренилась в общественном сознании. В 2014 г. ситуация резко изменилась, а потом – еще раз. В 2014 г. многие посчитали, что Крым – это начало большого пути, "русская весна", но со временем стало ясно, что это не так. И что необходимо творческое переосмысление, переформулирование концепции "русского мира". Надо понять, что пошло не так, а что – так. Нужно попытаться вернуть – насколько это возможно – "русский мир" в сферу культурную, неагрессивную, конструктивную.   – Если ирредента как таковая – реакция на кризис идентичности, а "русский мир" превращается в чемодан без ручки, который и выбросить жалко, и нести трудно, можно ли говорить, что налицо – кризис российской, русской национальной идентичности? Сейчас активно обсуждают так называемый "закон о российской нации"… – Кризис может быть творческим. Ирредентизм в Италии был реакцией на кризис – и реакцией довольно творческой. Но такое творчество имеет разные стороны. Где-то силой подавляется инакомыслие, где-то придумываются новые интересные символы и т.д. Одна из проблем с нашей идентичностью состояла в том, что в центре коллективной исторической памяти находилась тема Великой Отечественной войны и победы в ней. При этом она была очень сильно окрашена в красные коммунистические цвета, что и было одной из составляющих кризисного конфликта. Страна и общество в целом очень творчески отреагировали на этот кризис. Первым очень интересным предложением была георгиевская ленточка, которая как раз убрала красный цвет. Не случайно, когда ее вводили, коммунисты очень злобствовали. Эта ленточка, лишив символику Победы атрибутов в виде серпа и молота, позволила связать гордость за военную победу с историческими воспоминаниями более раннего периода. И это было очень удачно. Люди за пределами России, чувствовавшие себя частью "русского мира", очень хорошо на это отреагировали. В той же Молдавии, в той же Украине, в той же Прибалтике. Другой символический ответ на этот кризис – "Бессмертный полк". На сегодня эти два ответа превосходно решили эту задачу.   – В России часто гениальные творческие находки негосударственных авторов "национализируются" государством и неизбежно бюрократизируются. – Это так, и это очень плохо. Но если уж продолжать метафору о том, что "русский мир" – это чемодан без ручки… Вы знаете, важно, что внутри этого чемодана. Если внутри – булыжники, которые ничего не стоят, надо просто бросить чемодан. А если внутри что-то, что для тебя ценно – отремонтируй чемодан, приделай ручку. А еще лучше – ручку и колесики. Будет очень удобно. А дальше – чемодан надо открыть и перебрать то, что внутри. Что-то выкинуть за ненадобностью, что-то оставить. По-другому его упаковать. Работать с этой концепцией ("русского мира") сегодня, исходя из желания как-то от нее избавиться, – непродуктивно. Потому что в ней заложены большие ресурсы – в том числе и символические, очень важные и действенные.   – Мы плавно подошли к вопросу о том, что может быть в ирредентизме хорошего. Получается, что ирредента, побуждающая нацию к творчеству – это, видимо, хорошая ирредента? – Ну, эти проблемы не обязательно описывать исключительно через понятие ирреденты. Зададимся вопросом: есть ли самостоятельная ценность в союзе России и Белоруссии? Как его наполнить содержанием? Нужно ли? А если нужно, то – каким? И на каком основании? Отчасти это ирредентистская проблематика, но в целом эта проблематика шире. Это проблематика национализма, идентичности, отношения к прошлому, исторической памяти и еще много чего.   – Когда ставится задача такого масштаба, можно уже говорить о диалоге культур и цивилизаций. – О таком диалоге можно говорить, когда речь с самого начала идет о сотрудничестве и взаимопонимании. Когда, вступая в диалог, вы хотите прежде всего открыться собеседнику и сделать так, чтобы он вас правильно понял. В расчете на то, что он сделает то же самое. А если вы вступаете в переговоры в условиях политического соперничества? Тогда выясняется, что главная ценность и главная привлекательная черта диалога – открытость – становится вашим слабым местом. То, что называют диалогом, на самом деле очень часто не диалог, а дискурсивная конфронтация. Мы вступаем в переговоры в надежде лучше узнать намерения оппонента, как можно меньше сообщив ему о своих. Вступаем в разговор не в поисках точек сближения, а для того, чтобы найти слабые точки конкурента. И по ним нанести удар. Вступаем якобы в диалог, а на самом деле пытаемся навязать наши ценности и нашу интерпретацию оппоненту, если он находится дискурсивно в более слабой позиции. Очень важно понимать, что Украина, Белоруссия в течение веков были и пространством диалога, и пространством такого соперничества. И остаются сегодня.   – В такой ситуации заманчиво увидеть перспективу посредничества. – В 1990-е гг. была очень популярна идея о том, чтобы стать мостом. Все хотели быть мостом. Россия хотела быть мостом между Западом и Востоком. Украина хотела быть мостом между Европой и Россией. Белоруссия тоже. Но постепенно стало понятно, что если отношения между большими объектами (или субъектами) развиваются хорошо, то им мост не нужен. Они входят в прямой контакт и прекрасно обходятся без него. Более того, они испытывают неудобства от того, что между ними лежит что-то с какими-то своими амбициями какого-то моста. Оказалось, что посредник здесь совершенно ни к чему. И потом – как может претендовать на роль посредника тот, кто сам плохо понимает и ту и другую сторону? Россия плохо понимает Китай и плохо понимает Европу – каким образом она может служить посредником? Украина в своей националистической версии плохо понимает Россию и плохо понимает Европу – какой из нее будет мост? Это пространство, так называемый мост, как раз оказывается пространством соревнования и столкновения. И внешние силы борются за контроль над этим пространством. Причем очень часто, если продолжать аллегорию моста, сила, которая чувствует, что теряет контроль, – как учит всякая книга военного искусства – взрывает мост. Поэтому я бы аккуратно пользовался и понятием моста, и понятием диалога. Это поле идеологии и соперничества. К сожалению, сегодня сотрудничество в наших отношениях с теми людьми, которые находятся по другую от нас сторону воображаемых границ "русского мира", многообещающим не выглядит. Наши отношения с Европой, например, очень плохи. И будут плохи еще на протяжении существенного времени. Сейчас важно, отдавая себе во всем этом отчет, не свалиться в противостояние. На сегодня уже неплохо понимать хотя бы то, что мы – не враги. Что альтернатива "либо друзья – либо враги" – ложная. Да, не друзья – но и не враги тоже.   – Очень похоже на те стратагемы, которых давно и довольно успешно придерживается Китай: и не друг, и не враг, а – так… – Да уж. Если уж мы сближаемся с Китаем, то учиться надо прежде всего этому.   – Если речь зашла о Китае – как проявления русского ирредентизма могут сказаться на таких глобальных проектах с участием России и Китая, как тот же "Один пояс, один путь" и т.п.? – Они очень плохо сочетаются – в том случае, если русский ирредентизм становится агрессивным и пишет какие-нибудь ноты в духе Молотова о том, чтобы вернуть Бессарабию или Северный Казахстан. Намерения развивать инфраструктуру, заниматься трансграничными коммуникационными проектами в рамках такой "облачной" инициативы, как тот же "Новый Шелковый путь", очень плохо сочетаются с идеей перекраивания границ. И если русский ирредентизм понимается как идея, в рамках которой нам нужно отнимать какие-то куски каких-то территорий у соседей, то наши претензии на роль поставщика безопасности в Центральной и Средней Азии выглядят не слишком обоснованными.   – В чем же тогда состоит творческий потенциал русского ирредентизма? В нем есть вообще что-то позитивное? – Когда Россия заявляет, что готова взять на себя финансовые и прочие тяготы по снабжению людей, которые чувствуют русскую культуру своей, всем, что касается русской культуры – что ж в этом плохого? Попытавшись пойти дальше, правда, мы сталкиваемся с реальными проблемами. Нужно договариваться с соседями, каким образом поставлять к ним наши книги, фильмы и т.д. Как у них будут работать наши культурные центры. В этой перспективе понятно, например, что весь мирный, связанный с "мягкой силой" инструментарий "русского мира" на Украине уничтожен в рамках современного конфликта. То есть для тех на Украине, кто именно это и видел своей главной задачей, конфликт развивается успешно. Нам следует не просто декларировать, что люди, принадлежащие русской культуре, должны иметь право переселиться к нам, но надо задуматься – на что они будут жить? Они здесь должны получить поддержку как государства, так и общества. Граждане России должны иметь возможность направлять часть своих налогов на эти цели. Можно (и нужно) воспользоваться западным опытом – небольшую часть налогов гражданин имеет право перечислить на счет, допустим, той или иной конфессиональной общности, а та уже решает, на что эти средства использовать. Индивидуально это очень небольшой процент, но в сумме получается прилично. Так же российский гражданин должен иметь возможность сказать, что свои 2% налогов он направляет в фонд, который занимается поддержкой переселения – оплачивает переселенцам съемное социальное жилье, например, на протяжении, допустим, первых трех лет пребывания. Платит за детский сад, чтобы взрослые могли работать. И так далее.   – Программу возвращения соотечественников у нас прикрывают… – Это печально. Прикрывают то, что должно было, наоборот, развиваться как можно интенсивнее. Потому что к переселенцу у нас до сих пор отношение такое: "а ты докажи, что ты нам нужен". А он этого не должен делать. Он просто имеет на это право, потому что он русский. Не в том смысле, что у него папа-мама русские, а в том, что он – русский. Он доказывает свою связь с нашей страной, он показывает, что он знает русский язык, что он для него родной или почти родной, и он говорит: я хочу переселиться. Евреи, которые хотят переселиться в Израиль, не доказывают, что они нужны Израилю – они доказывают, что они евреи. Немцы, которые хотят переселиться в Германию, не доказывают, что они нужны Германии – они доказывают, что они немцы. И никто не говорит в Израиле: извиняемся, у нас тут земли и так мало – притом что у них земли и так мало. Поэтому для России с ее просторами, ее возможностями – и мы даже говорим не о Сибири…   – Да в той же средней полосе земли полно. Пусть приезжают село поднимать! – А почему мы должны отправлять человека, который всю жизнь прожил в городе, в деревню? Туда, откуда уезжают наши люди, привыкшие вроде бы жить в деревне? Это что – эксперимент на выживаемость? Это идиотизм! У нас деревенское население сокращается – оно, кстати, везде сокращается – потому, что идет рост крупных городских агломераций. Если человек приезжает из города, то пусть он едет в город и там находит себе городскую работу. А если человек переезжает из сельской местности, он сам переселится в деревню – если захочет. Это должна быть программа приема людей не по квотам – вот у нас тут не хватает людей с такими-то специальностями, и поэтому мы вас приглашаем. Мы вас приглашаем, потому что вы русские. Мы уже поэтому готовы вас принять, поддержать. Никогда так не бывает, чтобы люди, которые являются частью иммиграции, не начали очень быстро приносить пользу этому своему новому/старому государству. Вот чем надо заниматься. Если ирредентизм в самом широком смысле – стремление "спасти" находящихся за государственными границами членов своего народа, то это – своего рода ирредентизм, но переселенческий. С Алексеем Миллером беседовал Александр Соловьев http://www.globalaffairs.ru/number/Politika-pamyati-po-kievski-19124 Политика памяти по-киевски Mon, 30 Oct 2017 11:50:00 +0300 Выдающийся французский мыслитель и историк религии Эрнест Ренан в своей Сорбоннской лекции (1882) дал определение нации: "Нация – это душа, духовный принцип. Две вещи, которые в действительности являются лишь одной, создают эту душу, этот духовный принцип. Одна относится к прошлому, другая – к настоящему. Одна является совместным обладанием богатым наследием воспоминаний, другая есть актуальное согласие, желание жить вместе, воля продолжать пользоваться доставшимся неразделенным наследством". Несомненно, что две составляющие формирования нации теснейшим образом взаимосвязаны, и важной предпосылкой желания жить вместе оказывается политический менеджмент богатого наследия воспоминаний. Сегодня для обозначения такого менеджмента чаще всего используется термин политика памяти. Ее можно рассматривать как функционирующую систему взаимодействий и коммуникаций различных акторов относительно политического использования прошлого. Иначе говоря, политика памяти ­– один из важнейших инструментов формирования макрополитической идентичности того или иного сообщества. Сложную систему взаимодействий и коммуникаций в рамках политики памяти нельзя редуцировать до линейного процесса нациестроительства на основе использования различных практик коммеморации, преподавания истории и представления исторических сюжетов в популярных медиа и т.д. Все гораздо сложнее, поскольку устремления участников процесса зачастую оказываются разнонаправленными, а в основе их действий могут быть не только идеи сплочения нации, но и гораздо более приземленные задачи укрепления конкретного социально-политического порядка или, напротив, его подрыва. Не остаются в стороне и факторы внешней среды, связанные с позитивным или негативным отношением к макрополитической идентичности другого сообщества. Следует подчеркнуть, что основным драйвером политики памяти в той или иной стране выступают интересы, устремления и действия внутренних сил, направленные на утверждение той или иной трактовки истории. Но на определенном этапе взаимодействий относительно прошлого может резко возрасти роль внешних игроков, способных существенно повлиять на содержание и направленность политики памяти в той или иной стране. Все чаще политика памяти становится предметом межгосударственных интеракций; по этому кругу проблем начинают формировать свою собственную позицию и наднациональные структуры (прежде всего Европейского союза). Расходящиеся траектории европейской политики памяти Проблемы политики памяти неоднократно обсуждались на страницах журнала "Россия в глобальной политике", в частности, в публикациях Алексея Миллера и Ольги Малиновой. Стоит ожидать дальнейшего продолжения дискуссии, поскольку политика памяти отдельных сообществ способна выступать фактором динамики конфликтов как внутри отдельных стран, так и на международном уровне. С помощью политики памяти конфликты можно разжигать, но можно превратить ее и в инструмент постконфликтного урегулирования. Строго говоря, политика памяти в странах послевоенной Западной Европы внесла важнейший вклад в переработку трагического опыта Второй мировой войны, преступлений нацистского режима и формирования на этой основе консолидирующего исторического нарратива. Как убедительно показала Алейда Ассман, Холокост стал базовым элементом европейской политики памяти. В основе такого подхода – понимание уникальности Холокоста как главной европейской трагедии XX века, осознание коллективной вины и ответственности всех народов Европы за эту трагедию. Коллективная ответственность европейцев опиралась на понимание того, что в Холокост была вовлечена не только нацистская Германия и ее союзники, но также население оккупированных территорий. Холокост стал нитью, связывающей общеевропейский исторический нарратив XX века. Ключевая роль Холокоста в политике памяти Европы и в целом Запада получила институциональное воплощение в таких структурах, как Международный альянс памяти Холокоста, Всемирный форум памяти Холокоста и т.д. Холокост постепенно становился ключевым элементом политики памяти в странах Западной Европы с 1970-х – 1980-х гг., и с начала 2000-х гг. он прочно закрепился в общеевропейских коммеморативных практиках. Закрепление за Холокостом центральной роли в европейской политике памяти совпало с постепенным присоединением к Евросоюзу многих бывших социалистических стран Центральной и Восточной Европы. Коммеморация Холокоста фактически стала одним из требований к новым членам ЕС, маркером принадлежности к "европейской семье" и приверженности "европейским ценностям". Однако для политических элит стран Центральной и Восточной Европы такая политика памяти оказалась дискомфортной. В частности, это вызвано тем, что зачастую связанные с нацистской Германией и причастные к Холокосту местные акторы после войны сформировали ядро антисоветского сопротивления и теперь прославляются в качестве национальных героев. Особенно это относится к странам Балтии. В результате, став полноправными членами ЕС, эти государства только поверхностно приняли повестку европейской политики памяти, сфокусированную на Холокосте. Одновременно они начали продвигать на европейской арене собственную политику памяти, представляющую эти страны как жертвы и коммунизма, и – в меньшей мере – нацизма. Заручившись поддержкой некоторых видных западноевропейских политиков и интеллектуалов, новые члены единой Европы значительно преуспели в этом направлении. Постепенно отходя от центрального значения общеевропейской ответственности за геноцид евреев и акцентируя линию на самовиктимизацию, перенося ответственность на внешние тоталитарные силы, они заложили основу для новых конфликтов и даже для "войн памяти". Декларации Европейского парламента и Парламентской ассамблеи ОБСЕ, принятые в 2009 г., можно интерпретировать как победу новой версии политики памяти. Обе резолюции упоминали уникальность Холокоста и не уравнивали напрямую коммунизм и нацизм. Тем не менее общая смена акцентов уже тогда была очевидна. В настоящее время можно говорить и о более долгосрочных последствиях такого сдвига в европейской политике памяти. Расширение Европейского союза в 2004 г., по сути, похоронило надежды на то, что консенсус относительно прошлого может стать фактором дальнейшей консолидации Евросоюза. Как верно отметил Алексей Миллер, "политика памяти, и, шире, культура памяти оказались не клеем, а растворителем, который разъедает единство ЕС". Разъединяющая роль актуальной версии политики памяти могла игнорироваться до тех пор, пока сам Евросоюз рассматривался как уникальный пример успешного интеграционного проекта. Но теперь это уже далеко не так. После "Брекзита" неизбежной становится масштабная перегруппировка сил в ЕС, причем наиболее вероятный ее сценарий (несмотря на заверения Жана-Клода Юнкера и других еврократов) – "Европа разных скоростей". И вот здесь-то можно ожидать, что политика памяти станет весьма эффективным инструментом дивергенции. Однако и это еще не все. Центрально- и восточноевропейские механизмы коллективной памяти, "подмявшие" под себя европейскую политику памяти, при их распространении на страны постсоветского пространства порождают напряженность, вступая в конфликт как с конструируемой в России макрополитической идентичностью, так и с идентичностями, восходящими к советскому времени. Динамику украинского кризиса, особенно такие его стадии, как отделение Крыма и провозглашение "народных республик" на востоке Украины, невозможно адекватно реконструировать без учета этого клинча идентичностей. Дальнейшее развитие событий на территории Украины, подконтрольной киевским властям, также необходимо рассматривать в контексте этого конфликта идентичностей, который сегодня лишь кажется подавленным. Украинские исторические нарративы В независимой Украине конкурируют между собой два основных исторических нарратива. В научном отношении оба подхода так или иначе опираются на трактовки истории Украины, представленные главным образом в трудах Михаила Грушевского и его последователей. В то же время современные интерпретации характеризуются реверсивностью, подстраиванием исторического материала под реалии постсоветской Украины ("украинизация" истории Киевской Руси – один из множества примеров), подчеркиванием украинской особости даже применительно к тем периодам, когда Украина входила в состав Российской империи и Советского Союза. Более радикальный нарратив можно назвать националистическим. Он прослеживает телеологическое движение украинского народа к собственной государственности и основан на героизации борцов за ее независимость и развитие. Также подчеркивается статус украинского народа как жертвы внешних сил, особенно "России–СССР". Соответственно, в рамках этих представлений негативно воспринимается советский период Украины и восхваляются борцы с ним. Лавры героев достаются ОУН-УПА как антисоветским борцам за украинское государство. Однако причастность этих групп к Холокосту и антипольским акциям преимущественно замалчивается или даже отрицается. Необходимо отметить, что такой взгляд активно поддерживается украинской диаспорой, роль которой в украинской исторической политике весьма значительна. Оппоненты подобной линии также придерживаются многих элементов национального нарратива, особенно в отношении истории страны до XX века. Советский период они оценивают не столь отрицательно. Например, Голодомор занимает важное место, однако он не подается как геноцид украинского народа. Негативно воспринимается радикальный национализм, особенно ОУН-УПА. Используются советско-ностальгические чувства части населения Украины. Своеобразной квинтэссенцией можно считать книгу бывшего президента Леонида Кучмы с красноречивым названием "Украина – не Россия". Различия в культурах памяти Украины, несомненно, имеют региональное измерение, которое сохранилось даже после 2014 года. Правда, вместо упрощенного деления на Запад и Восток необходимо рассматривать гораздо более нюансированную картину политико-географического и социокультурного ландшафта. "Україна – це Європа" как лейтмотив политики памяти В различных версиях украинской политики памяти в разных пропорциях и вариациях присутствовали мотивы как дистанцирования от России, так и исторически "предначертанного" европейского пути (даже при том, что и в радикально-националистической версии присутствуют ноты недоверия к европейскому Западу). По-настоящему мощный импульс "европеизация" украинской политики памяти получила после "оранжевой революции", когда курс на евроинтеграцию вошел в число политических приоритетов Киева. Впоследствии даже политические силы и лидеры, приходившие к власти с пророссийскими лозунгами или же воспринимаемые как лояльные Москве, продолжали дрейф в сторону Европы. В свою очередь, Евросоюз пытался все более активно поддерживать проевропейские устремления на Украине, в Молдавии и других странах постсоветского пространства. В 2009 г. Брюссель запустил программу Восточного партнерства, целью которой провозглашались более тесное сотрудничество с государствами-участниками и постепенное приближение их к европейским нормам и ценностям. Программа должна была активизировать ранее начавшиеся институциональные преобразования, призванные приблизить эти страны к европейским стандартам демократии, политического управления и рыночной экономики. Своеобразной промежуточной кульминацией этой политики стало подписание в последние годы соглашений об ассоциации ЕС с Украиной, Молдавией и Грузией, а также введение безвизового режима. Тем не менее остается вопрос – в какой мере решения Брюсселя обусловлены реальными успехами этих государств в реформах, а в какой – обострившимся геополитическим противостоянием с Россией. Достижения Украины, как и Молдавии, в процессах демократизации, развития свободного рынка, социальных программ и инфраструктуры вызывают значительную критику. Однако процесс евроинтеграции не сводился только к реализации или зачастую имитации политических и экономических преобразований. Одним из негласных требований Брюсселя к стремящимся к евроинтеграции постсоветским государствам было принятие норм европейской политики памяти. Выполнение этих условий рассматривалось как входной билет в "европейскую семью". Для сменявших друг друга после "оранжевой революции" киевских властей соблюдение общих правил европейской политики памяти становилось необходимостью. В то же время у них появилась возможность использовать европейскую политику памяти в своих целях. Постепенное формирование двух противоречащих друг другу тенденций европейской политики памяти предоставило Украине возможности для маневра. И власть, и оппозиция пытались использовать ключевые мотивы европейской политики памяти в борьбе с политическими оппонентами. В период президентства Виктора Ющенко украинская историческая политика была четко ориентирована на националистический нарратив, при этом значительно усилилось влияние украинской диаспоры. Ключевыми элементами исторической политики Ющенко стали восхваление и героизация ОУН-УПА и упор на жертвенный нарратив украинской истории в советские годы, с фокусом на Голодомор как геноцид украинского народа. Европейская политика памяти, на тот момент опиравшаяся на тенденцию общеевропейской ответственности, создавала для повестки Ющенко определенные трудности. Стремление Ющенко к героизации ОУН-УПА и широкомасштабная национальная и международная кампания признания Голодомора геноцидом вызвали значительный международный резонанс. Оба эти направления исторической политики Ющенко противоречили европейской тенденции общеевропейской ответственности. Попытки признания Голодомора геноцидом с числом жертв, превышающим Холокост, ставили под сомнение уникальность последнего для европейской истории и укладывались в парадигму поиска многими другими восточноевропейскими государствами своего собственного "геноцида". В свою очередь, героизация ОУН-УПА, известных своим участием в Холокосте, отрицала ответственность местного населения за трагедию. Парадоксальным образом основные элементы исторической политики прозападного президента Ющенко шли вразрез с тенденциями европейской политики памяти в эти годы. Это вызывало недовольство на общеевропейском уровне и в отдельных странах. Неудивительно также, что отношения с Израилем были напряженными. Ющенко не игнорировал Холокост. Скорее, он активно использовал трагедию еврейского народа для продвижения собственной политики. В 2006 г., на 65-ю годовщину трагедии в Бабьем Яре, где нацисты и их местные коллаборанты расстреляли более 30 тыс. евреев, в Киеве прошел Международный форум памяти Холокоста. В своей речи на Форуме Ющенко подчеркивал важность Бабьего Яра как места не только еврейской, но общей трагедии различных этнических групп Украины. Он также опустил вопрос участия украинцев в Холокосте, подчеркнув при этом роль украинцев, спасавших евреев. Такой подход был заметен и при дальнейших коммеморациях Холокоста, в которых участвовали Ющенко и другие представители официального Киева. Годом позже, в следующую годовщину трагедии в Бабьем Яре, Ющенко возложил цветы к мемориалу расстрелянным там же членам ОУН. Кроме того, Ющенко неоднократно пытался представить Голодомор как "украинский Холокост". В декларациях и нормативных актах о Голодоморе и пояснительных записках к ним эти две трагедии нередко шли в паре. Холокост служил примером и аргументом к признанию за Голодомором статуса геноцида, криминальной ответственности за непризнание этого статуса и т.д. Ющенко пытался использовать символический вес Холокоста для обоснования и усиления своего подхода. Таким образом, он использовал коммеморацию Холокоста утилитарно, как для усиления своего аргумента о "геноцидном" характере Голодомора, так и для очевидного задабривания западных партнеров, возмущенных некоторыми его решениями в сфере исторической политики. Ющенко отрицал сам факт участия ОУН-УПА в антиеврейском насилии, что, впрочем, не убеждало его внутренних и внешних оппонентов. В целом его политика укладывалась в распространенную в Восточной Европе концепцию уравнивания жертв двух тоталитарных режимов – нацизма и коммунизма – и исключения ответственности собственной нации за эти преступления. Такая радикальная политика мобилизовала те слои населения, которые не разделяли взгляды Ющенко на историю. В какой-то мере историческая политика способствовала победе на следующих выборах его оппонентов. На президентских выборах 2010 г. победил Виктор Янукович. Многие наблюдатели воспринимали его успех как торжество пророссийских сил и связанного с ними нарратива украинской истории. В целом новое украинское руководство действительно было намного более открыто к сотрудничеству с Россией, в том числе и в сфере политики памяти. Так, например, в 2010 г. президенты Медведев и Янукович вместе возложили цветы к памятнику Голодомору. За два года до этого Медведев отказался приехать в Киев на годовщину трагедии, куда его пригласил Ющенко. Тем не менее дрейф Украины в западном направлении продолжился вплоть до ноября 2013 г., когда во многом неожиданно было принято решение приостановить подписание соглашения об Ассоциации Украины с ЕС, которое привело к началу Евромайдана. По сравнению с националистическим курсом Ющенко, в исторической политике новой украинской власти укреплялась культура памяти, предполагавшая более позитивный взгляд на советский период и российско-украинские отношения за столетия совместной истории. Одновременно демонстрировался негативизм по отношению к радикальному украинскому национализму XX века. Тем не менее сохранялась общая приверженность концепции национальной истории в политике и образовании. Будучи преимущественно технократом, сам Янукович не имел выраженной линии исторической политики, которая во многом свелась к пересмотру некоторых решений его предшественника, в частности к отмене нормативных актов по героизации Шухевича и Бандеры. Если говорить о влиянии европейской политики памяти в этот период, то стоит отметить два момента. Первый касается введения новых школьных учебников истории министром образования Дмитрием Табачником, назначение и деятельность которого получили широкий общественный резонанс. Табачник известен на Украине своими пророссийскими взглядами. В программной статье, опубликованной в 2010 г., он призвал опираться в разработке новых учебников на "гуманитарный, антропоцентричный подход к истории". Единственная значительная отсылка к "европейской традиции" относится к решению не рассматривать в учебниках последние десять лет истории страны. Другим важным моментом стало введение в 2011 г. Дня памяти жертв Холокоста. Это решение зафиксировано в одном из пунктов постановления Верховной рады о 70-летии трагедии Бабьего Яра. При этом в качестве Дня памяти жертв Холокоста было предложено 27 января, то есть Международный день памяти Холокоста и дата, не привязанная непосредственно к событиям в Бабьем Яре. В то же время в объяснительной записке к проекту постановления дата 27 января не только никак не эксплицирована, но и вовсе не упомянута, хотя очевидно, что за таким выбором стоит именно международный контекст. Интересно и то, что проект был предложен депутатом Коммунистической партии Украины. Очевидно, что это также была попытка политических сил, выступающих против курса на реабилитацию ОУН-УПА, создать коммеморативный день, который они могли бы использовать против своих идеологических противников. После Евромайдана: сепарация памяти и ответственности Антикоммунистические мотивы политики памяти вновь обрели актуальность в резко изменившемся политическом контексте сегодняшней Украины. После Евромайдана, бегства Януковича, событий в Крыму и Донбассе новое украинское руководство посчитало выгодным переформатировать символическое пространство и фактически перевести в еще более горячую фазу идущую в стране "войну памяти". В апреле 2015 г. Верховная рада в спешке приняла пакет из четырех законов – "Об осуждении коммунистического и национал-социалистического (нацистского) тоталитарных режимов", "Об увековечении победы над нацизмом во Второй мировой войне", "О правовом статусе и чествовании памяти борцов за независимость Украины в ХХ веке" и "О доступе к архивам репрессивных органов коммунистического тоталитарного режима". Эти документы запустили официальную "декоммунизацию" украинского публичного пространства. Некоторые сторонники новой власти объясняли принятие этих актов задачами безопасности, поскольку отношение к советскому прошлому воспринималось именно как проблема национальной безопасности. Очевидно, что такая трактовка возникла в рамках идеологического противостояния с Россией и теми украинцами, которые скептически относились к принятой в Киеве линии. Однако несомненно, что эти законы отражают резко возросшее влияние националистических идей в украинских правящих кругах после Евромайдана. Здесь также необходимо подчеркнуть ключевую роль Украинского института национальной памяти в разработке этих законов. Институт, созданный по примеру комиссий и институтов других стран с социалистическим прошлым, в последние годы стал источником множества резонансных решений и деклараций. Руководит институтом Владимир Вятрович, известный, в частности, своим отрицанием причастности ОУН и УПА к Холокосту. В одной из своих книг Вятрович утверждал, что УПА спасала евреев от нацистов, а не способствовала их уничтожению. Первый закон – "Об осуждении коммунистического и национал-социалистического (нацистского) тоталитарных режимов" – полностью соответствовал линии на самовиктимизацию. В преамбуле устанавливались связи с шестью решениями Совета Европы, ОБСЕ и Европейского парламента. Таким образом, авторы легитимизировали новый закон как часть общеевропейской тенденции. Решение Верховной рады имеет серьезные амбиции. Спектр предусмотренных мер очень широк: от запрета "тоталитарной символики" до ликвидации памятников советским лидерам и переименования населенных пунктов. Упоминающийся в законе нацизм в значительной степени является только удобным фоном и – посредством уравнивания двух типов тоталитаризма – аргументом для криминализации коммунизма. Налицо стратегия, нацеленная на подавление альтернативной культуры памяти. Европейские тенденции последних лет в политике памяти оказались удобной основой для обоснования такого решения внутриполитических задач. Кроме того, резкое ухудшение российско-европейских отношений после событий 2014 г. значительно расширило возможности для маневра в исторической политике для стран Восточной Европы. Евросоюз теперь смотрит сквозь пальцы на кампании и решения, которые раньше воспринимались как подрывающие отношения с Россией. Закон "Об увековечении победы над нацизмом во Второй мировой войне" делает упор на "Второй мировой войне" и исключает ранее использовавшуюся формулу "Великая Отечественная война". Таким образом Верховная рада пытается исключить мемориальную культуру, связанную с нарративом "Великая Отечественная война". Она связывает Украину с другими странами бывшего Советского Союза, прежде всего с Россией, совместной борьбой с нацизмом, начиная с 1941 г. и опуская предшествующие события. Вместо этого предлагается альтернативная "Вторая мировая война", в которой Украина начиная с 1939 г. оказывается жертвой двух тоталитарных режимов. При этом игнорируется тот факт, что объединение "украинских земель" в единой республике произошло, во-первых, в результате событий 1939–1945 гг., во-вторых, из-за решений, принятых одним из "тоталитарных режимов". Важной новацией закона, в котором отражается столкновение двух трактовок того периода, является введение 8 мая "Дня памяти и примирения". В то же время он устанавливает 9 мая "День победы над нацизмом во Второй мировой войне (День победы)". Появление 8 мая в качестве "Дня памяти и примирения" неслучайно. В этот день многие европейские страны отмечают окончание Второй мировой войны, хотя резолюции ООН, на которые ссылается украинский закон, упоминают обе даты – и 8, и 9 мая – в качестве подходящих для коммеморации. В украинском случае под предлогом следования "европейским моральным и культурным ценностям" предпринимается попытка вытеснить предыдущий подход к коммеморации окончания войны. Тем не менее это в значительной степени полумера. Украинские руководители очевидно осознавали силу традиции и поэтому не решились на полное исключение "Дня победы" и замены его "европейской" альтернативой. При этом украинское руководство пытается придать "Дню победы" другой смысл, что, в частности, отражено в новом полном названии памятной даты. Некоторые действительно остались неудовлетворены степенью изменений. В 2017 г. Институт национальной памяти предложил новую редакцию закона о государственных праздниках и памятных датах. Важным изменением стал перенос выходного дня с 9 мая на 8-е. Как объяснил Вятрович, такое решение должно подчеркнуть "европейскую традицию завершения Второй мировой войны". В данном случае следование "европейской традиции", однако, подчеркивает раскол в украинском обществе. Об этом свидетельствуют постоянные столкновения между группами населения, которые происходят в эти дни. Тем не менее нельзя сказать, что нарратив "Великой Отечественной войны" исключен даже среди украинского руководства. В рамках идеологической борьбы вокруг вооруженного конфликта на востоке Украины украинские руководители нередко обращаются к элементам этого нарратива, пытаясь вложить в них новый смысл, но используя их символический заряд. Нередко события предстают в качестве нового этапа "героической борьбы украинского народа" с захватчиками, включающего также годы Второй мировой войны. Используются узнаваемые структуры и символы (например, "наш Сталинград"). Лидеры сепаратистских республик также активно эксплуатируют нарратив "Великой Отечественной войны" в собственной коммеморации вооруженного конфликта. Появление 9 мая в руках лидеров непризнанных республик фотографий погибших сепаратистских военных руководителей в рамках акции "Бессмертный полк", несомненно, также является проявлением этой тенденции.  Возвращаясь к европейской политике памяти, необходимо отметить, что ее другой элемент, сфокусированный на Холокосте, также продолжает оказывать влияние на украинскую историческую политику после Евромайдана. В целом влияние этого фактора ослабло, но все же коммеморация Холокоста остается частью репертуара, обязательного для членов "европейской семьи". Это позволяет восточноевропейским режимам использовать Холокост в качестве "дешевого" (по сравнению со структурными реформами) способа улучшения имиджа в глазах западных партнеров. Коммеморация Холокоста становится во многом ритуальным действием. Общий репертуар украинских властей сводится к публичным декларациям, мероприятиям, связанным с Днем памяти жертв Холокоста 27 января, открытию памятников и музеев. Однако все эти действия, как правило, не предусматривают признания ответственности собственного народа за трагедию Холокоста – признания, выступающего ключевым элементом реализации общеевропейской ответственности в политике памяти. Украинский закон "О правовом статусе и чествовании памяти борцов за независимость Украины в ХХ веке" фактически исключил многих местных акторов из перечня возможных участников антиеврейского насилия. Таким образом, хотя в последние годы тема Холокоста активно эксплуатируется украинскими властями, прежде всего для внешнеполитических целей, на внутренней арене это не приносит им значительных политических потерь, сопряженных со всесторонним и беспристрастным обсуждением участия местных жителей в геноциде евреев. Ответственность за Холокост возлагается на внешние силы, "нацистов" и иногда даже Советский Союз. Еврейская трагедия в таком нарративе растворяется в общей трагедии населения конкретного государства, которое становится жертвой внешних "тоталитарных" сил. * * * Постъевромайданная версия украинской политики памяти вкупе с другими действиями официального Киева в области образования, языковой и информационной политики будет иметь долгосрочные последствия для будущего Украины, ее отношений с Евросоюзом, Россией и другими странами. По своей значимости последствия вполне сопоставимы с любым из возможных вариантов развития (или – хотелось бы верить – разрешения) конфликта на востоке страны. Впрочем, отделить одно от другого невозможно. Да и сам конфликт, отдельные его события и участники уже становятся объектом политики памяти как на территории, подконтрольной Киеву, так и в мятежных "народных республиках" Донбасса. Необходимо осознавать, что формируемая на такой основе макрополитическая идентичность неизбежно оказывается этноцентричной, причем доминирующий исторический нарратив всемерно развивает комплекс этноса-жертвы при одновременном табуировании тем, связанных с признанием собственной вины и ответственности за трагедии прошлого и настоящего. Националистический нарратив политики памяти в условиях постоянного нагнетания страстей в связи с "российской угрозой" делает рессентимент основным мотивом политики Киева по отношению к Москве. В чрезвычайных политических обстоятельствах последних лет происходит решительное наступление на альтернативную культуру исторической памяти, приверженцами которой остаются миллионы жителей Украины. Однако даже после потери Крыма и контроля над частью Донбасса Украину никак нельзя считать консолидированной страной с единой идентичностью и взглядом на историю, что демонстрируют многие социологические опросы. Региональные различия сохраняются, а попытки их ускоренного стирания могут возыметь обратный эффект. В зависимости от радикальности действий украинского "политикума" в части культивирования этноцентричной идентичности, а также от шагов центральной власти в сфере языковой и региональной политики, можно предполагать, что сочетание этих факторов приведет к усугублению социальной, межэтнической и политической напряженности. В долгосрочном плане такая динамика будет способствовать закреплению Украины в нише "страны-проблемы", причем не только в глазах России, но и других соседних стран, а также Европейского союза. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №17-18-01589) в Институте научной информации по общественным наукам РАН. http://www.globalaffairs.ru/number/Ponyat-Ukrainu-19123 Понять Украину Mon, 30 Oct 2017 11:37:00 +0300 Украинский кризис привел к политическому столкновению России и США, отчуждению России от стран Европейского союза. Он подвел черту под неоднократными попытками РФ "встроиться" в Евро-Атлантическое сообщество, стать частью "расширенного Запада". Последствия кризиса имеют фундаментальное значение и для самой России, ее национального самосознания и геополитического самоопределения. События на Украине завершили постимперский период российской истории, в ходе которого еще существовали надежды на глубокую реинтеграцию бывших советских республик, и открыли эпоху становления Российской Федерации как отдельного и самодостаточного государства, рассматривающего другие страны бывшего СССР как близких соседей, но не как часть единого геополитического пространства во главе с Москвой. "Украина – не Россия" Украинский кризис стал суровым испытанием для российской внешней политики. Важнейший его урок для России состоит в необходимости воспринимать Украину всерьез, комплексно, и изучать ее внимательно, без эмоций. До сих пор российская политика на украинском направлении обычно сосредоточивалась на двух-трех актуальных текущих темах: вначале – на выводе с Украины ядерного оружия бывшего Союза и разделе советского Черноморского флота; затем – на ценах за поставляемый из России газ и условиях его транзита через украинскую территорию в страны ЕС. Тематика Украины, образно говоря, сужалась до размеров ракет, кораблей и пресловутой "газовой трубы", в то время как коренные проблемы взаимоотношений оставались в стороне. Несмотря на "большой договор" 1997 г., подтверждавший независимость Украины в границах УССР, в Москве видели Украину хотя формально и отдельным государством, но "не чужим", не иностранным для России, связанным с ней многочисленными неразрывными, как казалось, узами. Фактически же Украина многими рассматривалась как часть ядра исторической России, а ее независимость – как состояние преходящее. Адресуясь к российскому читателю и полемизируя с подобными взглядами, второй президент Украины Леонид Кучма назвал свою книгу "Украина – не Россия", причем отрицание "не" на обложке было выделено красным. Это предостережение, однако, заметили не все. В "оранжевой революции" 2004–2005 гг., которая стала первой крупной неудачей российской политики на Украине, в Москве увидели почти исключительно результат внешнего вмешательства с далеко идущими геополитическими целями. Американские "режиссеры" украинской и других "цветных" революций, как считалось, использовали противоречия внутри украинской верхушки, подкупили или завербовали часть ее, одновременно воспользовались недовольством населения социально-экономической ситуацией в стране и, наконец, пустили в бой взращенную на западных грантах активную молодежь. События в Киеве, таким образом, представлялись попыткой США как минимум "выдавить" Россию с ключевой позиции на постсоветском пространстве, а как максимум – протестировать сценарий аналогичного "уличного" переворота в Москве. Склоки, вскоре начавшиеся между "оранжевыми" победителями, притупили эти опасения, вернув многим в Москве самоуспокоенность. Тревогу, однако, вызвала внезапно появившаяся в начале 2008 г. просьба киевских властей о предоставлении Украине плана подготовки к членству в НАТО, немедленно поддержанная Вашингтоном. Президент России Владимир Путин совершил беспрецедентный шаг: он прибыл в Бухарест на апрельский саммит НАТО, чтобы попытаться убедить лидеров альянса в опасности смуты на Украине и раскола страны в случае движения Киева в сторону блока. Фактически Москва провела "красную черту", предупредив Запад об опасности конфликта с Россией, а Киев – о том, что она может перестать уважать территориальную целостность Украины, если страна расколется по вопросу о присоединении к Атлантическому альянсу. Начавшаяся в августе 2008 г. война в Южной Осетии подтвердила серьезность российских намерений. Вопрос о членстве Украины и Грузии в НАТО в результате "подвис". Казалось, что твердость Москвы в отношении Соединенных Штатов в сочетании с прагматическим подходом к киевскому руководству приносит плоды. Избрание Виктора Януковича президентом Украины в 2010 г. трактовалось как реванш за поражение пятилетней давности, исправление геополитического "зигзага" и залог будущей интеграции Украины в единое с Россией экономическое, политическое и стратегическое пространство. В концепции Евразийского союза, ставшей в 2011 г. основой внешнеполитической части президентской программы Владимира Путина, Украина занимала важнейшее место. Успех всего проекта евразийской интеграции фактически был поставлен в зависимость от экономической и политической ориентации Киева.  Могло быть и хуже… Политику России на украинском направлении непосредственно перед кризисом 2013–2014 гг. часто называют провальной. Действительно: ведь она не сумела предотвратить свержения Януковича киевским Майданом и не смогла обеспечить как минимум политический противовес новой власти в лице русскоязычного по преимуществу юго-востока страны. Сосредоточившись исключительно на отношениях с украинской верхушкой и подменив политику политтехнологиями, Москва практически ничего не делала для укрепления дружественных России политических сил на Украине – за важным исключением Крыма. Тем не менее цена провала украинской политики России оказалась ниже совершенно неподъемной цены ее несостоявшегося успеха. Представим себе, что было бы, если бы президент Янукович в 2013 г. однозначно выбрал сторону России и согласился бы на полноценное участие Украины в проекте Евразийского союза. Россия получила бы 45-миллионную страну, которую пришлось бы поддерживать материально, прежде всего финансово, на протяжении неопределенно долгого периода времени; Киев обрел бы возможность каждый раз задорого продавать свое согласие на любые решения в рамках Союза; а в конце концов, несмотря на всю оказанную помощь, России пришлось бы – скорее всего, опять-таки через конфликт – отпустить Украину: ведь, как писал Кучма, "Украина – не Россия".     Представим себе также, что Янукович в начале 2014 г. сделал бы то, что многие в Москве от него ожидали: разогнал Майдан, ввел чрезвычайное положение. В результате гражданская война на Украине все равно началась бы. Только не на востоке в Донбассе, а на западе страны, где появилась бы новая Западно-Украинская народная республика со своими партизанами, для усмирения которых Янукович был бы вынужден начать собственную антитеррористическую операцию. Вряд ли бы он преуспел: в свое время даже Сталину не удалось до конца подавить галицийскую партизанщину. Польша и НАТО открыто не вмешались бы, но помогали бы повстанцам, конечно, не только морально. Украина при этом подпала бы под санкции Запада, компенсировать потери от которых пришлось бы России; сама Россия в этом сценарии также подверглась бы санкционному давлению – скорее всего, более жесткому, чем сейчас – "за поддержку марионеточного и репрессивного киевского режима". Для укрепления позиций этого режима Москве пришлось бы посылать на Украину специалистов в области безопасности, включая части спецназа. Это провоцировало бы широкое недовольство и массовое сопротивление не только в Галиции и на Волыни. В результате Россия бы попала в капкан, выбраться из которого у нее не было бы возможности без катастрофических последствий для нее самой. При всей его сложности нынешнее положение дел более благоприятно для России. "Украинский проект" и становление российской политической нации Основная причина неудач российской политики на Украине лежит в игнорировании того неприятного для многих россиян факта, что практически вся украинская элита – политическая, экономическая и культурная; западная, юго-восточная или киевская – пропитана духом "самостийности", мечтой об осуществлении самостоятельного украинского политического проекта, отличного и отдельного от российского. На практике подобный проект нельзя реализовать даже в рамках только экономического сближения Украины и России, не говоря уже о полномасштабной интеграции двух стран. Совершенно очевидно также, что большая притягательная сила России, русского языка и русской культуры затрудняет формирование украиноязычной политической нации. Украинский политический проект в принципе может быть успешен только в условиях максимального обособления Украины от России. Неудивительно поэтому, что в России украинский национализм видится как явление сугубо негативное и опасное. В самой России преобладает точка зрения, что "русские и украинцы – практически один народ", в частности, это не раз заявлял президент Путин, а "самостийники", украинские националисты – фактически раскольники, покушающиеся на единство "братского народа". С этой точки зрения украинские националисты предстают врагами не только русских, но и украинцев. Проблема, однако, в том, что украинские верхи еще задолго до кризиса 2013–2014 гг. склонялись на сторону националистов, видя в них "настоящих" украинцев, а не "малороссов" – младших братьев русских. После киевского Майдана, Крыма и Донбасса эта тенденция стала господствующей. Реальностью стал и постоянно углубляющийся раскол между Украиной и Россией. Украинская политическая нация формируется на антироссийской основе.  В Москве это еще не вполне осознали. Упор здесь до сих пор делается на то объединяющее, что сближает восточнославянские народы, в особенности на общую веру и общую историю, а на их отличия обращается гораздо меньше внимания. В итоге эти различия в общественном сознании остаются на уровне фольклорно-региональном. Тем временем усилиями российских властей фактически возрождается концепция единого православного русского народа, которая была официально принята в Российской империи в конце XIX — начале ХХ века. Сегодня речь в этой связи идет о "русском мире" как об особой цивилизационной общности. Такой подход, однако, отчасти справедлив только применительно к культуре, а не к экономике и политике. Использование лозунгов "русского мира" в 2014 г. в поддержку политического единства России и Украины быстро скомпрометировало саму идею общности, причем не только на Украине, но и в Белоруссии. Между тем становление самостоятельных и не зависимых от Москвы Украины и Белоруссии – нормальный и естественный процесс, который обусловлен логикой развития соседних народов и который России лучше понять и принять как он есть, чем пытаться во что бы то ни стало "вернуть" Украину или любой ценой удержать в своей орбите Белоруссию. Как бы ни относиться к лозунгу "Украина – це Европа", ясно, что вектор устремлений направлен туда, в сторону Европейского союза. Можно с достаточной степенью уверенности говорить и о том, что белорусы также ассоциируют свою страну с Европой, не рассматривая ее как простое продолжение Российской Федерации. Президент Александр Лукашенко последовательно выстраивает независимое белорусское государство, которое ни в коем случае не должно полностью интегрироваться с Россией. Здесь очевидно геополитическое размежевание. Процесс самоопределения российской нации еще не завершен, но Россия, в отличие от ближайших соседей, взяла курс на свое утверждение в качестве самостоятельной великой державы, не ассоциированной с Евросоюзом или другими центрами силы, такими как Китай. Россия рассматривает себя как глобальную силу, важнейшей площадкой активности которой становится "Большая Евразия" – весь огромный континент от Атлантики до Тихого океана и от Арктики до океана Индийского. Россия в этом контексте – не Европа и не Азия, а просто Россия, т.е. равна сама себе. Перефразируя фразу Кучмы, можно сказать: Россия – не Украина. Можно пойти дальше и предложить тезис о том, что независимое украинское государство и украинская политическая нация – благо для Российской Федерации, поскольку их становление облегчает России выход из переходного постимперского состояния, в котором страна находилась после 1991 г., и создает лучшие условия для формирования собственно российской политической нации. Фактически процесс стал продвигаться гораздо быстрее после 2014 г., и речь не столько о присоединении Крыма, сколько об отсоединении Украины. Официальная версия российской истории уже считает "главным" местом крещения Руси крымский Херсонес, а колыбелью отечественной государственности – Новгород. "Мать городов русских", Киев, вероятно, со временем займет в российском общественном сознании место, схожее с тем, которое принадлежит сейчас Константинополю-Царьграду, так сильно манившему русские элиты от Екатерины II до Николая II.   Урегулирование конфликта в Донбассе и европейская безопасность Конфликт в Донбассе локален, но противостояние вокруг Украины имеет международное значение. Он стал спусковым крючком для нового противоборства России и США. Это противоборство имеет глубокие корни, поскольку отражает фундаментальное противоречие между представлениями Москвы и Вашингтона о мировом порядке. Нынешняя "гибридная война" – по аналогии с холодной 1940-х–1980-х гг., от которой она разительно отличается, – продлится еще долгое время. Исход ее будет иметь принципиальное значение для будущего положения России и Соединенных Штатов в глобальной системе международных отношений. Стратегические компромиссы между РФ и США – в том числе по Украине – вряд ли возможны, поскольку будут рассматриваться как победа Москвы и уступка Вашингтона. Поэтому украинский конфликт разрешится не раньше, чем исход американо-российского противоборства станет ясен. Он, однако, происходит на территории Европы. Между Россией и странами Европейского союза есть фундаментальные расхождения, которые не стоит преуменьшать, тем более игнорировать, но нет столь острых противоречий, как между Россией и Соединенными Штатами. В отличие от российско-американских отношений, которые в целом не улучшатся даже под влиянием сотрудничества на ряде конкретных направлений (Сирия, нераспространение ядерного оружия, Арктика и т.п.), отношения России и Европы в принципе вполне могут стать менее напряженными и более продуктивными уже в обозримом будущем. Добиться этого – важнейшая задача российской внешней политики на западном направлении. И деэскалация конфликта в Донбассе, а в перспективе – частичная стабилизация ситуации на крайнем юго-востоке Украины являются важнейшими условиями преодоления напряженности в отношениях с ЕС.  Предложения президента Путина о миротворцах ООН в Донбассе, сделанные в сентябре 2017 г., открывают путь к реальному прекращению огня и частичной деэскалации конфликта. За заявлением российского президента, открывающим доступ иностранным войскам в глубь территории исторического ядра Российского государства, стоит, вероятно, признание краха надежд на то, что Москве удастся уладить конфликт на двусторонней основе с "более вменяемым" правительством в Киеве. Подтвержденным фактом является то, что российские ожидания относительно возможности заключения "большой сделки" с администрацией Дональда Трампа также не оправдались. В этих условиях Кремль делает ставку на Европу, прежде всего Германию и Францию, и стремится продемонстрировать европейцам свою добрую волю и готовность к диалогу. Это – позитивная динамика, отражающая больший реализм в российской политике. Предложения Путина, разумеется, не последнее слово, а, наоборот, первый ход в новом раунде дипломатического взаимодействия России и Европы, в котором также участвуют Украина и США. Варианты гипотетической операции ООН будут являться предметом переговоров, если о них удастся договориться. Договориться, однако, будет трудно. "Кипрская" модель раздела Донбасса, которую фактически предлагает Москва, неприемлема для Киева и Вашингтона. Действительно, если бы в Донбассе удалось обеспечить прекращение огня при сохранении политического статус-кво, то украинский конфликт неизбежно исчез бы из заголовков международных новостей, а Украина лишилась бы образа жертвы российской агрессии. С другой стороны, модель "Косово-наоборот", т.е. постепенное, при содействии международных организаций, возвращение Донбасса под полный контроль киевской власти – неприемлема для Кремля, поскольку означала бы в глазах части элит и общества "предательство идеалов “русского мира”". Что же касается увязки инициативы о миротворцах ООН с Минскими соглашениями 2015 г., то проблема состоит в том, что эти соглашения были в целом выгодны Москве и неприемлемы для подписавшего их в момент военной катастрофы Киева. По горькой иронии, дипломатическая победа России с самого начала не могла быть реализована на практике, т.к. невозможно представить, чтобы США или даже Германия с Францией стали бы требовать от своего партнера Киева серьезных уступок оппоненту – Москве.   В нынешней ситуации принципиальный политический вопрос для Москвы — гарантированно исключить любые шаги, ведущие к фактической "сдаче" ДНР/ЛНР Киеву. Принципиальный вопрос для Украины и Запада – обеспечить в той или иной форме эффективный международный контроль над российско-украинской границей на донбасском участке. Такие фундаментальные расхождения предвещают сложные и трудные переговоры, но крайне важно, чтобы они начались. Если удастся надежно исключить обсуждаемый в Москве вариант, при котором Украина под прикрытием флага ООН или при попустительстве ооновских миротворцев просто введет войска в Донецк и Луганск и ликвидирует республики Донбасса, то вопросы о мандате миротворцев и контроле над границей могут быть решены.  Альтернатива переговорам – сохранение нынешней ситуации с непрекращающимися обстрелами с обеих сторон и усугубляющейся гуманитарной ситуацией. Более того, конфликт может вновь эскалировать на уровень более масштабного применения силы. Очевидно также, что сохранение статус-кво объективно выгодно тем кругам в Киеве, которые привыкли списывать различные проблемы страны на продолжающуюся войну и роль России в ней, а равно и тем силам в Донбассе, которые пользуются фактическим безвластием и беспорядком на территории ДНР/ЛНР в собственных интересах. России как государству такая ситуация объективно совершенно не выгодна. Согласившись с идеей о миротворческой роли ООН в Донбассе, Россия должна быть готова развивать свои предложения по деэскалации конфликта ради того, чтобы переломить негативные для себя тенденции в Европе. Принципиальной позицией Москвы должно оставаться обеспечение прав населения ДНР/ЛНР при одновременном признании суверенитета и независимости Украины в ее международно-признанных границах – за исключением Крыма, ставшего частью Российской Федерации. Признание российского статуса Крыма со стороны Украины и международного сообщества, а также условия такого признания – вопрос отдаленного будущего. Сейчас важно подтверждение того, что Россия рассматривает Донбасс как часть украинского государства и заинтересована в деэскалации конфликта с последующей поэтапной стабилизацией положения в регионе. Другие элементы российской позиции нуждаются в уточнении. Ясно, что Украина в обозримом будущем не станет членом НАТО. Ясно вместе с тем, что, несмотря на это, она останется государством, крайне враждебно настроенным по отношению к России. При этом Киев, по-видимому, будет пользоваться политической и военной поддержкой Вашингтона. Борьбу с расширением НАТО на территорию стран СНГ Россия, таким образом, внешне выигрывает, но от этого военно-политическая ситуация на юго-западном направлении не становится спокойнее. Такое положение делает для Москвы менее актуальным создание препятствий для украинского членства в НАТО в виде права отдельных регионов Украины блокировать заявку на вступление в альянс. То же относится и к идее федерализации Украины, которая к тому же не имеет сегодня серьезной поддержки в стране. Наконец, вопрос о русском языке на Украине также требует переосмысления. Он перестал быть политическим маркером. Во время войны в Донбассе по обе стороны фронта основным языком противоборствовавших сторон был русский. Новые законы Украины, требующие полной украинизации школьного образования к 2020 г., могут вызвать недовольство и даже сопротивление граждан, но этот вопрос – дело прежде всего русскоязычных граждан Украины. Российское государственное вмешательство в языковую проблему может только повредить интересам русскоязычных украинцев. Ни Украина, ни США в обозримом будущем не станут основными партнерами России в урегулировании конфликта в Донбассе. Возможности деэскалации этого конфликта, а затем поэтапной стабилизации отношений между Россией и Европейским союзом, однако, существуют. Реализация этих возможностей требует активизации диалога с лидерами ЕС – Германией и Францией, а также с другими странами Европы, заинтересованными в снижении уровня напряженности на континенте. Нормандский формат, двух- и трехсторонние консультации необходимы на всех уровнях – от экспертного и рабочего до высшего. Если Москва проявит искреннюю готовность к поиску мирных решений, которые не ущемляют ее главные интересы и не противоречат ее принципам, то климат в отношениях с Европой может улучшиться и, главное, безопасность на всем западном фланге России укрепится. Уроки Украины для России можно суммировать так: Отход Украины от России – не результат внутреннего заговора или происков внешних сил, а следствие процесса становления украинской политической нации. Этот процесс не обязательно должен был принять форму насильственных действий, но в любом случае привел бы к обособлению Украины от России. Для иллюстрации "мягкого" отхода части исторического ядра России от РФ можно посмотреть на медленный, но реальный дрейф Минска от Москвы. Становление самостоятельной украинской и белорусской государственности способствует развитию собственно российского национального проекта, нацеленного в будущее, а не на реставрацию прошлого. Важнейшая его черта в сфере внешней политики – реальный суверенитет и свобода геополитического маневра. В начале XXI века Российская Федерация заново обустраивается в рамках формирующейся Большой Евразии, используя свое уникальное геополитическое положение с максимальной пользой для собственного развития. Концепция "русского мира" имеет право на существование, но в основном в области языка, культуры, религии, а также гуманитарных вопросов. Применение ее для оправдания конкретных геополитических шагов, прикрытия вмешательства во внутренние дела других государств и в целом в качестве инструмента внешней политики компрометирует политику РФ и губительно для самой концепции.   Политика противодействия расширению НАТО на восток требует серьезной и внимательной оценки. В тех случаях, когда она увенчалась успехом – прежде всего на Украине, – результат в виде враждебного крупного государства, способного создать дееспособные вооруженные силы, по качеству личного состава не уступающие Вооруженным силам РФ, не может быть признан удовлетворительным. Проблема, конечно, не в том, что Россия противостояла усилиям по включению Украины в НАТО, а в том, что на первом плане в этих усилиях всегда стояли задачи противодействия Западу, прежде всего США, а работа в отношении Киева сводилась к минимуму. Главный урок для России состоит в необходимости внимательно наблюдать, глубоко изучать и стараться понять Украину, которая, даже обращенная на запад, останется важным соседом. Поскольку конфликт Украины с Россией еще очень далек от разрешения, а Крым еще может стать восточноевропейским аналогом Эльзас-Лотарингии, главная задача российской политики на украинском направлении в обозримом будущем будет состоять в предотвращении войны и постепенном развитии диалога. Под разговоры о братстве и единстве Россия заплатила большую цену за игнорирование реальной Украины. Пора учиться принимать ее всерьез. http://www.globalaffairs.ru/number/Kataloniya-uiti-nelzya-ostatsya-19122 Каталония: уйти нельзя остаться Mon, 30 Oct 2017 11:20:00 +0300 Ключевое противоречие современного миропорядка и международного права – конфликт между правом наций на самоопределение и принципом территориальной целостности. Сегодня на наших глазах в Испании разворачивается крупнейший кризис с 1978 года. Он так или иначе затрагивает все страны Европейского союза, в особенности те, которые особенно чувствительны к проблемам политической сецессии, в первую очередь Италию, Бельгию, Великобританию. И все же ни одна из этих стран так близко не подошла к распаду национального государства. Со стороны может показаться, что проблемы Испании для нас сегодня не очень близки. Президент Владимир Путин в Валдайской речи 2017 г. заявил: каталонский кризис – результат того, что поддержка Европой развала нескольких стран и отделения Косова привела к росту сепаратистских тенденций, но однозначной оценки событий в российских СМИ не просматривается, аналогии и параллели не очевидны. Россияне скорее с удивлением смотрят на то, что происходит в Испании. Многих увлекает эстетика и пафос каталонского национализма, и не случайно ролик с исполнением сторонниками независимости неформального каталонского гимна, песни Луиса Льяха "L’Estaca" обошел российские социальные сети.  Идея, что в испанском кризисе повинна Россия, может показаться нелепой и даже абсурдной. Однако есть европейские политики, которые однозначно указывают на руку Москвы. Бывший президент Эстонии Тоомас Хендрик Илвес заявляет на страницах ведущей испанской газеты El Pais в статье "Россия добивается ослабления демократии посредством сепаратизма", что Россия, создавая фальшь-страницы в Facebook, активно участвует в продвижении сепаратизма в Европе, в том числе и в Каталонии, чтобы внести разлад между странами НАТО и Евросоюза. А газета El Mundo сообщает о визите в Каталонию юго-осетинского функционера Медоева, "связанного с Путиным" и приехавшего "поучить сепаратизму сторонников независимости". История далекая и близкая Каталонcкий сепаратизм возник не в 2017 году. Историческая область Каталония со времен Карла Великого и до XVII века сохраняла свою целостность, а с 1659 г. разделена между Францией (Pays Catalenes – Перпиньян) и Испанией (Catalunya – Барселона). В течение долгого времени в период раннего Средневековья каталонские земли, раньше других регионов освободившиеся от арабского завоевания, оставались границей между христианским и мусульманским миром, образуя т.н. "Испанскую марку". Этот фронтирный характер во многом обусловил Каталонию. Понятия "фронтир" и "марка" в смысловом отношении очень близки. Примечательно, что понятие марка "в этимологическом отношении во многих индоевропейских языках имело коннотацию не только границы, но и чего-то асоциального, маргинального, находящегося на грани нормы". Именно это имеет в виду лидер каталонского политического движения "Третий путь" (La Trecera Via) Марио Ромеро, когда заявляет, что Каталония – это не про независимость, это про анархию. Еще одно истолкование понятия фронтир – это передовая, авангардная, более продвинутая и предприимчивая часть чего-то большего. Именно так по отношению к Испании воспринимала и воспринимает себя Каталония. Древние и прочные традиции нормотворчества и парламентаризма также определили политическое лицо Каталонии. Начало кодификации Каталонского права относят ко времени правления Рамона Беренгера I, тогда (1058 г.) составлен кодекс Usatici или Lex usuaria, первый свод феодальных законов в Западной Европе. Один из первых парламентов в Европе – Кортс каталанас – представительный орган дворянства, духовенства и горожан существует с 1289 г., а официальным органом признан в 1359 году. Период феодальной раздробленности, безусловно, был временем Каталонии, как он был временем расцвета итальянских провинций и городов-государств. Поэтому в определенном смысле Новое Средневековье, ренессанс элементов довестфальской системы международных отношений для Каталонии органичен. Каталония никогда не имела собственной государственности, но смогла интегрироваться в Королевство Арагон. В 1412 г. компромисс в Каспе (Compromiso Caspe) – пакт, подписанный представителями Арагона и Валенсии, а также герцогством Каталонии об избрании нового короля, заложил основы той политической конфигурации, что легла в основу будущего единого испанского государства: первоначально союза королевств Арагон и Кастилия. Война за испанское наследство в начале XVIII века привела к отмене каталонской автономии и привилегий. В последующем правители Испании, будь то монархи или каудильо, делали все возможное для размывания национальной идентичности каталонцев, нанося удар в первую очередь по языку.  Однажды Каталония уже попыталась отделиться от Испании, однако в 1871 г. после переговоров с центральным правительством осталась в составе Испанского Королевства, а в 1874 г. мятеж генерала Мартинеса привел к восстановлению династии Бурбонов. Ввиду этого отношения Бурбонов с Каталонией, Валенсией и Балеарскими островами не сложились изначально. До сегодняшнего дня это неприятие, мало связанное с собственно стремлением к независимости, сохраняется. Так, Валенсия, никогда не проявлявшая сепаратистских наклонностей, не воспринимает правящий королевский дом. Испанским монархам наших дней стоило больших усилий стоило улучшить отношения с Балеарскими островами, сделав их местом своей летней резиденции и таким образом продвигая их. Поэтому бельгийский вариант, когда король Альберт II в период особенно выраженного раскола между фламандцами и валлонцами, грозившего распадом страны, выступил в качестве объединяющей силы "короля всех бельгийцев", для испанской ситуации не подходит принципиально. Заявления короля Филиппа VI воспринимаются каталонцами в штыки, а роль его носит скорее дестабилизирующий характер, диалог он стимулировать не может. И не потому, что Филипп VI плохой дипломат, а потому, что он принадлежит к династии Бурбонов. И если король Хуан Карлос I в какой-то степени был олицетворением постфранкистского демократического консенсуса, то его вынужденный "уход на пенсию" и передача короны сыну символически перевернул эту страницу истории Испании. Каталония сильно пострадала во время гражданской войны, воюя против Франко, а после установления диктатуры новым гонениями подвергались язык и в целом каталонская идентичность. Именно поэтому переход Испании к демократии, связанный с концом режима Франко, был во многом сконцентрирован в Каталонии. Сегодня риторику и эстетику демократизации 1976-1978 гг. активно используют каталонские власти, апеллируя к чувствам молодежи и старшего поколения, в юности участвовавшего в создании постфранкистской Испании. Роль каталонских элит в демократическом консенсусе очень велика. За это Каталония последнее десятилетие просит высокую цену. Демократизация 40-летней давности сегодня призвана легитимировать индепендентизм. В 1978 г. стояла задача перехода от диктатуры к демократии. Этот процесс был бы невозможен в условиях унитарного централизованного государства. Поэтому первая задача обусловила вторую – переход к децентрализации. Вообще децентрализация как политическая проблема крайне популярна в Европе, в том числе во Франции, где сильны традиции этатизма и унитарного принципа государства. В отличие от Франции, в политических и академических кругах Испании принято считать, что высокоцентрализованное государство здесь невозможно в принципе ввиду глубоких социокультурных различий.   Испанская модель ассиметричной децентрализации Конституция 1978 г. дала ответ на вопрос об автономии только для Каталонии, Страны Басков и Галисии. Остальные регионы как бы выпадали из конституционного процесса. Профессор конституционного права университета Севильи Хавьер Перес Ройо называет это "деконституциализацией других автономных сообществ". Асимметрия в степени автономии сообществ была единственным возможным на тот момент вариантом, но в определенной степени оказалась бомбой замедленного действия. Сегодня Испания – унитарное государство, но по степени автономии Каталония, Галисия и Страна Басков местами превосходят федерацию. Поэтому не вполне уместны аналогии с претензиями на автономию итальянских провинций Ломбардии и Венето: то, на что они только покушаются, в Каталонии уже сорок лет как воплощенная реальность. Формула 1978 г. предусматривала компромисс между возможностью осуществления реальной политической власти в Испании как национальном государстве и принципом национально-территориальной автономии. Парламент автономии выдвигал проект статута автономной провинции, но одобрял его национальный Конгресс депутатов. Двойную гарантию стабильности обеспечивал пакт между национальным и автономным парламентом. В июне 2006 г. в Каталонии состоялся референдум, 74 % участников которого высказались за большую самостоятельность своей автономии и признание каталонцев отдельным народом. В результате изменения Статута Каталония получила большие права в регулировании внутренней жизни, в частности, в налогооблажении, юстиции и миграционной политике. Тем самым система, предусмотренная консенсусом 1978 г., была нарушена и пройдена невидимая граница, когда децентрализация под влиянием центробежных сил ведет к сецессии. Хроника событий Вкратце напомним основные вехи и события последнего десятилетия, подготовившие почву для одностороннего объявления независимости Каталонии. В 2009 г. состоялся референдум 169 муниципальных образований, на котором был поставлен довольно иезуитский вопрос: "Вы за то, чтобы Каталония была государством правовым, независимым, демократическим, социальным и интегрированным в Европейский союз?" (Соотечественники за 30, которые помнят референдум о "сохранении обновленного" Советского Союза в феврале 1991 г., способны оценить изощренное лукавство формулировок. – Ред.). В 2010 г. прошла массовая манифестация "Мы нация, мы решаем"; в 2012 г. провозглашена "Свободная территория Каталонии" и состоялась манифестация "Каталония – новое государство Европы", в 2013 г. манифестация "Каталонский путь к независимости", в  2014 г. – проведены, согласно официальному названию, "не являющиеся референдумом народные консультации относительно политического будущего Каталонии", в 2015 г. – плебесцитарные выборы и, наконец, референдум о независимости 1 октября 2017 г., обозначаемый в испанском политическом дискурсе как "1-О". В ответ на нелегальный с точки зрения испанских властей референдум, правительство дало каталонским элитам месяц на размышления, пригрозив ввести в действие статью 155 Конституции, которая гласит: "Если автономное сообщество не выполнит обязательств, налагаемых Конституцией и законодательством, или его действия будут серьезно угрожать интересам Испании, правительство, предварительно, предупредив власти автономного сообщества и с одобрения абсолютного большинства в Сенате, может ввести необходимые меры для принуждения автономного сообщества к выполнению своих обязательств и для защиты общих интересов".  Чем грозит каталонской правящей элите применение, даже частичное и постепенное, статьи 155, о котором договорились Народная партия PP и социалисты PSOE? Преступления против Конституции – угроза национальной целостности и угроза гражданской войны, призывы к восстанию, провозглашение независимости – караются по разным статьям от 15 до 30 лет лишения свободы. Таким образом, кризисные явления в экономике и снижение поддержки правящих каталонских элит вынудили их радикализироваться и уйти в популизм, действуя методами, схожими с технологиями "цветных революций". В результате отсутствия диалога, который в качестве посредника председатель правительства Страны Басков Иньиго Уркуллу наладить не смог, несмотря на двухмесячные усилия, ситуация зашла в тупик.  Признаки "цветной революции" Сами сторонники независимости постоянно заявляют о приверженности принципам ненасильственного протеста. Теория молекулярной революции Грамши и теория ненасильственного протеста Джина Шарпа, на которой основаны политические процессы демократизации и демонтажа недемократических (или объявленных недемократическими) режимов активно присутствует в дискурсе сторонников независимости. Поскольку в научном и публицистическом языке эти явления получили название "цветной революции", остановимся на тех ее признаках, которые, безусловно, находят отражение в каталонских реалиях.  В "цветных революциях" воздействие на власть осуществляется в особой форме – форме политического шантажа. Шантаж – одно из самых популярных слов, которыми описывает пресса поведение сторонников независимости Каталонии. Президент Карлес Пучдемон до последнего тянул время, сохранял интригу, держал напряжение и требовал гарантий. Никаких намерений к реальному политическому диалогу не демонстрировал. "Цветная революция" всегда имеет яркую символику. Обилие флагов в окнах каталанских домов много лет поражало воображение туристов. Символика каталанского национализма тиражировалась в коммерческих масштабах. Еще одним символом новейших событий стала акция "Мы все – Жорди" в поддержку лидеров организации Каталанская национальная ассамблея (ANC) Жорди Санчеса (Jordi Sànchez) и Жорди Куишара (Jordi Cuixart), задержанных в ходе столкновений с полицией 1 октября 2017 года. Надо заметить, что Jordi (Георгий-победоносец) является покровителем Каталонии, отчасти формируя ее идентичность, многие каталонцы носят это имя, что позволило организаторам акции добиться более массовой поддержки. Основным инструментом воздействия на власть выступает молодежное движение. Участие студентов, особую роль каталонских университетов сложно переоценить. Среди сторонников радикального индепенденизма особое место занимает Joventut Nacionalista de Catalunya, молодежное отделение парламентской партии Joventuts d"Esquerra Republicana de Catalunya (JERC) , лево-радикальная группа Arran (Корень), студенческий синдикат Sindicat d"Estudiants dels Països Catalans (SEPC). Формирование протестного пула, инцидент (в случае Каталонии это 1-О, то есть события 1 октября, вылившиеся в открытое противостояние с полицией на улицах Барселоны), формирование политической толпы, исполняющей песни на площади – все эти этапы и признаки "цветной революции" в движении за каталонскую независимость налицо. Упомянутая выше легитимация борьбы за независимость строится на связи событий 1978 и 2017 г. как процесса обретения свободы. Особый интерес для политологов в каталонском кейсе представляет появление новых политических акторов  – родительских комитетов, которые по сути захватывали и удерживали в течение выходных дней, предшествовавших референдуму, школьные помещения для голосования, а также футбольных клубов и их фанатских групп. Команда "Барселона" выступил за независимость, что возмутило ряд клубов поддержки этой команды из других автономных сообществ. Если учитывать ту роль, которую футбол играет в испанской жизни, это признак больших социальных противоречий. Популизм шагает по Европе Популизм во всем мире на марше. Сегодня это тренд глобальной политики, как пишут комментаторы, "популизм предстает далеко не маргинальным, а магистральным политическим явлением". Популизм – явление транс-идеологического спектра. Базируясь на страхе как краеугольном основании современной политики, популисты заимствуют риторику и правых, и левых, часто вплетая ее самым причудливым и зачастую противоречивым образом в свой дискурс. Однако несмотря на разнообразие популистских движений, все они развивают свои идеи по единой схеме. По мнению профессора мадридского университета Комплутенсе Мария-Хосе Канел, устойчивый нарратив популизма любого толка содержит несколько базовых компонентов: Идея внешнего врага, который оперирует скрытыми и агрессивными методами. Идея прямой демократии в обход сложившихся политических институтов, действующих исключительно в интересах истеблишмента (Illiberal democracy VS Liberal non-democracy). Идея возвращения власти и контроля народу. Предельно простые решения сложных проблем. Четко сформулированное послание. Подмена реальных проблем надуманными и их раздувание. Недоверие традиционным СМИ, обслуживающих интересы элит. Наличие харизматичного лидера, эксперта в области коммуникации. Активное использование новых медиа, гораздо эффективнее традиционных политических партий. Медиатизация политики и видеократия (videocracy). В качестве аргументов за то, что действия каталонских властей без сомнения носят характер популизма приведем следующие: В ухудшении материального положения, связанного с глобальным экономическим кризисом 2007-2009 гг. обвинялось испанское правительство, которое перераспределяет доходы в пользу бедного Юга. На сложный вопрос о перспективах дальнейшего развития каталанской автономии элиты, идя на поводу у наиболее радикальной части общества, предложили простой ответ – независимость. В каталонском национальном политическом дискурсе доминирует "пост-правда" и осуществляется контроль радикалами региональных СМИ, в первую очередь на главном телеканале Каталонии TV3, вплоть до сожжения испанской Конституции в прямом эфире; Введение населения в заблуждение заместителем Пучдемона Ориолем Джункерасом, который заявлял, что выход из состава Испании, не означает выхода из ЕС, а наоборот автоматическое вхождение в него в качестве государства-члена. Риторика, рассчитанная на малограмотное население, не знакомое с европейским правом, понятием о европейском гражданстве, копенгагенскими критериями членства, напоминает ситуацию на Украине, где большинство населения было уверено, что ассоциация с ЕС и членство в нем – суть одно и то же. Собственно сторонники независимости делятся на подгруппы: 1) наиболее бедные жители аграрных районов, 2) представители антисистемного протеста, 3) националистическое влиятельное меньшинство, контролирующее экономические, медийные и политические ресурсы, преимущественно выходцы из Жироны. Показательно, что именно в Жироне в день провозглашения независимости 27 октября со здания мэрии был снят испанский флаг как символ того, что Каталония больше ей не принадлежит. Расклад политических сил в Каталонии на конец октября показывает, что абсолютное большинство в парламенте по-прежнему принадлежит сторонникам независимости: эколого-социалистам с доминированием постколониального и гендерного дискурса Candidatura per Unidat Popular (CUP), альянсу Junts Pel Si, объединившему левую Esquerra Republicana (ERC), наследницу радикальной террористической организации Terra Lliure и антииспанскую, но проевропейскую Partido Democratico Europeo (PDECat). Другие партии более умеренного толка составляют оппозицию и выступают сторонниками общеиспанского пути Catalunya en Comu (CeC), Partido Socialista (PSC), Ciudadanos (C’s), Partido Popular (PP).  "Глубокая печаль" Моральный климат в Каталонии в судьбоносном октябре, несмотря на воодушевление на митингах и демонстрациях в поддержку независимости или территориальной целостности Испании, в целом был не очень хорош. Социальное пространство схлопывается: каталонцы стали на порядок реже ходить в кино, театры и кафе. Большинство говорит, что Каталония "погрузилась в глубокую печаль". Раскол между сторонниками независимости (independentistas) и общеиспанского пути (hispanidad) проходит не только между социальными группами, но и разделяет рабочие коллективы и разбивает семьи. Поэтому 40% каталонцев даже перестали говорить о политике с родственниками и друзьями, 12% разорвали отношения, столько же покинули беседы в Whatsapp. 58,4% респондентов вне зависимости от своих политических убеждений считают, что дебаты о независимости негативно сказались на социальном климате. Глубокая печаль и неопределенность резко ухудшили деловой климат. Стремление к независимости спровоцировало массовый исход крупного и среднего бизнеса – главных налогоплательщиков из Каталонии, на которых рассчитывали власти автономии, когда обещали процветающее каталонское государство. Более полутора тысяч предприятий покинули Каталонию в связи неопределенными перспективами и неясным правовым статусом в случае объявления независимости. Если изначальный посыл сторонников независимости базировался на классическом противоречии "богатый и трудолюбивый Север не хочет кормить бедный и ленивый Юг" и надеждами, что благополучие независимой Каталонии обеспечат ее крупные корпорации, то жизнь внесла свои коррективы. Поскольку рынком крупных каталонских предприятий была и остается вся Испания, они предпочли вывести свои штаб-квартиры в Валенсию и Аликанте. Крупнейший национальный автопроизводитель Seat, группа Caixa, банк Sabadell ушли из Каталонии в октябре 2017 года. За одну только среду 25 октября, когда еще не было принято решении о введение  в действие ст. 155 и не объявлена независимость, Каталонию покинуло более ста предприятий. Отчасти в связи с этим фактом, отчасти в связи с несогласием правительство Каталонии (Govern) покинул региональный министр экономики (conseiler de empresa) Санти Вила. Но как показывает практика, раскол в каталонской элите не решает проблемы независимости. Не решит в положительном ключе каталонскую проблему и "поэтапное" применение статьи 155 Конституции, которая позволяет испанскому правительству ограничить права автономии для возвращения ситуации в русло конституционной законности. Какова будет практика правоприменения этой статьи пока не известно. До момента провозглашения независимости компромиссным вариантом было назначение региональных выборов в Каталонии для определения ее дальнейшей судьбы с новыми политическими лидерами. Но рубикон перейден, и независимость провозглашена. Возможные варианты судьбы Каталонии "Индепендентизм". Этот сценарий означает независимость и автоматическую автаркию, которая угрожает превратить провинцию в несостоявшееся государство (failed state) и даже привести к гражданскому противостоянию. Аналогии с Украиной проводят многие, в том числе ведущий испанский аналитический центр  Instituto Real Elcano в своем докладе "Каталонская независимость: как мы к ней пришли и что делать?". Но столь драматического исхода ожидать не приходится в связи с отсутствием в регионе реальных вооруженных сил. Еще после референдума о независимости власти Испании приняли решение ввести в Каталонию дополнительные силы Guardia Civil и организовать единый центр управления силовиками в лице полиции, национальной гвардии и каталонских Mossos d’Escuadra. "Иммобилизм" – текущий сценарий, осуществляемый испанским правительством. Подавление сепаратизма с помощью поэтапного введения статьи 155, тюрьма или эмиграция для лидеров независимости (которым уже подготовили дома в Перпиньяне, во Франции). Возвращение в лоно законности и Конституции без существенных изменений потребует отхода от демократических традиций и либеральных политических практик. Пока все идет по этому сценарию. После голосования в Парламенте Каталонии за выход из состава Испании, испанский сенат ввел в автономии прямое правление из Мадрида, а вечером правительство Испании объявило о роспуске каталонского парламента и назначило новые выборы на 21 декабря 2017 года. Премьер-министр страны Мариано Рахой, выступая по телевидению, объявил о снятии с должности главы правительства Каталонии Пучдемона и пообещал добиться признания каталонской декларации независимости незаконной. Однако в перспективе задачи восстановления мира и доброжелательного совместного проживания каталонцев и остальных испанцев (ключевая ценность – covivencia) в рамках единого государства. "Каталанизм" или "Третий путь" – это сценарий, который с теми или иными вариантами будет реализовываться в долгосрочной перспективе. Это выбор в пользу общеиспанского пути, но с существенными изменениями в Конституции страны и другими модификациями законодательства в сторону еще большего расширения автономии. Может показаться, что нынешний кризис – воплощение давнишнего противостояния Мадрида и Барселоны, которое долгое время сублимировалось в соревновании  футбольных команд "Реал" Мадрид и "Барса". Однако испанское и каталонское общественное мнение (за исключением радикалов) единодушно: нынешний кризис – это не борьба испанского и каталонского национализмов, это противостояние внутри самой Каталонии, конфликт между городом и деревней, между архаикой традиционалистов-сельхозпроизводителей и постмодерном либерального мегаполиса. http://www.globalaffairs.ru/number/Blshee-zlo-19121 БОльшее зло Mon, 30 Oct 2017 11:11:00 +0300 Кризис вокруг Корейского полуострова последовательно дрейфует к потенциальному взрыву. Пикировка между Вашингтоном и Пхеньяном все меньше напоминает "драку детсадовцев в песочнице" и действительно может перерасти в вооруженный конфликт. Что в этом случае делать Москве? После июльской статьи о выборе из двух зол, опубликованной на сайте "Россия в глобальной политике", освещение "корейского кризиса" успело пройти очередной цикл. После обмена воинственными заявлениями, за которым ничего не последовало, ажиотаж начал было спадать, и заголовки "Корейский полуостров на грани войны!" стали меняться на "Кризис миновал". Однако в конце августа наступило "традиционное осеннее обострение", связанное с проведением на полуострове ежегодных маневров Ulchi Freedom Guardian, на которых отрабатывался пресловутый "оперативный план 5015", нацеленный на уничтожение ключевых объектов инфраструктуры КНДР, включая атаки на атомные объекты и физическое устранение высшего руководства. В этот раз в учениях принимало участие "всего" немногим более 50 тыс. южнокорейских и американских военнослужащих. Однако следует вспомнить, что белорусско-российские стратегические учения "Запад-2017", насчитывающие куда меньше участников, вызвали громкие заявления о том, что "Россия накапливает силы и готовится к агрессии". При том что, в отличие от "плана 5015", там отрабатывались военные действия против условной Вейшнории, а не открыто названной Северной Кореи. Однако речь не о том, что подобные учения проводятся несколько раз в год, давая Пхеньяну неиллюзорное ощущение угрозы. И даже не о том, что 24 августа в ходе этих учений осуществлено три пуска южнокорейских ракет малой дальности "Хёнму-2", которые, в отличие от ракет северокорейских, отнюдь не вызвали медиаистерику и требования обсудить эти стрельбы в СБ ООН. Речь о северокорейском ответе: вначале последовал пуск ракет малой дальности, затем 29 августа еще один запуск "Хвасон-12", которая перелетела через территорию Японии (впервые с 2009 г.), показав, что северокорейские ракеты действительно могут достичь как минимум острова Гуам. 3 сентября Ким Чен Ын сначала продемонстрировал миру термоядерную боеголовку, теоретически вполне готовую к установке на МБР, и практически в тот же день КНДР осуществила шестое ядерное испытание, мощность которого по разным источникам оценивается от 50 до 250 килотонн. Да, это термояд. Автор не уверен, что Пхеньян верно просчитал все последствия. Проведение испытания на фоне саммита БРИКС и Восточного экономического форума обеспечило относительно быструю реакцию. 11 сентября 2017 г. Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию № 2375, предусматривающую ужесточение санкций против КНДР. Предлагаемый Соединенными Штатами пакет, включающий в том числе топливное эмбарго, правда, полностью не прошел, хотя его принятие активно лоббировал президент РК, дозвонившийся по этому поводу почти до всех региональных лидеров. В ответ Пхеньян тоже поднял ставки, хотя и не на максимальную высоту – 15 сентября Северная Корея произвела очередной запуск баллистической ракеты, дальность полета которой составила 3700 километров. С учетом высотной траектории это и реальное подтверждение возможности нанести удар по американской авиабазе на о. Гуам, и намек на большее. Кроме того, лидер КНДР указал, что Север продолжит разработку ракетно-ядерной программы, пока не будет достигнут паритет с Соединенными Штатами. Этот шаг не остался без ответа. Сначала Дональд Трамп назвал в своем твиттере Ким Чен Ына "Рокетменом", а затем 19 сентября, уже с трибуны ООН, открыто предупредил, что, если Пхеньян не свернет свою ядерную программу, угрожающую США и ее союзникам, у Вашингтона не будет выбора, кроме как полностью уничтожить КНДР. Еще через два дня Трамп объявил о новых экономических санкциях в отношении Северной Кореи и стран, ведущих с ней бизнес, окончательно оформив концепцию вторичного бойкота. Ответ не заставил себя ждать. 20 сентября глава северокорейского МИДа Ли Ён Хо сравнил заявления Трампа о готовности уничтожить КНДР в случае прямой угрозы с "лаем собаки", а 22 сентября "Рокетмен" ответил лично. И хотя инвективная риторика взяла пару новых высот, если вынести за скобки оскорбления, суть в следующем: действия Соединенных Штатов "отнюдь не запугивают, не останавливают меня, а, наоборот, подтверждают, что выбранный мною путь правилен, и по нему следует идти до конца". "Американского старого маразматика непременно, наверняка буду укрощать огнем", заявил Ким в последней фразе, после чего министр иностранных дел КНДР Ли Ён Хо предположил, что обещанные "сверхжесткие ответные меры" могут включать "самый мощный взрыв водородной бомбы в Тихом океане". Вместе с тем министр отметил, что "мы не имеем представления о том, какие именно действия могут быть предприняты, поскольку приказ отдает Ким Чен Ын". Ли Ён Хо назвал Трампа "психически неуравновешенным человеком, страдающим манией величия" и предупредил, что если в результате вооруженного противостояния между двумя странами "погибнут невинные американцы", то "Трамп будет нести полную ответственность" за это. Алармистские заголовки снова замелькали в СМИ, причем реплика Ли преобразовалась в "КНДР пообещала взорвать водородную бомбу над Тихим океаном"; в следующем раунде президентского "баттла" Трамп пригрозил "безумцу" Киму "невиданными испытаниями", северяне ответили видео с уничтожением американского авианосца, после чего Сергей Лавров сравнил ситуацию с дракой детсадовцев и предложил добиваться "разумного, а не эмоционального подхода".  Да, в глазах непрофессионалов динамика корейского ракетно-ядерного кризиса представляется в виде некоего волнообразного графика, в котором пики обострений (связанные с очередным ядерным испытанием, военными маневрами той или иной стороны или резкими заявлениями лидеров) сменяются спадами, когда эксперты, ранее ставившие полуостров на грань войны, начинают говорить о том, что опасность миновала. На деле же мы наблюдаем медленный и неотвратимый рост вероятности силового решения, которое, по мнению автора, на данный момент составляет примерно 35% и уверенно подбирается к сорока. Конечно, это условные цифры, но речь идет о том, что тренды, ведущие к обострению, никуда не делись, и каждый подобный всплеск повышает его вероятность. Чего хочет "Рокетмен" и в чем он, возможно, ошибается Если посмотреть на ситуацию с северокорейской точки зрения, то у Пхеньяна есть более чем обоснованные подозрения, что Соединенные Штаты и их союзники будут уничтожать КНДР как государство при первой возможности. На это указывает целый ряд факторов: Последовательный отказ признать существование КНДР как государства. США не признали ее в начале 1990-х гг. (хотя неформальная договоренность между Москвой и Вашингтоном говорила о перекрестном признании) и не сделали этого позднее (хотя заключение дипотношений было, в общем-то, одним из условий Рамочного соглашения 1994 года). И сейчас Соединенные Штаты блокируют любые попытки заключения с Пхеньяном каких-либо официальных договоренностей, даже если речь идет о документе, призванном зафиксировать итоги Корейской войны 1950–1953 годов. Северная Корея последовательно демонизируется и имеет фактически официальный статус страны-изгоя, который подразумевает, что взаимодействие с ней противоречит морально-этическим нормам, принятым "цивилизованными странами". Северокорейский режим достаточно одиозен и авторитарен, и в его истории хватает темных пятен. Однако вешать на нынешнюю КНДР события времен Ким Ир Сена или раннего Ким Чен Ира – это примерно то же самое, что рассуждать о современной России как о сталинском Союзе или временах "лихих 90-х". КНДР меняется, и эти перемены достаточно заметны. Если вынести за скобки риторику о "самозащитных мерах, принимаемых в ответ на провокации", то уровень южнокорейско-американской военной активности не уступает северокорейскому, если не превосходит его. Только с марта по сентябрь 2017 г. США и РК провели пятнадцать военных учений различных типов, которые включали в себя в том числе ракетные пуски и вылеты стратегических бомбардировщиков, отрабатывавших атаки на ключевые объекты инфраструктуры. Эти действия отнюдь не вызывают международного ажиотажа, хотя для Пхеньяна вылеты американских бомбардировщиков В1-В – не меньшая угроза и провокация, чем ракетные пуски, благо цели для бомбометания находятся достаточно близко от северокорейской границы. В отличие от Сеула, у Северной Кореи нет союзников, которые в рамках политического договора готовы прикрыть ее ядерным зонтом или прийти на помощь по первому требованию в случае внешней агрессии. Кроме того, Северная Корея получила ряд прямых и косвенных уроков, указывающих на то, что любые попытки договариваться не с позиции силы обречены на провал. Договоренности либо не будут выполнены, либо в определенный момент будут пересмотрены или снабжены дополнительными условиями. Так было с Рамочным соглашением 1994 г. (желающие могут поинтересоваться судьбой двух легководных реакторов, которые должны были быть построены к 2003 г.), и так же, по сути, закончилась возможность урегулировать ядерную проблему на основании плана, отраженного в Совместном заявлении участников переговоров в 2005 году. Окончательно же концепция договороспособности "Запада" была перечеркнута после падения режима Каддафи, да и судьба иранской ядерной сделки может оказаться незавидной – Трамп открыто обвиняет Тегеран в "нарушении духа (не буквы!) соглашения", грозит из него выйти, а Вашингтон вводит против Ирана все новые санкции. С другой стороны, у КНДР есть пример маоистского Китая, который на момент начала своей ядерной программы обладал не менее одиозной репутацией. Однако после превращения Китая в ядерную державу значительная часть вариантов решения вопроса была убрана со стола. В такой ситуации руководство Северной Кореи идет простым и понятным путем – любой ценой проскочив "окно уязвимости", выйти на минимальный уровень гарантированного ядерного сдерживания, который станет для Пхеньяна "пропуском в высшую лигу". После этого военное решение вопроса станет неприемлемым из-за запредельных рисков, и недруги КНДР будут вынуждены договариваться с ней. А это позволит как минимум убрать часть угроз, связанных с насильственной сменой режима, и смягчить санкционное давление, связанное с непризнанием ядерного статуса. На данный момент в Пхеньяне уверены, что ситуация развивается по выгодному сценарию. Точнее, что на войну американское руководство не пойдет. Это подтверждается и тем, что ни летом, ни сейчас в Пхеньяне не было усиления "военной тревоги", которая могла бы стать признаком подготовки к конфликту со стороны КНДР. Действительно, в вопросе "воевать или договариваться" выбор кажется очевидным. Однако на месте пхеньянского руководства автор не был бы столь оптимистичен. К сожалению, существует несколько групп факторов, делающих выбор Вашингтона более нетривиальным, и именно поэтому в предыдущей статье автор называл его "выбором из двух зол". Первая группа аргументов против признания ядерного статуса КНДР может быть условно названа "системными", так как они касаются не СВА, а всего существующего миропорядка. Да, с точки зрения многих, включая автора, таковой трещит давно, но принятие "мировым сообществом" северокорейских условий будет означать не трещину в стене или отвалившийся кусок лепнины, а обрушение части фасада, сопровождающееся падением пары несущих колонн. Почему это так? Современная "архитектура глобальной безопасности", как минимум формально, строится на авторитете ООН как надгосударственной организации. Если посмотреть под этим углом на "мирный исход", то получится, что десять с лишним лет международное сообщество пыталось, но так и не смогло "окоротить" Северную Корею, и более того, теперь вынужденно приняло ее условия. Какова тогда вообще цена ООН, и не грозит ли ей участь Лиги Наций при любом мало-мальски серьезном кризисе? Вторая важная составляющая современного миропорядка касается режима нераспространения ядерного оружия. Здесь мы также получаем очень неприятный прецедент: любая страна, даже необязательно страна-изгой, развив ракетно-ядерную программу до уровня МБР с термоядерной боеголовкой, получает совсем иной статус. Это – дорога к падению режима НЯО, что бьет по интересам постоянного комитета СБ ООН, которому будет значительно сложнее проталкивать свое видение проблем. Кроме этого, согласно закону больших чисел, повышается как вероятность катастроф в результате технического сбоя, так и попадание ядерного оружия в руки негосударственных акторов, включая террористические организации. Поэтому с точки зрения многих сторонников действующего миропорядка, новый – мультиядерный – выглядит существенно хуже, и остановить сползание в него допустимо любыми средствами. Следующая группа причин может быть названа морально-этическими. Уровень демонизации КНДР таков, что переговоры со страной-изгоем будут восприниматься как уступки Злу, которое от этого только укрепится. Влияние такой позиции очень хорошо заметно в аргументах, которые используют сторонники силового решения в США и РК. Темы разрушения режима НЯО или падения авторитета ООН там почти не звучат. Вместо этого аудиторию знакомят с фантастическими сценариями: мол, стоит пойти хоть на малейшие уступки, как Пхеньян немедленно потребует разрыва южнокорейско-американского оборонного соглашения, а затем – угрожая ядерным ударом по континентальной территории Соединенных Штатов – начнет "коммунизацию" Юга (в версиях некоторых прогнозистов из радикал-протестантских кругов речь заходит и о вторжении в Японию). И хотя авторы подобных сценариев, похоже, черпают свое вдохновение из сюжета хорошо известной в узких кругах игры Homefront, публика, привыкшая воспринимать Северную Корею как патентованное "государство зла", "заглатывает" их с готовностью. А значит, политик, который "опустится" до переговоров с Пхеньяном, получит целый букет внутриполитических и репутационных проблем. Их могли бы преодолеть президент класса Никсона и госсекретарь ранга Киссинджера, но чем больше государство пронизано популизмом и действенными системами обратной связи, тем сложнее руководителю страны проводить непопулярные в обществе меры. Сложности, с которыми сталкивается сегодня правительство Трампа, только усугубляют тренд, сужая пространство для маневра. Президент уже сделал слишком много заявлений в стиле "этому не бывать" и "мы им покажем". Отказ от них может быть чреват потерей лица. Третья группа связана с недостаточным экспертным сопровождением политики Трампа. Чехарда назначений, невысокое качество экспертов и советников, волюнтаризм при принятии решений могут привести к тому, что картина, которую будут рисовать Трампу относительно внутриполитической обстановки в КНДР, ее военного потенциала и, как следствие, хода возможной кампании, будет существенно отличаться от реальной. В плену дискурса Дополнительные когнитивные искажения при анализе ситуации стоит отметить особо –  долговременные последствия демонизации сформировали определенный дискурс освещения проблемы, в рамках которого ее нельзя решить. Даже российским экспертам общего профиля, которые теоретически обладают бóльшим уровнем знаний о КНДР, чем западные, бывает сложно выйти за рамки господствующего дискурса, и в их заявлениях встречаются не имеющие отношения к реальности выражения типа "ядерный шантаж", "непредсказуемый режим" или "порочный круг северокорейских провокаций". При этом лица, рассуждающие о том, что Северная Корея вероломно нарушила Рамочное соглашение, не имеют понятия о его содержании или могут упоминать как общеизвестный факт то, что "в КНДР ежегодно от голода умирает миллион человек". Друг на друга накладываются и недостаточная информированность, и то, что информационные лакуны заполняются пропагандистскими штампами. Возьмем в качестве примера Институт Америки в рамках Академии общественных наук КНДР. Да, он был создан недавно, и, возможно, к нынешнему времени ситуация изменилась к лучшему, однако осенью 2016 г. в нем было всего три структурных подразделения, из которых одно занималось ядерной проблемой Корейского полуострова, другое – северокорейско-американскими отношениями, третье – внешними связями. Как можно заметить, никакого исследования американского общества, культуры, политики, системы принятия решений в нем не велось. Однако и американский уровень изучения Северной Кореи находится на похожем уровне. До недавнего времени там пользовались информацией из вторых рук, в первую очередь – японской или южнокорейской, имея возможность полагаться либо на спутниковые снимки, либо на расспросы перебежчиков. Собственный отдел агентурной разведки, посвященный Северу, появился в США только в 2017 году. При этом, в отличие от российских экспертов, значительная часть которых застала СССР и поэтому как-то понимает особенности обществ подобного типа, у них вообще нет представления о контексте. Например, в КНДР безуспешно пытаются найти диссидентов-интеллигентов позднесоветского образца, хотя северокорейская специфика, в том числе и отношение к интеллигенции, исключает возможность формирования подобной страты. О невысоком уровне исследований Северной Кореи хорошо говорят документы, обнародованные Wikileaks. Значительное число таковых составляют тексты, написанные непрофессионалами, ссылающимися на желтую прессу и иные варианты невалидных источников. Но на основании этих "аналитических записок" принимаются политические решения. В результате и Соединенные Штаты, и КНДР разрабатывают стратегию взаимодействия с оппонентом, отталкиваясь не от реальной Америки или Северной Кореи, а от того изрядно карикатурного образа, который сложился в головах пропагандистов и подхвачен аналитиками. Естественно, это не способствует конструктивному решению вопроса. Чего ждать и что делать Ситуация теоретически способна развиваться весьма стремительно, и иногда складывается ощущение, что счет идет на дни, а события, которые автор собирается моделировать, могут случиться еще до того, как та или иная модель увидит свет. Недруги Пхеньяна или люди, привыкшие думать в парадигме "КНДР провоцирует мировое сообщество", допускают вариант, при котором уровень региональной напряженности может дойти до аналога событий 2010 г.: имеется в виду обстрел северокорейской артиллерией острова Ёнпхёндо и предшествовавшее этому потопление южнокорейского корвета "Чхонан", в котором официальная версия (не лишенная, заметим, сомнительных допусков и оценочных суждений) обвиняет Северную Корею. Автор же считает более реальным ракетный пуск "на дальность", который должен будет окончательно снять вопрос о наличии МБР. Если он будет направлен в район Гуама, США вполне могут интерпретировать его как акт агрессии: "откуда мы знаем, учебный это пуск или боевой". После чего охранительный рефлекс накладывается на иные политические причины, и в итоге официальная версия будет звучать как "Северная Корея собиралась атаковать Гуам ракетами, и нам не оставалось ничего, кроме как произвести превентивный удар". Вообще, в рамках "стратегической игры" наибольший шанс развиться в полномасштабный вооруженный конфликт имеет провокация КНДР на нечто неадекватное, что может быть интерпретировано как казус белли. Вариант, при котором северокорейское руководство или будет загнано в угол, или начнет считать военное противостояние неминуемым. Топливное эмбарго либо иные "санкции", которые проще называть блокадой, вполне могут оказаться таким триггером при том, что явное проявление агрессии со стороны Пхеньяна переложит ответственность за все последствия конфликта на того, кто "первый начал", а Россия и КНР в этом случае, скорее всего, Северной Корее не помогут. Каждый приступ военной тревоги с присущей ему эмоциональной накруткой повышает вероятность неадекватной интерпретации сигнала или возникновения конфликта не по злому умыслу, а в результате ошибки, сдавших нервов или технического сбоя. Как и чем можно изменить ситуацию к лучшему, потому что при неизменности трендов вопрос о критическом обострении переходит в категорию не "если", а "когда". Российско-китайское предложение "двойной заморозки" кажется лучшим, чем ничего, однако в его нынешнем виде оно скорее затормаживает тренды, ведущие к конфликту, но не меняет их траекторию. Среди факторов, способных повлиять на процесс, автор выделил бы следующие. Новый уровень развития российско-американского или американо-китайского противостояния. До недавнего времени, несмотря на все разногласия по другим поводам, члены постоянного комитета СБ ООН все-таки были едины в том, что действия КНДР неприемлемы и нуждаются в порицании, независимо от острых дискуссий о том, каким именно это порицание должно быть. Отказ от этого консенсуса означал бы очень важное изменение в миропорядке и архитектуре безопасности. Однако пока ни Москва, ни Пекин, ни Вашингтон не заявили официально, что "правила игры изменились". Подразделом этого является вопрос, дойдет ли дело до торговой войны США и КНР, – не исключено, что разговоры о том, что Китай помогает Северу или не соблюдает санкции, лишь повод для того, чтобы найти оправдание давлению на Пекин. Объем северокорейских резервов. До отмены санкций еще надо дотерпеть. Есть информация о том, что Ким Чен Ын дал указание "копить нефть", но считается, что имеющиеся запасы эквивалентны объему поставок за полгода. Идет ли накопление других стратегических ресурсов – неизвестно. И поэтому в зависимости от осведомленности и ангажированности разные эксперты считают, что в случае дальнейшего усиления санкций и окончательного перехода к блокаде Ким Чен Ын продержится от нескольких месяцев до двух лет, причем наиболее вероятный срок – это год плюс-минус три месяца. За это время Ким должен постараться или привести Соединенные Штаты к "правильному решению", или затянуть пояс, либо принять условия Китая (чего, возможно, и добивается Пекин). Смогут ли Южная Корея и Япония вести самостоятельную политику, стремясь обеспечить свою безопасность. Что в этой ситуации может и должна делать Москва? Исходить, вероятно, придется из того, что старый миропорядок на самом деле уже развалился. Есть лишь фасад, который создает видимость, а на самом деле мы уже живем в "разделенном мире" и "мультяшной" реальности, которая диктует новые правила игры. Это печально, цинично, больно, но в такой ситуации побеждает тот, кто быстрее всех понимает, что правила игры изменились, и успевает скорректировать свою позицию, чтобы "вовремя сгруппироваться". Россия в наименьшей степени проигрывает от ядерной КНДР, и потому мы, с одной стороны, конечно, должны принимать меры к тому, чтобы избежать конфликта, с другой – расчетливая стратегия должна строиться на том, чтобы в случае, если он разгорится, нас бы он задел минимально по сравнению с остальными геополитическими противниками. Ядерная Северная Корея для России – меньшее зло, чем превращение северной части полуострова в горячую точку. Но с другой стороны, хочет ли Россия, чтобы, неудачно вовлекаясь в северокорейский конфликт тем или иным образом, американское руководство потерпело политический или хотя бы репутационный ущерб? Не уверен… В рамках умаления вероятности конфликта нам следует, с одной стороны, донести до Пхеньяна вероятные последствия некоторых его действий, являясь не столько посредником, сколько стороной, помогающей более глубоко понимать действия оппонента: в этом контексте автор подумал бы о контактах между вышеупомянутым Институтом Америки и российским ИСКРАН. Одновременно Россия должна всячески противостоять тем "санкционным действиям", которые предусматривают прямое или косвенное провоцирование Пхеньяна на необдуманные действия, и стремиться сводить к минимуму поводы для возможного конфликта. Естественно, это должно сочетаться с доведением российской позиции по этому поводу и до руководства в Пхеньяне. Также российская стратегия может предусматривать последовательное донесение бесперспективности военного решения до региональных союзников США. На самом деле ни Южная Корея, ни Япония не получают ощутимой выгоды, даже если конфликт разрешится исчезновением КНДР с карты мира. Во-первых, обеим странам достаточно сильно достанется, причем не исключено, что для атаки важных в военном отношении инфраструктурных узлов противника может быть использовано ядерное оружие. Во-вторых, мир после победы над Севером не станет лучше. Южной Корее, например, придется "переваривать" северные территории, что с поправкой на культурную дивергенцию и остаточное сопротивление прочучхейских сил будет не менее долгим и болезненным процессом, чем "установление демократии" в Ливии и Ираке. Он будет сопровождаться падением уровня жизни простых южнокорейцев, затяжным политическим кризисом, растущим социальным напряжением и уровнем криминала, закручиванием гаек и снижением индекса безопасности. При этом объективная зависимость нового государства от США скорее всего усилится. В связи с этим весьма вероятен рост национализма в его мелкодержавной версии, предполагающей поиск врагов. А это означает, что Япония, которая и сейчас занимает в корейском националистическом нарративе очень специфическое место, окончательно попадет в нишу "клятых жапскалей", которые убили нашу королеву, насиловали наших женщин, вбивали гвозди в нашу землю и перебили всех тигров, чтобы лишить нас национального духа сопротивления. Определенный уровень доверительных отношений, который существует между Москвой и Токио, а также желание установить таковые между Москвой и Сеулом теоретически позволяют донести подобное послание. Понятно, что "осталось уговорить Рокфеллера". И воздействие на Вашингтон является самым сложным элементом стратегии, поскольку Трамп катализирует определенные процессы, но не инициирует их. Вопрос в том, как предложить Трампу грамотно "продать" идею переговоров, так чтобы они, с одной стороны, не выглядели сделкой с дьяволом, а с другой – наоборот, укрепили бы его позиции по аналогии с тем, что сделал Никсон, разменяв Тайвань на Китай. Теоретически можно взвалить всю ответственность на Обаму и Клинтон, сказав, что именно их политика "стратегического терпения" довела ситуацию до ручки, и в том, что мы выбираем большее зло, виноваты они. Но судя по известным бизнес-стратегиям Трампа, он не относится к тому психотипу политических деятелей, которые способны к длительным и тяжелым переговорам с поиском компромисса. Тем более что "продавали" Трампа публике как политика, который "придет и моментально все исправит". Опять же возникает вопрос: допустим, переговоры в стиле Никсона увенчаются успехом, и что потом? Если вдруг Северную Корею признают в качестве ядерной державы, останется ли она в условно китайско-российском блоке или будет придерживаться более нейтралистской линии, и насколько такой сдвиг соответствует национальным интересам России? Не исключено, что Пхеньян рассчитывает играть на американо-китайских противоречиях так же, как дед нынешнего руководителя КНДР сохранял независимость, играя на отношениях между Пекином и Москвой. http://www.globalaffairs.ru/number/Rossiya-i-SShA-put-vpered-19120 Россия и США: путь вперед Mon, 30 Oct 2017 10:45:00 +0300 Проблемы и противоречия между Россией и США нарастают уже не один год. Начиная с иракского кризиса 2003 г., российско-американские отношения шли по нисходящей, которая лишь на короткие промежутки времени сменялась небольшими подъемами. События 2014–2017 гг. стали скорее катализатором негативных процессов, которые происходили ранее. Целью данной статьи является анализ новых аспектов отношений Москвы и Вашингтона, появившихся после принятия закона "О противодействии противникам Америки посредством санкций", и возможных шагов по смягчению напряженности и их последующему улучшению. Что показывает новый американский закон о санкциях? Принятие в августе 2017 г. закона "О противодействии противникам Америки посредством санкций", несомненно, является рубежом. Американская сторона на самом высоком уровне и в наиболее концентрированном виде сформулировала политику в отношении России, скорее всего на длительный период. В документе фиксируется ряд новых, принципиально важных моментов. Во-первых, Россия официально отнесена к числу противников США, впервые после холодной войны. По существу это означает отказ от советско-американских договоренностей (Мальта, 1989 г.) и Кэмп-Дэвидской декларации 1 февраля 1992 г., где четко провозглашалось, что "Россия и Соединенные Штаты не рассматривают друг друга в качестве потенциальных противников". Также девальвируется значение ряда других документов, как, например, Основополагающего акта Россия–НАТО (1997 г.), содержащего аналогичное положение. Более того, закон называет противниками США три государства, два из которых – Иран и Северная Корея – уже давно находятся в состоянии конфронтации с Вашингтоном, а также терроризм, для противодействия которому предусмотрены дополнительные меры. Примечательно, что в законе никак – ни прямо, ни косвенно – не упоминается Китай, который в Вашингтоне считают скорее конкурентом, чем противником. Результаты голосования по закону о санкциях в Конгрессе свидетельствуют о том, что политический класс Соединенных Штатов достиг почти полного консенсуса по данному вопросу, что, конечно, скажется на общей направленности и содержании курса в отношении России. Во-вторых, закон четко определяет линию по вопросам безопасности в Европе и Евразии. Вашингтон подтвердил приверженность статье 5 Североатлантического пакта, обязывающей всех его участников прийти друг другу на помощь в случае военной угрозы. Более того, заявлено о готовности оказать поддержку в области кибербезопасности не только членам НАТО и Европейского союза, но и странам, желающим к ним присоединиться: государствам Западных Балкан, Грузии, Молдавии и Украине. Хотя в законе не содержится прямых утверждений, но очевидно, что в перспективе США могут расширить обязательства в отношении этих стран даже без их формального членства в НАТО. Конгресс подтвердил, что Соединенные Штаты никогда не признают присоединение Крыма к России, потребовал от Москвы отозвать признание независимости Абхазии и Южной Осетии, изменить политику в отношении Восточной Украины и Приднестровья, прекратить военное вмешательство в Сирии. Этот список значительно шире, чем выдвигавшиеся ранее требования о выполнении Минских соглашений как условия нормализации отношений и снятия санкций. Важно то, что действия России оцениваются в контексте "доктрины Симпсона" 1932 г., то есть приравниваются к японским захватам в Китае и созданию марионеточного Маньчжоу-го. Столь жестких оценок российской политики в официальных документах США ранее не было. В-третьих, закон отражает значительные изменения в американской экономической политике как в целом в отношении Европы и Евразии, так и конкретно применительно к России. Прежде всего это относится к энергетике. До последнего времени на Западе рассчитывали, что рано или поздно российский энергетический сектор будет открыт для иностранного капитала, в первую очередь американского. Поэтому российская энергетика рассматривалась скорее в качестве партнера, а не конкурента. Споры в основном шли об условиях и ценах на поставки российского газа, но желательность их самих под вопрос не ставилась. Теперь ситуация качественно меняется – США начинают собственные поставки энергоносителей (речь идет о сжиженном газе). Российские энергетические корпорации становятся их прямыми конкурентами. Речь уже не столько о цене (российский газ на данный момент дешевле американского), сколько о постепенной замене российского топлива в принципе – не только по экономическим соображениям (создание новых рабочих мест), но по причине безопасности. Естественно, это станет еще одним фактором, осложняющим российско-американские отношения. Отметим, что закон предусматривает также ограничения практически для всех отраслей российской экономики, имеющих выход на международный рынок. Таким образом, если раньше американцы более или менее последовательно стремились включить российскую экономику в процессы глобализации и превратить ее в часть мировой, то теперь взята совершенно иная линия – максимальное ограничение и изоляция на международных рынках. В-четвертых, закон создает качественно новую ситуацию по вопросу о санкциях. Прежде всего санкции, введенные исполнительной властью как чрезвычайные меры, теперь обретают силу закона, то есть становятся нормой с минимальным числом исключений. Конечно, и без этого шансов на смягчение, не говоря уже о снятии санкций, было мало, но теперь они исчезают полностью. Более того, в законе заложен механизм их расширения. Под санкции могут попасть юридические и физические лица третьих стран, взаимоотношения которых с Россией не соответствуют нормам американского законодательства. В течение шести месяцев после принятия закона (а затем ежегодно) соответствующие министерства и ведомства должны представить Конгрессу доклад, в котором будут собраны материалы для введения персональных санкций в отношении видных российских политиков, крупных чиновников и бизнесменов, а в ряде случаев и членов их семей. В законе не сказано, что все упомянутые в этих докладах лица автоматически попадают под санкции, но механизм их введения просматривается достаточно четко. Несомненно, что для международной деятельности всех лиц, упомянутых в докладах, возникнут определенные трудности, а пребывание под санкциями может стать очень длительным, если не пожизненным. То есть если раньше США стремились к интеграции высших слоев российского общества в транснациональную элиту, то теперь речь идет об их максимальном ограничении и изоляции. В законе ничего не сказано о том, при каких обстоятельствах и каким образом санкции могут быть сняты. А между тем опыт отмены поправки Джексона-Вэника показал, что этот процесс в Конгрессе обычно обусловлен множеством факторов, в том числе и никак не связанных с теми, по которым она принималась. Примечательно, что содержащиеся в новом законе претензии к Ирану и Северной Корее сформулированы все-таки несколько более конкретно. Таким образом, вектор американской политики направлен в сторону сохранения и даже ужесточения и расширения антироссийских санкций. Уже сложилось мнение, что принятие данного закона является своеобразной местью американской элиты президенту Дональду Трампу, которого она считает чужим. С нашей точки зрения, речь идет о значительно более глубоких процессах, затрагивающих механизм принятия внешнеполитических решений в Соединенных Штатах. Прежде всего это касается роли Конгресса в формировании внешней политики. В течение первых почти 150 лет истории страны она была очень значительна. Хорошо известно, что президент Вудро Вильсон убедил почти все страны тогдашнего мира принять план создания Лиги Наций, но не смог добиться его ратификации сенатом. Лишь в годы Второй мировой и особенно холодной войны президент как верховный главнокомандующий смог получить и реально использовать новые полномочия в сферах внешней политики и обороны. Так, во время холодной войны 85–90% международных договоров, заключенных президентами, ратифицировались сенатом. Меньший показатель был только у Джимми Картера. Потом ситуация изменилась – Барак Обама смог добиться одобрения сенатом только 25% договоров, и вряд ли у Трампа будет лучший результат. Маятник, отклонившийся во второй половине XX века в сторону расширения президентских полномочий, сейчас начал движение в обратном направлении. Конгресс в полной мере использовал внешнеполитические неудачи Джорджа Буша-младшего, осторожность Обамы, которая не только за рубежом, но и в США воспринималась многими как слабость, политическую уязвимость Трампа, чтобы перехватить инициативу в формировании внешней политики. Как и всегда, в подобных процессах на первый план выходят радикалы, что и обуславливает жесткий тон резолюций Конгресса. Конечно, вряд ли произойдет полный возврат к тому соотношению между исполнительной и законодательной властью, которое было почти 100 лет назад, но роль Конгресса во внешнеполитических делах возрастет несомненно. Отношение к России на Капитолийском холме всегда было достаточно критическим. Даже при Билле Клинтоне и Джордже Буше-младшем, когда, как казалось, в отношениях между правительствами преобладали скорее позитивные тенденции (бывали и такие моменты), Конгресс оценивал их весьма скептически. Это проявлялось в задержках с отменой некоторых законов времен холодной войны. Во второй половине 1990-х гг. и особенно в XXI веке критика российского руководства постоянно нарастает. Так, первые призывы оценивать действия России на постсоветском пространстве с точки зрения "доктрины Симпсона" прозвучали в Конгрессе после конфликта на Кавказе (2008 г.), а в 2016 г. были включены в резолюцию Палаты представителей. Таким образом, речь идет о довольно устойчивой тенденции негативного отношения к политике Москвы, которая складывалась не один год и для преодоления которой потребуется время. После окончания холодной войны в США заметно возросла роль гражданского общества, которое становится все более влиятельной силой внутри страны и активно выходит на международную арену, оказывая существенное влияние на формирование глобального гражданского общества. Американские неправительственные организации обладают огромной финансовой базой, которая формируется в основном за счет частных пожертвований. Так, по данным налоговых деклараций, в 2016 г. их доходы составили 2,4 трлн долларов, то есть существенно больше, чем государственный бюджет Российской Федерации. Естественно, что общественная сила, располагающая такими ресурсами и разветвленными организационными сетями, ведет свою игру. Основная часть средств тратится внутри США, а между самими НПО есть различия по целям, задачам и методам работы. Судя по данным о расходах, Россия не является для них приоритетом, но законодательные меры по ограничению и регулированию их деятельности вызвали негативную реакцию в этих кругах. Трудно предсказать, станут ли американские НПО наращивать свою деятельность в России, но они наверняка будут формировать определенное общественное мнение внутри Соединенных Штатов. Этот негативный для России фон будет учитываться и президентом, и Конгрессом. Принятый в августе 2017 г. закон предусматривает проведение самой жесткой политики в отношении России за все годы после распада СССР. Однако его сопоставление с Декларацией о порабощенных народах (1959 г.) и другими документами холодной войны показывает, что речь не идет о ее возобновлении. Нет перспективы ни возврата к политике "балансирования на грани войны", ни нового кризиса наподобие Карибского (1962 г.), ни многих других явлений, характерных для советско-американских отношений второй половины 40-х – середины 80-х гг. XX века. В отличие от холодной войны, сердцевиной которой была гонка вооружений, теперь главной сферой противоборства является экономика. Меры, предусмотренные законом, направлены на максимальное исключение России из глобальных экономических и политических процессов, выдавливание ее на периферию мировой экономики и политики. Новые реалии российско-американских отношений Ситуация требует переоценки некоторых подходов. Украинский и сирийский кризисы стали шоком для современных международных отношений. Однако качественных сдвигов на мировой арене не произошло: тенденции последних десятилетий и сейчас определяют основные направления мирового развития. Шансы на двустороннюю (Россия–США) или трехстороннюю (Россия–США–КНР) "большую сделку", своего рода "Ялту-2", которые и раньше были невелики, теперь почти исчезают. И дело не только в том, что XXI столетие – век геоэкономики, а не геополитики. Причисление России к противникам делает для американских политиков исключенной любую "большую сделку". В 1945 г. она была возможна, так как СССР, США и Великобритания, несмотря на противоречия, являлись союзниками по антигитлеровской коалиции. В американском законе о санкциях упоминается противодействие России в Грузии, Молдавии, Сирии и на Украине; совершенно очевидно, что Соединенные Штаты ни формально, ни практически не признают какую-либо другую часть постсоветского пространства или любую другую территорию российской сферой влияния. В последние годы – даже после введения санкций – существовали надежды, что сотрудничество по глобальным проблемам может привести к качественному улучшению отношений. Особый акцент, конечно, делался на совместной борьбе с терроризмом. Тем более что в рамках антитеррористической коалиции осенью 2001 г. некоторый положительный опыт был. Однако это имеет четкие пределы. Россия и Соединенные Штаты, видимо, смогут взаимодействовать в конкретных антитеррористических операциях, но ввиду различий в подходах и оценках им не удастся договориться о борьбе с международным терроризмом как явлением. То же относится и к другим глобальным проблемам – США и Россия могут сотрудничать в космосе, по некоторым другим вопросам. Но потенциал не столь велик, чтобы способствовать качественным изменениям. Тенденция к усугублению напряженности и конфронтационности, вероятно, сохранится, и это негативно скажется на международных позициях России. Большинство стран в основном устраивает существующий миропорядок, хотя время от времени они и выражают недовольство тем или иным его аспектом. В их планы не входит втягивание в конфликт между великими державами. Не случайно в последние годы большинство стран Азии, Африки и Латинской Америки стремились уклониться от того, чтобы занять четкую позицию в противостоянии России и Запада. Однако в случае обострения ситуации, возможно, им придется делать выбор. В открытых противников России они едва ли превратятся, но постараются "отодвинуться" от нее. Американские санкции негативно воздействуют на экономику стран Евразийского экономического союза, тесно связанных с Россией. В случае ужесточения санкций вероятен осторожный дрейф стран Центральной Азии в сторону Китая. В очень сложном положении Армения, так как под санкциями два ее основных партнера – Россия и Иран. Страны БРИКС отрицательно относятся к практике односторонних санкций, поскольку Индия и Китай сами были их объектом со стороны западных держав. Однако никто из них не пойдет на сокращение связей с США. Более того, они, особенно Индия, делают очень большую ставку на сотрудничество с Соединенными Штатами. Напряженность между Москвой и Вашингтоном объективно способствует укреплению позиций Китая, который, конечно, будет действовать, исходя из собственных интересов. И, наконец, неизбежно влияние и на отношения России с Европейским союзом, который является ее главным внешнеторговым партнером. Предположение, что ЕС ослабит или даже отменит антироссийские санкции в условиях их ужесточения со стороны Соединенных Штатов, нереалистично. Конечно, по отдельным аспектам между Вашингтоном и европейскими столицами могут возникать различия во мнениях и даже разногласия. Они, кстати, обычно возрастают, когда у власти находятся республиканцы. Но при всем желании Евросоюза повысить автономность своей внешней политики, разрыв или даже крупный конфликт между ним и США в обозримом будущем не просматривается – их объединяет во много раз больше, чем разъединяет. Твердость и осмотрительность Главным событием общественно-политической жизни России становятся президентские выборы в марте 2018 года. Логика ведения предвыборной кампании и текущей внешней политики далеко не всегда совпадают. Однако в дальнейшем важно предпринять шаги по нормализации отношений с Америкой. Несмотря на многочисленные проблемы, России необходимо искать пути договоренностей с Вашингтоном. США – самая влиятельная страна современного мира и, скорее всего, останутся таковой в обозримом будущем. Россия может претендовать на паритет только в сфере стратегических вооружений. Длительная конфронтация с Вашингтоном осложнит и международное, и внутриполитическое положение России. Политический строй современной России достаточно стабилен. По всем опросам, большинство поддерживает президента Владимира Путина. Однако в обществе накапливается усталость от международной напряженности. "Трампомания" первых месяцев после президентских выборов 2016 г. и ее вторая, хотя и более слабая вспышка после саммита "Группы 20" и личной встречи Путина и Трампа в Гамбурге в июле 2017 г. отражали надежды на улучшение отношений между Россией и США, а не были основаны на каком-то трезвом расчете. В ближайшее время консервативный внутриполитический и социально-экономический курс России вряд ли претерпит серьезные изменения. Для мобилизационного или модернизационного сценария нужна какая-то активность населения или хотя бы его наиболее динамичных слоев, но ее нет, и маловероятно, что она возникнет. Консервативная политика внутри страны имеет шансы на успех, если будет дополнена аналогичным курсом во внешней политике. Международная стабильность и предсказуемая внешняя политика в значительно большей степени соответствуют долгосрочным интересам России. Потрясения и кризисы вовне создадут дополнительные трудности внутри страны, могут стать причиной обострения противоречий. Лозунг борьбы с внешней опасностью может сплотить население только на короткий период. Наиболее перспективной представляется линия, сочетающая твердую защиту российских интересов с максимальной осмотрительностью и осторожностью. Не следует ожидать быстрых результатов, поскольку в двусторонних отношениях накопилось слишком много негатива. Естественно, что данный процесс даже при самом благоприятном развитии займет длительный промежуток времени и пройдет через несколько этапов. Прежде всего важно изменить динамику развития отношений, остановить их ухудшение и попытаться договориться хотя бы по ряду сюжетов, где интересы близки или совпадают. Затем можно пойти на разработку некоторых мер доверия. Без достижения хотя бы минимального взаимного доверия движение вперед, достижение договоренностей и компромиссов вряд ли возможно. На следующем этапе стоило бы перейти к рассмотрению взаимных претензий. Россия, конечно, должна высказывать свои беспокойства, но придется считаться и с тем, что все проблемы, упомянутые в американском законе о санкциях, рано или поздно придется обсуждать. Пути их решения предсказывать трудно, но они не исчезнут сами по себе. Двусторонние прямые переговоры с США для России предпочтительнее и имеют больше шансов на успех. Если возникнет необходимость в посреднике (таковыми в известной степени были Великобритания в 1950-е, Франция в 1960-е, ФРГ в 1970-е гг.), то такую роль, скорее всего, сможет сыграть Евросоюз и в меньшей степени Индия или Китай. Сферой, где Москва и Вашингтон имеют некоторые шансы договориться, является ограничение вооружений. Система договоров, сложившаяся в годы холодной войны, распадается на глазах. В 2001 г. Соединенные Штаты вышли из Договора ПРО. Шансов на то, что договор 2010 г. – последний из серии договоров о сокращении стратегических наступательных вооружений – будет продлен или заменен новым в 2021 г., мало. Договор 1987 г. о ракетах средней и меньшей дальности уже несколько лет подвергается критике и, скорее всего, будет расторгнут. Если мировое сообщество не сможет остановить ракетно-ядерную программу Пхеньяна, то Договор 1968 г. о нераспространении ядерного оружия можно будет сдать в архив и готовиться к появлению через несколько лет группы новых ядерных государств. В 2011 г. Россия вышла из Договора об обычных вооружениях в Европе, который не ратифицировало большинство подписавших его стран. Конечно, данная система договоров не была свободна от недостатков, но объективно соответствовала интересам России, поскольку основывалась на представлении о биполярности мира. Если она не будет хотя бы частично сохранена или заменена новыми соглашениями, скоро можно ожидать новой гонки вооружений. Трамп никогда не скрывал, что укрепление американской военной мощи является одной из его основных задач. Военный потенциал наращивают и другие государства. Сейчас у них нет серьезных противоречий и конфликтов с Россией, но никто не может гарантировать, что они не возникнут в будущем. Вопрос о том, сможет ли Россия с учетом современного состояния экономики успешно участвовать в гонке вооружений, остается открытым. Ввиду этого переговоры с США об ограничении вооружений важны с точки зрения обеспечения российских интересов. После Карибского кризиса переговоры о вооружениях между нашими странами прерывались только в 1982–1984 гг., и то, что они не ведутся уже почти семь лет, вряд ли можно считать нормальным. В случае сдвига на российско-американских переговорах на следующем этапе может встать вопрос и о более широком рассмотрении этих сюжетов в контексте отношений России и НАТО. Для улучшения отношений Москвы и Вашингтона очень важно, чтобы сфера противостояния не расширялась, а по возможности сужалась. Для урегулирования локальных конфликтов благоприятной почвы пока нет. Ее придется создавать. Однако новых конфликтов, где Россия и Соединенные Штаты поддерживали бы противоборствующие стороны, можно избежать. Особое значение приобретают вопросы киберпространства. Одной из причин принятия столь жесткого закона о санкциях была уверенность американской элиты в том, что Россия пыталась вмешаться в президентские выборы. Этот момент нельзя недооценивать, и совершенно необходимо добиваться его обсуждения с американской стороной, даже если она, как сейчас, не очень склонна к этому. При построении отношений с США целесообразно использовать некоторые аспекты опыта Китая. Пекин, твердо защищая свои интересы, в том числе и на переговорах с Соединенными Штатами, не предпринимает попыток создания антиамериканских коалиций. России также не надо делать подобных шагов, особенно когда речь идет об Иране и Северной Корее. И дело не только в том, что, по нашей оценке, от договоров с КНДР (2000 г.) и Ираном (2001 г.) Пхеньян и Тегеран получили больше преимуществ, чем Россия. Имидж обоих государств на международной арене довольно негативный и, если Россия будет ассоциироваться с ними (а это уже частично происходит), это ухудшит представление о нашей стране в большей части современного мира. И, наконец, Иран и особенно КНДР могут втянуть Россию в новые международные конфликты, причем в тех случаях, когда это никак не будет соответствовать нашим интересам. Другой аспект китайского опыта в отношениях с США, который представляется важным – отсутствие идеологической компоненты. Китай, критикуя американскую политику, избегает антиамериканизма. Свою идентичность в современных условиях он строит на противопоставлении  Японии, а не Соединенным Штатам. России целесообразно отказаться от попыток представить российско-американские отношения как идеологическое противостояние. В последние годы Россия добилась больших успехов на азиатско-тихоокеанском направлении, чем на евро-атлантическом, отчасти и потому, что политика здесь более прагматична и почти не идеологизирована. Наконец, интересным представляется опыт Китая по развитию связей с США в период действия американских санкций после 1989 года. Китай не только не встал на пути их сокращения, а, наоборот, максимально расширял их во всех сферах – и торгово-экономической, и гуманитарной. Тысячи китайских студентов поехали на учебу в американские университеты, хотя в Пекине прекрасно понимали, что первоначально многие из них не вернутся. Для России этот аспект тоже важен. Наша заинтересованность в сотрудничестве в сферах науки и новых технологий, образования очень велика. По данным ЮНЕСКО (2013 г.), на долю США приходилось 28% мировых расходов на науку, а России – 1,7%, и качественного изменения ситуации не предвидится. Мнение о том, что Россия справится с развитием науки, оставаясь изолированной, как это делал СССР, вряд ли обоснованно. Советская наука добилась успехов в первую очередь в тех отраслях и направлениях, где опиралась на мощный фундамент научных достижений Российской империи, поддерживавшей в сфере науки и образования теснейшие связи со многими странами. Но даже там темпы развития замедлились после того, как от дел отходили ученые, начавшие карьеру в Российской империи, и их первые ученики. В 90-е годы XX века в силу ряда факторов ситуация в сфере науки продолжала ухудшаться. Естественно, в новых условиях необходимы и новые методы переговоров и дискуссий. Так как большое значение будет иметь диалог с американским политическим классом, Конгрессом и гражданским обществом, значительно возрастает роль публичной дипломатии и дебатов с целью максимально объяснить свою позицию другой стороне и попытаться найти точки соприкосновения. Начать такие дискуссии сложно – видные американские политики будут избегать контактов с Россией. В американской элите есть, конечно, различные группировки, которые по-разному относятся к России. Эти различия необходимо учитывать, но не пытаться играть на них и предпринимать шаги, которые могут быть истолкованы как попытка столкнуть их друг с другом. Результат может оказаться противоположным ожидаемому. В целом наладить диалог с американской элитой будет очень тяжело и потребует, скорее всего, немалого времени, но без него вряд ли дипломатические переговоры смогут продвинуться достаточно далеко. * * * Отношения России и США насчитывают уже более 200 лет и в большинстве случаев развивались позитивно. Наши страны никогда не воевали друг с другом и были союзниками в годы Первой и Второй мировых войн. "Извечными врагами" они не являются. Однако преодолеть наследие холодной войны, в атмосфере которой выросли несколько поколений, оказалось значительно сложнее, чем виделось первоначально. То, что наши отношения отброшены далеко назад, объективно не отвечает ничьим интересам. Но для того, чтобы выйти из этого тупика, нужны время, добрая воля и прорывные идеи. http://www.globalaffairs.ru/number/Kitai-protiv-Ameriki-19119 Китай против Америки Mon, 30 Oct 2017 09:52:00 +0300 Многие американцы, осознавая, насколько усилился Китай, соперничающий сегодня с США во всех областях, тешат себя мыслью о том, что, когда Китай станет еще богаче и сильнее, он пойдет по стопам Германии, Японии и других стран, претерпевших глубокие преобразования и ставших передовыми либеральными демократиями. По выражению бывшего заместителя госсекретаря Роберта Зеллика, волшебный коктейль из глобализации, рыночного потребления и интеграции в мировой порядок, основанный на определенных правилах, в конце концов приведет Китай к демократизации внутри страны и превращению в "ответственного акционера мировой политики". Сэмюэль Хантингтон не согласен с этими выводами. В очерке "Столкновение цивилизаций?", опубликованном в журнале Foreign Affairs в 1993 г., он доказывал, что культурный водораздел не только не растворится в мировом либеральном порядке, но и станет определяющей чертой мира после окончания холодной войны. Аргумент Хантингтона сегодня вспоминают в первую очередь, поскольку он прозорливо предсказал раскол между "западной и мусульманской цивилизациями", который наиболее ярко проявился в терактах 11 сентября и их последствиях. Но Хантингтон также предвидел, что пропасть между Западом под руководством Соединенных Штатов и китайской цивилизацией будет такой же глубокой, долговечной и имеющей важные последствия. Как он выразился, "само представление о существовании “всеобщей цивилизации” – западная идея, которая прямо противоречит партикуляризму большинства азиатских обществ с их акцентом на отличиях одного народа от другого". Прошедшие годы подкрепили выводы Хантингтона, а грядущие десятилетия еще более убедительно докажут его правоту. США олицетворяют собой то, что Хантингтон считает западной цивилизацией. Противоречия между американскими и китайскими ценностями, традициями и философиями усугубят фундаментальную структурную напряженность, возникающую всякий раз, когда поднимающаяся держава, такая как Китай, угрожает потеснить устоявшуюся, такую как Соединенные Штаты. Причина, по которой такие изменения часто приводят к конфликту – ловушка Фукидида, названная по имени древнегреческого историка, наблюдавшего опасное противостояние между поднимавшимися Афинами и правившей Спартой. Согласно Фукидиду, "Именно усиление Афин, вызывавшее страх в Спарте, сделало войну неизбежной". Понятно, что укрепляющиеся державы чувствуют себя вправе требовать большего влияния и уважения. Устоявшиеся державы, сталкиваясь с бросающими им вызов новыми силами, испытывают страх, опасения, неуверенность, что заставляет их принимать оборонительную позу. В таких условиях недоразумения раздуваются, сочувствие становится несбыточной мечтой; события и действия третьих сторон, которые в противном случае считались бы незначительными или находящимися под контролем, могут подтолкнуть к военным действиям, нежелательным для ведущих игроков. В случае с США и Китаем риски Фукидида осложняются цивилизационной несовместимостью, усугубляющей конкуренцию и еще больше затрудняющей сближение. Это несоответствие легче всего наблюдать в глубоких разногласиях американцев и китайцев в оценке роли государства, экономики, личности, отношений между странами и природы времени. Американцы относятся к государству как к необходимому злу и считают, что стоит опасаться склонности государства к тирании и злоупотреблению властью, сдерживая его. Для китайцев государство – необходимое благо, фундаментальная основа, обеспечивающая порядок и предотвращающая хаос. В капитализме свободного рынка по-американски государство устанавливает правила и обеспечивает их соблюдение; госсобственность и вмешательство государства в экономику иногда имеет место, но это нежелательные исключения. В Китае построена государственная рыночная экономика, где правительство определяет цели, выбирает и субсидирует отрасли, нуждающиеся в развитии, поддерживает национальных чемпионов и осуществляет важные долгосрочные экономические проекты во благо страны. В китайской культуре не приветствуется американский индивидуализм, который оценивает государство по тому, как хорошо оно защищает права и свободу граждан. Китайское слово гэжэньчжуи, которым описывается "индивидуализм", предполагает эгоистичное противопоставление личных интересов общественным. Китайский эквивалент крылатой фразы "свобода или смерть" звучит примерно так: "гармоничное общество или смерть". Для Китая высшая ценность – порядок, а гармония обеспечивается иерархией, участники которой соблюдают первое требование Конфуция: знай свое место. Это применимо не только к китайскому обществу, но и к мировой политике, где официальная точка зрения заключается в том, что правильное место Китая – на вершине пирамиды; другие же государства должны быть подчиненными данниками. Американцы придерживаются иного взгляда. По крайней мере со времени окончания Второй мировой войны Вашингтон стремится не допустить появления "равного конкурента", способного бросить вызов военному превосходству США. Но послевоенные представления Америки о мировом порядке также ставят во главу угла потребность в основанной на четких правилах мировой системе, которая сдерживает в том числе и Соединенные Штаты. Наконец, у американцев и китайцев различные представления о времени и его измерении. Американцы склонны сосредотачиваться на сегодняшнем дне и часто считают часы и дни. А китайцы больше обращены к истории и часто мыслят десятилетиями и даже столетиями. Конечно, это всё широкие обобщения, не отражающие всего широкого многообразия американского и китайского общества. Но они также служат важным напоминанием, которое не должны упускать из виду американские и китайские политики, если хотят управлять обостряющейся конкуренцией, не скатываясь к войне.  Мы номер один Культурные различия между США и Китаем усугубляются примечательной особенностью, свойственной обоим государствам: комплексом превосходства в его крайнем выражении. Каждая страна считает себя исключительной, не имеющей равных. Но лишь одна может быть номером один в мире. Бывший премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю высказывал сомнения по поводу способности Соединенных Штатов приспособиться к растущему Китаю. "В эмоциональном плане Америке очень трудно согласиться с тем, что ее потеснит (пусть даже не в мире, а только в западной акватории Тихого океана) презренный азиатский народ. Американцы ведь раньше относились пренебрежительно к Китаю, считая его отсталой, слабой, коррумпированной и недееспособной страной, – сказал он в интервью 1999 года. – Чувство культурного превосходства американцев чрезвычайно затруднит адаптацию". В каком-то смысле китайская исключительность более ярко выражена, чем американская. "Китайская империя видела себя центром цивилизованной вселенной, – писал историк Гарри Гельбер в своей книге 2001 г. Nations Out of Empires ("Эволюция империй в нации"). В империалистическую эпоху "китайский ученый бюрократ не представлял себе “Китай” или “китайскую цивилизацию” в современном смысле этого слова. Для него существовал народ “Хань”, а за пределами его территории жили только варвары. Все, что не относилось к цивилизации, по определению числилось варварством". По сей день китайцы гордятся своими цивилизационными достижениями. "Наша нация – великая нация, – заявил китайский президент Си Цзиньпин в речи, произнесенной в 2012 году. – За время существования и развития своей цивилизации, то есть за более чем пять тысяч лет истории, китайская нация внесла неизгладимый вклад в цивилизацию и развитие человечества". В своей книге "Правление Китая", изданной в 2014 г., Си утверждал, что "непрерывность цивилизации в Китае – уникальное явление на земле и уникальное достижение в мировой истории". Американцы тоже видят себя авангардом цивилизации, особенно когда речь заходит о политике. Страсть к свободе закреплена в главном документе американского политического кредо, Декларации Независимости, которая провозглашает, что "все люди созданы равными" и "наделены Творцом определенными неотторжимыми правами". В Декларации уточняется, что права включают "жизнь, свободу и стремление к счастью", и утверждается, что это вопросы, не подлежащие обсуждению, поскольку "само собой разумеющиеся" истины. Как писал американский историк Ричард Хофштадтер, "судьба нашей страны – не иметь идеологии, а быть идеологией". В отличие от Америки, главная политическая ценность для китайцев – порядок, который является следствием иерархии. Свобода личности, как ее понимают американцы, подрывает иерархию, что, с точки зрения китайцев, ведет к хаосу. Делайте как я говорю... и как я делаю? Эти философские различия находят выражение в концепции правительства, разработанной каждой из двух стран. Хотя отцами-основателями Соединенных Штатов двигало глубокое недоверие к власти, они признавали, что правительство нужно обществу. А иначе кто бы защищал граждан от угроз из-за рубежа или от нарушения их прав преступниками на родине? Однако они отчаянно пытались разрешить дилемму: правительство, достаточно сильное, чтобы выполнять необходимые функции, будет склонно к тирании. Чтобы справиться с этим вызовом, они задумали правительство с "разграниченными институтами, между которыми поделена власть", как это описал историк Ричард Нойштадт. Тем самым они осознанно допускали постоянную борьбу между исполнительной, законодательной и судебной ветвями, что приводило к задержкам, заводило в тупик и даже вызывало функциональные нарушения. Но это также создавало систему сдержек и противовесов, препятствующую злоупотреблениям. У китайцев диаметрально противоположное представление о правительстве и его роли в обществе. Как заметил Ли, "История и культурная летопись страны свидетельствуют о том, что, когда имеется сильный центр (Пекин или Нанкин), в стране царит мир и благоденствие. Когда центр слаб, провинции и их округа управляются местными военно-феодальными князьками". Соответственно, разновидность сильного центрального правительства, неприемлемого для американцев, представляется китайцам главным проводником порядка и общественного блага на родине и за рубежом. С точки зрения американцев, демократия – единственная справедливая форма правления: власти получают легитимность через согласие управляемых. Эта точка зрения не популярна в Китае, где принято считать, что правительство приобретает или утрачивает политическую легитимность в зависимости от достигнутых успехов. В провокационном выступлении на конференции TED в 2013 г. венчурный капиталист из Шанхая Эрик Ли усомнился в предполагаемом превосходстве демократии. "Однажды мне задали вопрос: “За КПК не голосовали на открытых выборах. Где же источник ее легитимности?” – рассказывал он. – Я ответил: а как насчет компетентности?" Он далее напомнил аудитории, что в 1949 г., когда Компартия Китая захватила власть, "Китай увяз в трясине гражданской войны, был расчленен иностранной агрессией, а средняя продолжительность жизни составляла 41 год. Сегодня Китай – вторая по величине экономика мира, промышленная сверхдержава, а китайский народ богатеет". У Вашингтона и Пекина также совершенно разные подходы к продвижению фундаментальных политических ценностей в мире. Американцы считают, что права человека и демократия – всеобщие устремления; чтобы они восторжествовали во всех странах, требуется лишь пример США и иногда легкое подталкивание в духе неоимпериализма. Как писал Хантингтон в книге "Столкновение цивилизаций", Соединенные Штаты – "миссионерская страна", движимая верой в то, что даже "народы, не принадлежащие к западной цивилизации, должны будут рано или поздно заявить о своей приверженности западным ценностям… и воплотить эти ценности в своих государственных институтах". Большинство американцев верят, что демократические права выгодны любому человеку, где бы он ни жил. На протяжении нескольких десятилетий Вашингтон проводил внешнюю политику насаждения демократии. Иногда он даже пытается навязать ее тем, кто по собственной воле отказывался ее принимать. Китайцы же, хотя и верят в то, что другие могут смотреть на них как на образец для подражания, восхищаться их добродетелями и даже пытаться копировать их поведение, никогда не занимались прозелитизмом. Как заметил американский дипломат Генри Киссинджер, империалистический Китай "не экспортировал свои идеи, но давал возможность другим осознать их ценность и стремиться к ним". Неудивительно, что китайские лидеры с глубоким подозрением относятся к попыткам США обратить их в свою веру. В конце 1980-х гг. Дэн Сяопин, руководивший Китаем с 1978 по 1989 гг. и начавший процесс экономической либерализации, посетовал в беседе с высокопоставленным иностранцем, что разговоры Запада о "правах человека, свободе и демократии призваны лишь защищать интересы сильных, богатых стран, использующих свою мощь, чтобы запугивать слабые страны; в действительности же они стремятся к гегемонии и проводят политику с позиции силы". Быстрое и медленное мышление У американцев и китайцев совершенно разные представления о прошлом, настоящем и будущем. Американцы гордо отпраздновали 241-летнюю годовщину своей страны; китайцы любят напомнить, что их государственная история охватывает пять тысячелетий. Лидеры США часто говорят об "американском эксперименте", а их подчас бессистемная и плохо продуманная политика отражает такой настрой. Китай, напротив, видит себя завсегдатаем этой планеты: он был и будет всегда. В силу расширительного понимания времени китайские лидеры четко разграничивают обострение и хроническое состояние, отделяют безотлагательные вещи от просто важных дел. Трудно себе представить, чтобы американский политический лидер предложил отложить решение серьезной внешнеполитической проблемы на целое поколение. Но именно так поступил Дэн в 1979 г., когда возглавлял китайскую делегацию на переговорах с Японией по поводу спорных островов Сенкаку или Дяоюйдао, согласившись на длительное разрешение этого спора вместо поиска немедленного решения. Все более чутко реагируя на новостной поток и общественное мнение, политики США обращаются к Твиттеру или импульсивно объявляют срочный план действий, обещая быстрые решения. Китайские лидеры, напротив, проявляют стратегическое терпение: коль скоро общие тенденции благоприятны, они не видят ничего страшного в том, чтобы переждать и добиться решения в отдаленной перспективе. Американцы считают себя специалистами по решению проблем. Проводя политику извлечения краткосрочных выгод, они стараются решить ту или иную задачу как можно скорее, чтобы затем перейти к следующим вопросам. Американский романист и историк Гор Видал однажды назвал свою страну "Соединенные Штаты Амнезии" – то есть место, где каждая идея – новшество, и каждый кризис беспрецедентен. Это нечто совершенно противоположное глубоко исторической и институциональной памяти китайцев, полагающих, что нет ничего нового под солнцем. На самом деле китайские лидеры склонны верить, что многие задачи невозможно решить, и вместо этого ими надо управлять. Они видят вызовы в долгосрочной перспективе как нечто цикличное; проблемы, с которыми они сегодня сталкиваются – следствие процессов, развивавшихся на протяжении последнего года, десятилетия или столетия. Политические шаги, предпринимаемые сегодня, будут способствовать дальнейшей эволюции. Например, с 1949 г. Тайвань находится под властью людей, которых Пекин считает китайскими националистами-изгоями. Будучи уверены, что Тайвань остается неотъемлемой частью Китая, китайские лидеры придерживаются долгосрочной стратегии, включая все более тесные социально-экономические связи с Тайванем, чтобы постепенно вернуть этот "блудный остров" в свой "загон". Кто здесь главный? Столкновение цивилизаций, из-за которого Вашингтону и Пекину будет трудно избежать ловушки Фукидида, проистекает из их конкурирующих представлений о миропорядке. Обращение Китая со своими гражданами демонстрирует план построения отношений с более слабыми соседними странами. Китайская Компартия поддерживает порядок за счет принудительной авторитарной иерархии, требующей от граждан почтения и лояльности. Поведение Китая на международной арене отражает аналогичные ожидания установления иерархического порядка. Во время совещания стран Юго-Восточной Азии в 2010 г. тогдашний министр иностранных дел Китая Ян Цзечи ответил на жалобы по поводу дерзкого поведения Китая в Южно-Китайском море, заявив своим региональным коллегам и Государственному секретарю Хиллари Клинтон, что "Китай – большая страна, а другие страны маленькие; это просто факт". В отличие от китайских, американские лидеры стремятся к установлению главенства международного права, то есть, по сути, к переносу внутренней власти закона на отношения между странами. В то же время они признают реальность силы в мировых джунглях по Гоббсу, где лучше быть львом, чем ягненком. Вашингтон часто пытается примирить это противоречие, рисуя мир, в котором Соединенные Штаты – благожелательный гегемон, играющий роль законодателя, полицейского, судьи и коллегии присяжных. Вашингтон призывает другие державы принять основанный на правилах мировой порядок, который он установил и за которым он надзирает. Но в глазах китайцев это выглядит так, будто Вашингтон устанавливает правила, а другие выполняют его команды и предписания. Генерал Мартин Демпси, бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов, лично столкнулся с возмущением китайцев по этому поводу. "Всякий раз, когда я заводил с китайцами разговор о международных нормах или правилах поведения на международной арене, они неизменно указывали на то, что эти правила установлены, когда они не были участниками мировой политики, и эта последовательность – одна из тех вещей, которые очаровывают меня в китайцах", – отметил Демпси в прошлогоднем интервью Foreign Affairs. Можете идти своим путем Почти три десятилетия США оставались самой могущественной страной мира. За это время влияние Вашингтона на мировую политику было важным фактором, позволившим элитам и лидерам других стран понять американскую культуру и американский подход к стратегии. С другой стороны, американцы часто считали, что могут позволить себе не слишком задумываться о мировоззрении людей в других странах мира. Подобное отсутствие интереса подстегивалось верой в то, что остальной мир в любом случае медленно, но верно будет становиться похож на Соединенные Штаты. Однако в последние годы рост Китая бросил вызов этому равнодушию. Американские политики начинают признавать, что им надо лучше понимать Китай – особенно его стратегическое мышление. В частности, американские политики начали вникать в отличительные особенности мышления своих китайских коллег относительно применения военной силы. Принимая решения о том, стоит ли атаковать вражеские силы, когда и как это делать, китайские лидеры по большей части были рациональны и прагматичны. Однако помимо этого американские политики и аналитики обнаружили пять допущений и ориентиров, позволяющих лучше понять вероятное стратегическое поведение Китая в случае конфронтации. Во-первых, и в военное, и в мирное время движущая сила китайской стратегии – политический прагматизм; при этом китайцы не обременены серьезной необходимостью оправдывать свое поведение с точки зрения международного права или этических норм. Это позволяет правительству быть беспощадно гибким, поскольку оно не чувствует себя обязанным считаться с ранее данными объяснениями и по большому счету неуязвимо для критики в непоследовательности. Например, когда Киссинджер прибыл в Китай в 1971 г., чтобы начать тайные переговоры об американо-китайском сближении, он обнаружил, что его партнеры по переговорам давно избавились от идеологических шор и предельно откровенны по поводу национальных интересов Китая. В то время как Киссинджер и президент Ричард Никсон считали необходимым оправдывать достигнутый в итоге компромисс необходимостью завершить войну во Вьетнаме "достойным миром", китайский лидер Мао Цзэдун не испытывал никакой потребности делать вид, будто, устанавливая отношения с капиталистическими Соединенными Штатами для усиления позиций коммунистического Китая по отношению к СССР, он каким-то образом укрепляет более широкий международный социалистический фронт. Но не только практический подход к мировой политике дает КНР преимущество над США, то же самое можно сказать и об одержимости Китая целостным стратегическим мировоззрением. Китайские стратеги видят взаимосвязь всего со всем. Развивающийся контекст, в котором возникает определенная стратегическая ситуация – это и есть то, что китайцы называют словом "ши". Данный термин не поддается прямому переводу на английский, но может быть передан как "потенциальная энергия" или "динамика", присущая любому обстоятельству в данный момент времени. Это понятие включает в себя географические особенности местности, погодные условия, баланс сил, фактор неожиданности, боевой дух и многие другие элементы. "Каждый фактор влияет на другие, – как писал Киссинджер в своей книге “О Китае” (2011), – порождая едва заметные сдвиги в динамике и обеспечивая относительное преимущество". Таким образом, опытный китайский стратег тратит большую часть времени на "терпеливое наблюдение за переменами и поддержку выгодных изменений в стратегическом ландшафте"; он начинает действовать лишь тогда, когда все факторы оптимальны. Тогда он наносит быстрый удар. Для наблюдателя итог представляется неизбежным. Война для китайских стратегов – преимущественно психологическое и политическое противостояние. Согласно мышлению китайцев, восприятие противником фактов может быть не менее важным, чем реальные факты. Императорский Китай, создавая и поддерживая образ цивилизации, настолько превосходящей все остальные, что она представляет собой "центр вселенной", тем самым сдерживал врагов, чтобы они даже не помышляли бросить вызов китайскому господству. Сегодня аналогичную роль играет мантра о неизбежном восходе Китая и необратимом закате США. Традиционно китайцы стремились добиваться победы не в решающем сражении, а через ряд последовательных шагов, призванных постепенно улучшать их положение. Дэвид Лай, специалист по военной политике стран Азии, проиллюстрировал такой подход с помощью сравнения западной игры в шахматы с ее китайским эквивалентом вейци (или го). В шахматах игроки стремятся занять центр доски и победить противника. В вейци игроки стремятся окружить противника. Если гроссмейстер просчитывает все на пять-шесть ходов вперед, то мастер вейци видит возможное развитие событий через 20–30 ходов. Отслеживая все составляющие в широком контексте отношений с неприятелем, китайский стратег сопротивляется искушению преждевременно устремиться к победе, вместо этого нацеливаясь на постепенное наращивание преимущества. "В западной традиции основной акцент делается на применение силы; искусство войны во многом ограничено полями сражений, а способ сражения – это сила против силы", – писал Лай в своем анализе 2004 г. для Института стратегических исследований при Военном колледже Армии США. В противовес такому подходу, "философия, лежащая в основе го… – конкурировать за относительную выгоду вместо стремления к полному уничтожению войск противника". Лай предусмотрительно напоминает, что "опасно играть в го, имея менталитет шахматиста". Давайте заключим сделку Вашингтону стоит прислушаться к этому предупреждению. В предстоящие годы любые горячие точки могут стать причиной кризиса в американо-китайских отношениях, в том числе продолжение территориальных споров вокруг Южно-Китайского моря и напряженность в связи с расширяющейся программой ядерных вооружений Северной Кореи. Поскольку пройдет еще одно-два десятилетия, прежде чем военные возможности Китая сравняются с США, китайцы продолжат вести себя благоразумно и осмотрительно, остерегаясь применять летальное оружие против американцев. Пекин будет относиться к военной силе как подчиненному инструменту в своей внешней политике, цель которой – не победа в сражении, а достижение национальных целей. Он будет укреплять дипломатические и экономические связи с соседними странами, углубляя их зависимость от КНР, и использовать экономические рычаги, чтобы поощрять их (или принуждать) к сотрудничеству по другим вопросам. Хотя Китай традиционно считает войну крайней мерой, если он решит, что долгосрочные тенденции движутся в неблагоприятном направлении и он теряет возможность диктовать условия, возможен ограниченный военный конфликт, с помощью которого Пекин попытается повернуть эти тенденции в нужное для себя русло. Последний раз США сталкивались с чрезвычайно высоким рис-ком попасть в ловушку Фукидида во время холодной войны, и особенно во время Кубинского ракетного кризиса. Размышляя об этом кризисе через несколько месяцев после его разрешения, президент США Джон Кеннеди извлек урок на будущее: "Прежде всего, защищая свои жизненно важные интересы, ядерные державы должны избегать такой конфронтации, которая ставит противника перед выбором: унизительное отступление или ядерная война". Несмотря на жесткую риторику Москвы, советский премьер Никита Хрущев в конце концов пришел к выводу, что может пойти на компромисс в вопросе размещения ядерного оружия на Кубе. Точно так же Киссинджер и Никсон впоследствии обнаружили, что китайский идеолог Мао вполне склонен к уступкам, если это отвечает интересам Китая. Си и Дональд Трамп оба выступают с максималистскими заявлениями, особенно когда речь заходит о ситуации в Южно-Китайском море. Но оба также мастера заключения сделок. Чем лучше администрация Трампа будет понимать, как Пекин оценивает роль Китая в мире, а также ключевые интересы своей страны, тем лучше она подготовится к будущим переговорам. Проблема в психологическом проецировании: даже ветераны Госдепартамента слишком часто исходят из ошибочного предположения, будто жизненные интересы Китая – зеркальное отражение интересов США. Официальные лица в администрации Трампа, разрабатывающие политику в отношении Китая, мудро поступят, обратив внимание на изречение древнего китайского философа Сунь Цзы: "Если ты знаешь врага и знаешь себя, тебе не стоит бояться исхода сотен сражений. Если ты знаешь себя, но не знаешь врага, то на каждую одержанную победу ты также потерпишь одно поражение. Если ты не знаешь ни врага, ни себя, то проиграешь все битвы". Данный очерк – адаптация его книги Destined for War: Can America and China Escape Thucydides’s Trap? ("Обреченные на войну: смогут ли Америка и Китай избежать ловушки Фукидида?). Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Ierarkhiya-ravnykh-19118 Иерархия равных Mon, 30 Oct 2017 09:29:00 +0300 Представление о том, что нынешняя система международных отношений зашла в тупик, становится общим местом в мировом политическом дискурсе. Речь идет о последствиях пресловутой "революции множеств". Применительно к общественным процессам она описана в трудах футурологов, например, Элвина Тоффлера, еще несколько десятилетий назад, и конкретизирована в более поздней работе Мойзеса Наима "Конец власти". Коротко суть теории "революции множеств" заключается в следующем. Число активных участников (субъектов) любой общественной и политической деятельности увеличилось настолько, что количественные изменения перешли в качественные. На это накладывается и возросшее число контактов и связей (транзакций) между субъектами такой деятельности. В итоге администрирование любых субъектов государственными институтами с использованием прежнего классического инструментария стало затруднительно или вовсе невозможно. Это, по терминологии Мойзеса Наима, означает "упадок власти", когда власть, сохраняя формальные рычаги влияния, де-факто способна гораздо меньше регулировать что-либо, чем несколько десятилетий назад. Упрощенно говоря, вследствие "революции множеств" власть постепенно становится все менее необходимой, так как объекты регулирования постепенно приобретают субъектность и все чаще могут обходиться без нее, коммуницируя и совершая транзакции напрямую. Если взглянуть на кризис международных отношений с точки зрения концепции "революции множеств", то проблема заключается не в том, что действовавшая на протяжении нескольких столетий система износилась "физически" и ее необходимо механистически обновить, заменив одни ключевые элементы-государства на другие. Меняется интенсивность международных связей, растет число их участников, которые все чаще не являются государствами, а значит, необходима новая система, способная уравновесить их интересы и действия, чтобы избежать гоббсовской "войны всех против всех". Политики нехотя признают факт исчерпанности нынешней системы, придерживаются прежней парадигмы, поскольку их главная социальная роль – не рассуждать, а действовать, даже не имея четкого плана действий. Представители экспертного сообщества более откровенны, однако почти никто пока не идет дальше постановки диагноза. С лечением ясности нет. Москва одной из первых на официальном уровне заявила о "моральном износе" ныне существующей системы, воплощением которой в последние 25 лет являлся пресловутый однополярный (а до этого – биполярный) мир. Но в качестве "лечения" предлагается возврат к существовавшей в XX веке и ранее схеме раздела сфер влияния по географическому признаку. Когда же эти попытки сталкиваются с противодействием адептов однополярного мира, список которых совпадает с его бенефициарами, то диалог опускается до уровня того, что на молодежном жаргоне называется "троллинг". Тот или те, кто первыми предложат концептуальный выход из нынешнего кризиса международных отношений, вправе рассчитывать на "премию" в будущем мироустройстве, так как в любой системе главную выгоду извлекают ее авторы или присоединившиеся к ней на раннем этапе. России с учетом ее амбиций вернуться в число мировых держав по комплексу признаков, а не только по критерию военной мощи, целесообразно сосредоточиться не на первом из вечных русских вопросов "кто виноват?", а предложить комплексный и проработанный ответ на второй вопрос – "что делать?". Исчерпанность "позитивного образа настоящего" у критической точки Государство, выносящее какой-либо проект на международное обсуждение, должно выполнять одно обязательное условие – само быть примером успеха. Собственный благоприятный опыт развития способствует продвижению во внешней среде, служит основополагающим инструментом soft power. Так, доминирование западных моделей в конце ХХ – начала XXI столетия было обеспечено именно силой их примера. В 1990-е гг. лидерство Соединенных Штатов гарантировала вера в совершенство демократической системы этой страны, которая, что важно, считалась универсальной и приемлемой для всего мира. Когда же попытки внедрения этой системы в других странах начали давать сбои, Вашингтон принялся сокращать soft power и отдавать предпочтение все более прямым и неприкрытым видам военного вмешательства. Политика напористого навязывания своего образа будущего быстро скомпрометировала себя, приблизив конец однополярного мира. Стало ясно, что американская модель не универсальна. Европейский способ продвижения собственного проекта несколько отличался от американского и в большей степени был основан именно на силе примера. Однако уже к концу первого десятилетия XXI века он себя исчерпал по другой причине. Европейская модель социального государства, которая в качестве целевых групп ориентируется на элиты и средний класс других стран, оказалась в глубоком кризисе. Преимущества этой модели превратились едва ли не в свою противоположность. Например, принцип социального государства и стремление ко всеобщему благоденствию трансформировались в иждивенчество частично внутри самих стран ЕС (поколение "ни-ни" в Испании или "бамболиньо" в Италии), частично – в отношениях между европейскими странами (греческий долговой кризис – лишь самый красноречивый, но далеко не единственный пример). Другой основополагающий принцип европейской социальной модели – защита в приоритетном порядке прав меньшинств (далеко не только и не столько сексуальных, как это принято подавать в российской пропаганде) – привел к нынешнему миграционному кризису, из которого не видно выхода. Таким образом, две ведущие западные модели, которые в последние 25 лет служили ориентиром для большей части мира, себя исчерпали. Надежды на то, что новые образцы придут из других частей света, прежде всего с Востока, существенно преувеличены. Например, некоторые наблюдатели склонны расценивать китайский проект "Нового Шелкового пути" в качестве нового мирового мегапроекта, подобного западным. Однако этот проект носит подчеркнуто экономикоцентричный характер. Он направлен на трансформацию структуры мирохозяйственных связей, но не содержит ценностных основ, которые служат для совершенствования общественных моделей их участников. Его инициаторы утверждают, что проект во многом сгладит противоречия между международными игроками, которые дестабилизируют нынешнюю систему. Однако он предусматривает эксплуатацию уже существующей системы международных отношений и не ставит целью преодоление ее кризиса. Предлагаемые Россией варианты: "оба хуже" Россия пытается использовать открывшееся окно возможностей. Можно выделить два варианта российского проекта. Первый продвигают власти. Суть официального российского проекта по транзиту от однополярной к более справедливой системе международных отношений заключается в возврате к миру не монополярному, но в усложненном по сравнению со второй половиной ХХ века виде. Речь фактически идет о разделе планеты на сферы влияния по географическому принципу с определенными исключениями. Например, допускается, что влияние на некоторых территориях будет совместным. Скажем, в Центральной Азии Китаю отойдет "контрольный пакет" в экономических вопросах, а Москве – в военно-политических. Однако претензии России упираются в одно, но критически важное методологическое ограничение – они апеллируют к прежнему статусу и прошлым заслугам, а именно к роли СССР в победе над фашизмом, что на глобальной арене котируется все меньше – по многим причинам, самой простой из которых является срок давности. Консенсус относительно роли СССР во Второй мировой войне и, самое главное, моральном праве России на участие в мировой политике как его правопреемницы, существующий в российском обществе, все меньше разделяется за его пределами, и эта тенденция необратима. Кризис системы миропорядка стимулирует спрос на образ будущего (или эффективного настоящего), но никак не прошлого, а здесь Москве предъявить нечего. Активно демонстрируемая Россией в последние годы "жесткая сила", самым ярким примером чего является операция в Сирии, приносит тактические результаты, но стратегически не приведет к прорыву. Решение тактических задач обеспечивает позиции для геополитического размена, но не может создавать "точки кристаллизации", которые бы способствовали вовлечению игроков в российские инициативы. Второй проект предлагают российские интеллектуальные круги, преимущественно относящиеся к либералам и правого, и левого толка. Условно его можно охарактеризовать как "обустройство собственного дома". Предлагается скопировать европейский опыт – создать в России такую социально-экономическую систему, которая самим фактом своего существования доказывала бы конкурентоспособность и преимущества по сравнению с аналогами в других странах. Методологически такая концепция выглядит более жизнеспособной, однако упирается в два ограничения. Первое из них – фактор времени. На создание конкурентоспособной социально-экономической модели даже при условии правильного планирования и оптимальной реализации планов (что практически никогда и нигде не происходит) уйдут годы, если не десятилетия. Получится, что формирование новой системы международных отношений будет инициировано другими игроками, а Россия вновь окажется в числе отстающих и догоняющих. Второе ограничение носит субъективный характер и связано с природой политического режима в России. Предлагаемый либералами проект предусматривает его кардинальную трансформацию (неважно – сразу политическую или социально-экономическую, которая неизбежно приведет к политическим изменениям), к чему верхушка не готова и что чревато фатальными катаклизмами. Таким образом, в настоящее время перед страной стоит задача сформулировать и предложить миру такую модель международных отношений, которая могла бы быть реализована при условии стабильности и преемственности политического режима, а с точки зрения хронологических рамок – в течение ближайшего президентского срока 2018–2024 годов. Принципы технологии блокчейн в международных отношениях С учетом текущих проблем России трудно предложить что-либо содержательное с точки зрения модернизации международных отношений. Для этого Москва обладает слишком ограниченными ресурсами – либо временными (для проекта "обустройство собственного дома"), либо экономическими и даже военными (чтобы другие крупные игроки пошли на раздел сфер влияния по территориальному принципу). Зато сложились уникальные условия для того, чтобы предложить новую форму международных отношений. Так, чтобы трансформация не носила радикальный характер, но способствовала разрешению проблемы "не могущих" верхов и "не хотящих" низов. В международной политике сформировался базовый запрос на справедливость и хотя бы относительное равноправие. Прежние полюса силы уже не пользуются моральным авторитетом, а новые пока не появились и вряд ли появятся в ближайшее десятилетие. Понимая эрозию такого актива, как "мягкая сила", крупные игроки, прежде всего Соединенные Штаты, переходят от практики многосторонних альянсов, где они доминировали, к двусторонним соглашениям, где могут быть уверены в способности навязывать свою волю контрагенту в силу несоразмерности потенциалов. Именно этим можно объяснить выход США из Транстихоокеанского партнерства. Кстати, проект "Нового Шелкового пути", несмотря на его декларируемую глобальность и множество потенциальных участников, также будет, по всей вероятности, состоять из двусторонних соглашений с государствами на конкретном географическом отрезке маршрутов. Такая смена тактики обеспечения доминирования со стороны полюсов силы вряд ли удовлетворит "миноритариев" мировой политики, так как представляет собой попытку влить старое вино в новые мехи. Возникла потребность в децентрализации отношений между субъектами мировой политики, но без их хаотизации, что наблюдается сейчас. Большинство игроков, не относящихся к "полюсам силы", все больше ощущают и ведут себя как "свободные агенты" (более подробно феномен проанализирован в статье автора в № 1 журнала за 2017 г.), а не сателлиты суверенов. Но они же сформировали запрос на модерирование собственной активности, чтобы избежать "войны всех против всех". Другими словами, нужна не иерархическая (с одним или несколькими центрами), а сетевая организация международных отношений. Это находит отражение даже в официальных доктринах, например, в новой Концепции внешней политики России, утвержденной в конце прошлого года. Однако между доктринальными положениями и политической практикой, как часто бывает, наблюдается разрыв из-за инерционности и шаблонности мышления бюрократии. Взрывными темпами развиваются технологии, а социальные и политические механизмы, в том числе и в сфере международных отношений, стагнируют, если не деградируют. Такое не раз бывало (достаточно вспомнить пресловутые Темные века европейской истории – вторую половину первого тысячелетия н.э.), но не наблюдалось в последние десятилетия, и политики не имеют опыта работы с этим феноменом. Это ведет к тому, что "технические" технологии, вернее, принципы их функционирования, проникают в гуманитарную сферу, кардинально меняя ее и решая системные проблемы. Ярким примером может служить Интернет, который из чисто прикладной схемы в момент своего возникновения в 1970-е гг. (решение технической проблемы быстрого обмена данными между точками А и В) за последние 15 лет превратился в полноценную социальную среду, меняющую правила общественной коммуникации. Таким образом, будущее за переводом технологических практик в гуманитарную сферу (естественно, не в буквальном и механистическом смысле, речь идет об адаптации принципов функционирования). Способствовать разрешению накопившихся противоречий в мировой политике и удовлетворению запроса со стороны растущего класса "свободных агентов" могла бы адаптация к этой сфере технологии блокчейн. Последний год об этой технологии пишут очень много, но большинство авторов понимает ее в узком смысле – лишь как способ производства криптовалют. Однако, как и в случае с Интернетом, область применения гораздо шире. Ниже уже существующие примеры из области функционирования криптовалют будут использоваться как доказательство функциональности (апробированности на практике) тех принципов блокчейна, которые предлагается постепенно внедрить в международные отношения. Суть системы блокчейн, помимо пресловутой анонимности, принцип которой как раз не очень применим к международным отношениям, заключается в децентрализации принятия решений (эмиссии криптовалют), а также в том, что принятие этих решений оказывается делом всех заинтересованных сторон. Другими словами, созданные к настоящему моменту технологии позволяют большому количеству субъектов какой-либо деятельности синхронно участвовать в принятии решений, географически находясь далеко друг от друга. Появляется возможность одновременно осуществлять юридически значимые действия, а не участвовать в переговорах, например, посредством видеосвязи, что возможно и без использования блокчейна и уже давно активно используется. Важной особенностью, которая вытекает из предыдущего, является невозможность кулуарных договоренностей между "мейджорами" в ущерб "миноритариям" – информация о проведенных транзакциях дублируется всеми элементами системы в режиме реального времени. Отсутствуют посредники между теми, кто принимает решения, и теми, кто их исполняет – все элементы системы одновременно участвуют в принятии решений и в их исполнении. Другими словами, использование принципов блокчейна гипотетически позволило бы главам государств и другим субъектам международных отношений в режиме реального времени заключать соглашения, сведя к минимуму время их подготовки. Обстоятельства появления технологии блокчейн на финансовом рынке сходны с ситуацией, которая сложилась в международной политике. Базовой причиной возникновения криптовалют (спекулятивный интерес появился несколько позже, когда криптовалюты начали пользоваться популярностью) стала потеря доверия участников финансового рынка к так называемым "фиатным" валютам, то есть тем, что эмитируются национальными государствами (в мире слишком много "бумажных" денег, которые уже не соответствуют имеющимся материальным ресурсам). Примерно такой же кризис доверия в современных международных отношениях наблюдается к "эмитентам" прежней и пока существующей по инерции системы – полюсам силы. Естественно, речь не о буквальном переносе блокчейна в международные отношения, а лишь об избирательном применении некоторых основополагающих принципов. Например, сетевая организация хотя и минимизирует элемент иерархии, но не исключает его полностью. Сеть состоит в том числе и из узлов, под которыми применительно к международным отношениям могут пониматься национальные государства. Кроме того, при эмиссии валют не всегда возводится в абсолют принцип децентрализации. Помимо принципа proof-of-work, когда эмиссию производит элемент системы с наибольшими вычислительными возможностями, существует и принцип proof-of-stake, где участие в эмиссии увязывается с необходимостью хранения определенного количества средств на счету. Второй принцип вполне применим для сохранения элементов иерархии при внедрении подходов в духе блокчейна в международные отношения, что позволит суверенным государствам сохранить "блокирующий пакет" при принятии решений. В соответствии с этим принципом, успешно опробованным применительно к криптовалютам, большим влиянием при разработке и принятии решений будут пользоваться те субъекты международной деятельности, которые окажутся у истоков интеграции системы блокчейн в мировую политику. Вышеописанные теоретические построения, как бы актуально и логично они ни выглядели, не могут быть предложены Москвой на глобальный "рынок" без обкатки на практике, доказательства их работоспособности и возможности удовлетворять новый запрос. Полем для тестирования таких идей может стать постсоветское пространство, вернее та его часть, которая охвачена евразийскими интеграционными проектами – ЕАЭС и, возможно, ОДКБ. Помимо того что у участников этих проектов есть необходимый для подобного тестирования базовый уровень доверия и отлаженные связи, власти некоторых ключевых стран психологически готовы к принятию этой технологии. Например, лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев в отличие от руководителей многих стран, которые с настороженностью относятся к растущей популярности криптовалют, выступил с идеей создания единой мировой криптовалюты. Кроме того, практика показывает, что союзники Москвы по евразийской интеграции все чаще тяготятся взятыми на себя стратегическими обязательствами и предпочитают действовать ad hoc – применительно к каждой конкретной ситуации. Начать можно с малого, например, в тестовом режиме попробовать применить блокчейн к такому традиционному институту международных отношений, как депозитарий международных договоров. Вместо одной страны таким депозитарием могут стать все участники конкретного "тестового" договора. Если брать следующий, более системный и масштабный шаг в рамках евразийского пространства, можно предложить протестировать блокчейн для удостоверения транзакций в рамках Евразийского экономического союза. Предположительно первым этапом может стать проведение госзакупок с помощью технологии блокчейн, когда информация о победителе конкурса мгновенно ведет к заключению с ним контракта заказчиком и поступлению информации об этом в межгосударственный документооборот. Второй шаг – распространение системы блокчейн уже в сфере международного частного права на территории ЕАЭС. Если внедрение блокчейна в рамках международного сотрудничества продемонстрирует работоспособность и эффективность на региональном уровне, Россия вместе с партнерами сможет предложить ее дальше. В настоящее время существует макрорегион, который приобретает центральную роль в глобальной политике и где остро заметна необходимость эффективной структуры принятия решений, но создать ее пока не удается. Это Азиатско-Тихоокеанский регион, где во главе угла стоит вопрос о системе принятия решений вообще и решений в сфере обеспечения глобальной безопасности в частности, но присутствует критический уровень недоверия между имеющими там интересы игроками. Механистически применить опыт создания аналогичной системы в Трансатлантическом регионе в середине ХХ века к новой ситуации в АТР невозможно, так как тогда между участниками договора существовал консенсус. Западноевропейские страны были готовы пожертвовать частью своего суверенитета в обмен на гарантии со стороны США, обеспечивающие защиту от гипотетической агрессии советского блока. Такого консенсуса между тремя основными блоками в АТР (США и их союзники, Китай с союзниками и "неприсоединившиеся") нет, и вряд ли он возникнет в ближайшее время. Следует отметить, что возможному внедрению принципов блокчейна в систему отношений между субъектами международной политики в АТР будет способствовать и отсутствие психологического барьера у правительств многих ключевых стран региона. Так, в отличие от западных стран, власти которых с настороженностью относятся к криптовалютам, в Японии биткойн признали платежным средством, а правительства Индии и Сингапура близки к этому. Правда, Пекин в последнее время занимает все более жесткую позицию по отношению к использованию криптовалют. Однако связано это не столько с неприятием технологии блокчейн вообще, сколько с обоснованными опасениями в том, что криптовалюты будут активно использоваться коррупционерами для вывода активов за рубеж, поскольку в перекрытии каналов с использованием традиционных валют Китай в последнее время заметно преуспел. Препятствием для внедрения технологии блокчейн в сферу международных отношений может стать и неизбежное "схлопывание" "пузыря" криптовалют, который в последнее время достиг угрожающих размеров. Его коллапс неизбежен, что бросит тень на саму технологию. Однако здесь важно помнить о динамике внедрения Интернета. Крах доткомов 2000 г., хотя и породил скепсис к самим принципам функционирования Интернета, не смог воспрепятствовать превращению Интернета из простой технологии в полноценную социальную среду, а даже ускорил этот процесс, позволив в сжатые сроки провести работу над ошибками. * * * Внедрение принципов блокчейна в практику международных отношений позволит разрешить многие противоречия между субъектами мировой политики и удовлетворить запрос "свободных агентов" на сетевизацию отношений, их большую свободу и отсутствие стратегических обязательств. Вместе с тем использование этой технологии не означает полного равенства всех участников и отказа от иерархии. В любой сети есть ключевые элементы – узлы, в качестве которых применительно к международным отношениям могут рассматриваться национальные государства. Россия, выступив не только инициатором подобных перемен, но на собственном примере вместе со своими союзниками по евразийскому пространству доказав их актуальность и работоспособность, сможет сделать заявку на системное и полноценное возвращение в глобальную политику. Однако для этого Москве необходимо пересмотреть отношение к ключевому элементу прежней системы "миропорядка полюсов силы" – концепции зон исключительного влияния. Это позволит в том числе нейтрализовать негативные для России процессы и на постсоветском пространстве, в регионе, который она считает зоной своего исключительного влияния, и где все больше просматривается тенденция латентного превращения Москвы из субъекта в объект протекающих там процессов. http://www.globalaffairs.ru/number/Liberalnyi-poryadok-chto-dalshe-19116 Либеральный порядок: что дальше? Sun, 29 Oct 2017 17:10:00 +0300 В 2016 г. западные столицы захлестнули разнообразные антилиберальные политические силы. Те, кто сомневается в моральном превосходстве либерализма, получили значительную общественную поддержку в Австрии, Польше, Венгрии, Нидерландах, Франции, Германии, Италии, Великобритании, США и продолжают набирать голоса. Волнующие перемены заставили западных наблюдателей заговорить о том, что начался закат либерального международного порядка. Опровергая распространенную точку зрения, автор утверждает, что закат глобального либерализма – миф по одной простой причине: мир никогда не был либеральным. Другими словами, нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Стандартный нарратив либерального международного порядка подразумевает, что после 1991 г. весь мир воспринял либерализм в качестве главной идеологии, а наша задача – защищать его от ревизионистских сил. А в основе этой сказки две иллюзии: вера в то, что все граждане Запада приняли либерализм как единственный организующий принцип современной политической жизни, и в то, что Россия с другими "нелиберальными" растущими державами стремятся низвергнуть либеральный мировой порядок. Анализ политической динамики западных обществ и евразийской политики показывает, что оба допущения несостоятельны. На самом деле мы никогда не жили в однородно либеральном мире. Просто либералы слишком медленно это осознают. Недемократичная экспансия либерального мирового порядка Триумф Трампа потряс американскую политическую сцену. Элиты быстро состряпали версию о вмешательстве России во внутренние дела Соединенных Штатов, как будто Путин волшебной палочкой (или "дезинформационной кампанией") вмиг превратил невинных американских граждан в антилибералов. Ошибка подобной аргументации – негласное допущение, будто до выборов 2016 г. все американцы были привержены либерализму. Но хотя элиты стремились распространить американскую версию либерализма во всем мире, сама Америка так и не стала однородно либеральной. Политолог Оле Холсти еще в 1992 г. отмечал серьезный разрыв между политическими лидерами и обычными гражданами в Соединенных Штатах. Согласно опросам, проведенным в 1990 г. Чикагским советом, почти все представители американских элит (97%) верили в то, что США должны играть ведущую роль в мировой политике, в то время как значительное число простых американцев (41%) не поддерживали такую точку зрения. Еще более радикальная картина выявлена в результате опроса, проведенного Центром исследования общественного мнения в 2013 году. На вопрос о приоритетах внешней политики менее трети граждан (33%) ответили, что главная задача внешней политики – защита прав человека за рубежом. Еще меньше людей (18% опрошенных) поддержали продвижение демократии на земном шаре. Ирония в том, что отстаивание Америкой демократических ценностей во всем мире не получило "демократической" поддержки на родине. Европейская политическая сцена принципиально не отличается. Долгое время Россию обвиняли в подрыве европейской интеграции. Однако наиболее жесткая оппозиция расширению НАТО и ЕС обнаруживалась именно внутри евроатлантического сообщества. Опрос 1997 г. показал, что значительное число граждан США (40%) выступает против экспансии альянса на восток. Их было лишь немногим меньше тех, кто поддерживал экспансионистские устремления (45%). По итогам специального опроса "Евробарометр", проведенного Европейской комиссией в 2006 г., меньше половины респондентов (45%) одобрили расширение Евросоюза, в то время как почти столько же граждан ЕС высказались против (42%). Тот же опрос показал, что подавляющее большинство жителей Германии (66%), Люксембурга (65%), Франции (62%), Австрии (61%) и Финляндии (60%) выступают против дальнейшего расширения. В начале взрывообразного увеличения числа членов ЕС в 2004 г. "Евробарометр" показал, что лишь 42% европейцев относятся к этому позитивно, тогда как 39% выступили против принятия новых государств. Таким образом, пока либеральные элиты рассматривают экспансионистскую стратегию как проявление здравого смысла, граждане никогда единодушно не соглашались с распространением либерального мирового порядка. Аналогичным образом внешнеполитические предпочтения элит никогда точно не отражали более широкие настроения. Например, после кризиса на Украине в 2014 г. подавляющее большинство западных элит считали политику России в Крыму "ревизионистским" вызовом. Вот почему Обама уверенно заявил, что западные либеральные демократии дружно решили наложить карательные санкции на Москву. Тем не менее "единение" никогда не выходило за пределы узкого круга. В марте 2014 г. журнал "Шпигель" провел опрос, спросив у граждан Германии, должна ли страна согласиться с политикой России в Крыму. Большинство респондентов (54%) поддержало позицию Москвы. Бывший канцлер Германии Герхард Шрёдер страстно защищал Россию, критикуя Брюссель за то, что тот не учел законную российскую озабоченность. Не менее явно расхождение проявляется и в области защиты гражданских прав и свобод. Либеральная политическая теория гласит, что гражданское общество выражает интересы широкой общественности, а также пытается решать вопросы, которые больше всего волнуют обычных граждан. Однако в прошлые десятилетия западное гражданское общество все больше становилось частью того, что гарвардские ученые Кэтрин Гел и Майкл Портер называют "политико-индустриальным комплексом" – узким кругом элитных сообществ, представляющих особые интересы, но не интересы народа или простых людей. Как следствие, мы наблюдаем растущее расхождение мнений между элитой гражданского общества и широкой общественностью Запада. В действительности распространение глобального либерализма поддерживается либеральным гражданским обществом, которое не представляет весь спектр евроатлантической общественности. Я вовсе не хочу сказать, что представители западного гражданского общества не должны пропагандировать ценности либерализма. Речь идет о частных организациях, поддерживающих ценности, в которые верят, если только их деятельность не причиняет вреда другим. Однако главная проблема в их склонности пропагандировать эти ценности от имени граждан Запада, многие из которых, как мы выше продемонстрировали, не являются сторонниками либерализма. Что еще более тревожно, экспансия глобального либерализма, похоже, опирается на систематическое исключение, сдерживание и подавление нелиберальных голосов внутри евроатлантического сообщества и за его пределами. В разгар холодной войны американский дипломат Адлай Стивенсон заявил в ООН, что западный либерализм отличается от других идеологий тем, что не навязывает свои ценности другим. В то время как "монолитный мир" коммунизма решительно продвигал "всеобщие" социалистические ценности, "плюралистический" либеральный мир, по мнению Стивенсона, позволял каждому гражданину находить и отстаивать собственные ценности, поскольку никто не оказывает давления и не принуждает принять взгляды большинства. Однако с момента окончания холодной войны западные либералы пытаются построить мир, в котором оппозиция либерализму нетерпима. Сто лет тому назад русские революционеры горячо верили, что социалистическому образу жизни нет альтернативы. Попросту говоря, гражданам предлагалось выбрать одно из двух: быть "добрыми, порядочными, прогрессивными и ответственными" сторонниками социализма либо "необразованными, корыстными и жалкими ретроградами". Сегодня приверженцы глобального либерализма аналогичным образом заявляют, что либеральному образу жизни и ценностям нет альтернативы. В результате либеральный мировой порядок все больше приобретает тоталитарную ментальность, при которой усреднение и выравнивание политических ценностей превозносится и не вызывает ни малейших опасений.  С учетом этих тенденций политическое землетрясение 2016 г. – не столько внезапный сдвиг в предпочтениях гражданского общества, сколько разоблачение либерального консенсуса как грандиозной иллюзии – оторванного от реальности мнения, будто весь мир после 1991 г. принял либеральные ценности. Уже в 1994 г. Хорсман и Маршалл верно отмечали, что "ценности и идеи, которые США и их либеральные капиталистические союзники пытаются пропагандировать, не разделяются огромным большинством населения нашего мира". Более того, и многие граждане Запада никогда не были либералами, не поддерживали экспансию либерального мирового порядка и не считали распространение глобального либерализма приоритетом. Этот нелиберальный сегмент населения не включался в политические процессы, не имел возможности обнародовать свои взгляды и не воспринимался всерьез. Конечно, у противников либерализма всегда было право на выражение своих мнений, но, по большому счету, не право быть услышанными в обществе, где нелиберальные воззрения воспринимались как признак нравственного падения. Рост антилиберальных политических сил в последние годы в первую очередь подпитывается не отрицанием либеральных ценностей как таковых, а скорее растущим возмущением нелибералов против замалчивания их голосов и неприятия их мнения всерьез. Другими словами, проблема не в идеологии, а в навязывании ее гражданам иных политических предпочтений. Будучи заняты пропагандой западного либерализма, Вашингтон и Брюссель отказывались признать, что сам Запад никогда не был однородно либеральным. Как следствие, мы стали свидетелями не распространения либерально-демократических ценностей на основе консенсуса, а недемократической экспансии либерального мирового порядка, при которой многим гражданам было отказано в праве выбора мировоззрения. Вместо олицетворения многообразного мира, основанного на принципах толерантности, сострадания и взаимного уважения, либеральный мировой порядок стал способом мирового управления либералами и для либералов. Хотя элиты Запада привычно обвиняют Россию в неудаче проекта, все очевиднее, что, как доказывают американские политологи Джефф Колган и Роберт Кеохейн, он не будет иметь долгосрочных перспектив до тех пор, пока опирается на исключение и замалчивание нелиберальных голосов. В конечном итоге абсолютная мораль терпит абсолютный крах. Евразийский ренессанс: восстановление баланса Иллюзия существования с 1991 г. однородно либерального мира тесно связана с утверждениями о том, что Россия пытается девальвировать его, особенно когда это касается постсоветского пространства. Но ни Россия, ни кто-либо другой не может "подорвать" либерализм в постсоветской Евразии, где тот не пустил глубоких корней. На самом деле либеральные идеи так и не стали политическим мейнстримом даже в среде космополитически настроенных постсоветских граждан. В своей книге "Демократия в Центральной Азии" профессор Университета Кентукки Мария Омеличева исследовала, опираясь на дискуссии в фокус-группах, молодые политические элиты, отобранные для обучения в американских университетах и получившие финансирование от правительства США. На протяжении всей программы этих людей воспитывали в духе либерализма. И даже в этом сегменте наиболее глобализированных постсоветских граждан их поддержка либеральных идей осталась очень ограниченной. Молодые люди, получившие образование в Соединенных Штатах, неоднократно выражали почтительное отношение к государственнической модели регионального управления, которую отстаивает Москва, защищая принципы государственного суверенитета, невмешательства в дела других стран и иерархии.  Выводы Омеличевой стыкуются с более широкой тенденцией в данном регионе. Опрос Гэллапа в 2015 г. выявил, что, хотя украинский кризис нанес существенный урон имиджу России, поддержка ее лидерства осталась на чрезвычайно высоком уровне среди граждан Таджикистана (93%), Киргизии (79%), Казахстана (72%), Армении (72%), Узбекистана (66%) и Белоруссии (62%). Конечно, высокий уровень общественной поддержки не доказывает, что Россия – "хорошая" страна с "правильными" взглядами. Но свидетельствует о том, что "фундаментальные" ценности либерализма фактически никогда активно не принимались гражданами. Поскольку постсоветская Евразия никогда не была либеральной, ни Россия, ни кто-то другой не могут "свергнуть" там либеральный порядок, который не пустил глубоких корней. Вот почему профессор Оксфорда Эндрю Харрел убедительно доказывает, что Россия – держава статус-кво, заинтересованная в поддержании державнического регионального порядка, который десятилетиями, если не столетиями, господствует в регионе. В 1990-е гг. российская внешняя политика оставалась во многом изоляционистской, и Москве не удавалось играть ведущую роль в организации постсоветской региональной политики. Когда президент Казахстана Нурсултан Назарбаев в 1994 г. выдвинул идею создания Евразийского союза, российские элиты не отнеслись к этому предложению достаточно серьезно. Однако с конца 2000-х гг. Россия все больше внимания уделяет региональным многосторонним инициативам. В результате постсоветская Евразия стала обрастать многосторонними организациями, такими как Евразийский экономический союз, Шанхайская организация сотрудничества и Организация договора о коллективной безопасности. Эти инициативы способствуют восстановлению баланса идей и в конечном итоге содействуют плюрализму мировых порядков. Короче, превращение Евразии в укрепляющийся центр многостороннего сотрудничества показывает, что либерализм – не единственный способ организации мировой политики после окончания холодной войны. Чтобы возглавить этот процесс, России следует не оспаривать жизнеспособность либеральных ценностей, а препятствовать монополизации политической легитимности сторонниками глобального либерализма. Нужна продуманная до мелочей стратегия взаимодействия, чтобы связать евразийские региональные организации с потенциальными партнерами, разделяющими государственнические ценности, включая страны Большой Евразии, такие как Южная Корея, Филиппины, Япония, Сербия и Турция, а также региональные организации из другой части мира, например МЕРКОСУР. В конечном итоге многополярный мир – не только более равномерное распределение материальных возможностей, но и восстановление нравственного баланса, баланса порядка, поддерживающего мир, в котором прогресс подпитывается живой конкуренцией идей обустройства международного сообщества, а не соответствием одной-единственной идеологии. Ответственность России обеспечивать баланс На волне антилиберальных настроений в евроатлантическом сообществе сторонников глобального либерализма принято осуждать как надменных, нетерпимых и негибких идеологов, насаждающих моральный догматизм. Но, как подчеркнуто выше, проблема не в либерализме, а в крайне необычных обстоятельствах после окончания холодной войны. Известный юрист-международник Ласса Оппенгейм однажды заметил, что здоровое развитие международного права требует баланса сил. Отсутствие значимой оппозиции разлагает даже самых добродетельных правителей. Либерализм – не исключение. Отсутствие значимой оппозиции подталкивает западных либералов к экспансионистской внешней политике и побуждает их избрать в качестве приоритета максимизацию, а не оптимизацию либерального мирового порядка. Следовательно, внутренний мятеж, который мы наблюдаем, – неизбежное движение маятника в обратную сторону. И он открывает либералам глаза на тот неоспоримый факт, что мир не был таким уж либеральным после 1991 г., как бы это ни было болезненно для них осознавать. Однако, вопреки распространенной точке зрения, оппозиция либеральному мировому порядку не снижает, а укрепляет его жизнеспособность. Баланс мировых порядков, формирующийся под влиянием внутренней перегруппировки сил евроатлантического сообщества и роста новых центров многостороннего сотрудничества на земном шаре, дисциплинирует сторонников либерального порядка. Время мира без оппозиции истекает. Формирование государственнического порядка в Евразии нарушило монополию на международную легитимность либерализма, продемонстрировав, что существуют альтернативы. Россия исполняет свой долг уравновешивать господствующую в мире идеологию. Наверное, впервые после холодной войны либеральный мировой порядок сталкивается с реальной оппозицией, и это хорошо для либералов, которые отчаянно нуждаются в структурной сдержанности и самоанализе. Данная статья – сокращенная версия материала, подготовленного по заказу Валдайского клуба и опубликованного в серии Валдайских записок. Ознакомиться с ними можно по адресу http://ru.valdaiclub.com/a/valdai-papers/ http://www.globalaffairs.ru/number/Gibel-postmodernizma-falshivye-novosti-i-buduschee-Zapada-19115 Гибель постмодернизма: фальшивые новости и будущее Запада Sun, 29 Oct 2017 16:52:00 +0300 Политики порой допускают удивительные заявления, не отдавая себе в этом отчета. Возьмем президента Франции Эммануэля Макрона. В мае 2017 г. в ходе его совместной пресс-конференции с Путиным российский корреспондент спросил французского лидера об отношении к журналистам и дискриминации представителей Sputnik and Russia Today. Макрон обвинения отверг. Он заявил, что у него "прекрасные отношения со всеми иностранными журналистами – если они, конечно, являются журналистами". Они, мол, должны доносить до своих читателей и зрителей правдивую информацию, а не фейк – ложь, которая выглядит правдоподобной. Макрон намекал на то, что защищает традиции французского Просвещения. Единственное отличие в том, что великие умы той эпохи боролись с предрассудками и суевериями, а нынешние их наследники – с циничным, релятивистским потоком лжи, фейковых новостей, "постправды". В присутствии своего российского гостя Макрон открыто заявил, что именно Россия производит этот поток релятивистской лжи, чуждый западной традиции вообще и французской в частности. Макрон и философы Cлучись французским интеллектуалам недавнего прошлого присутствовать при выступлении президента, их реакция была бы весьма резкой. Слушая, как Макрон говорит, что "правда" должна превалировать над "неправдой/фейковыми новостями", Жак Деррида заметил бы с саркастической улыбкой, что "правда" – это "текст", который любой может "деконструировать" по собственному усмотрению. Жан Бодрийяр полностью согласился бы и язвительно добавил, что "правда" абсолютно бессмысленна, поскольку то, что наивные люди называют "правдой", является лишь комбинацией знаков и символов; реальность/"правда" виртуальна и относительна. Жак Лакан с манускриптом "Фаллос как определитель" в руках – по-прежнему считая одну из своих ранних работ значимой, он хотел вручить ее президенту или его супруге с дарственной надписью – был бы удивлен, что президент игнорирует сексуальность в своем определении "правды". О сексуальности знают все образованные или даже не очень образованные французы. Неудивительно, заметил бы Лакан, что работы маркиза де Сада воспринимаются как великий вклад во французскую и мировую культуру. Он также мог бы добавить, что некоторые работы де Сада, включая "Философию в будуаре", совершенно напрасно – то есть ложно – считаются порнографическими. На самом деле это воплощение сексуального и подчеркнуто социального освобождения вольнолюбивого либидо, противостоящего сексуально-политическому деспотизму Старого порядка дореволюционной Франции. Следовательно, освобождение маркиза де Сада из Бастилии можно считать началом Французской революции, в результате которой либидо взяло верх над деспотическим суперэго. Неудивительно, что, несмотря на серьезные проблемы с бюджетом, Франция за огромные деньги приобрела оригиналы текстов де Сада, написанные им во время заточения. Эротика/секс – не просто важный компонент реальности/"правды", они по определению относительны, и он, Лакан, не понимает, почему этого не осознает президент. Стоящий рядом Мишель Фуко, потирая лысину, саркастически заметил бы, что "правда" тесно связана с властью: те, кто контролируют "правду", контролируют власть, а те, кто контролируют власть, контролируют "правду". Луи Альтюссер, по такому случаю выпущенный из психушки (куда был помещен после убийства супруги), добавил бы, что власть тоже абстрактна, а знание/"правда" зависит от класса: как писал Маркс, у угнетенных своя "правда", которая кардинально отличается от "правды" элиты. Альтюссер посоветовал бы президенту почитать Антонио Грамши, чтобы понять: сама идея абстрактной "правды" есть то, как элита управляет беспомощными массами. Эмигранты из Болгарии Юлия Кристева и Цветан Тодоров, стремясь следовать мейнстриму принявшего их государства, полностью поддержали бы французских светил. Экспертное сообщество единодушно окрестило бы Макрона тупицей, возможно даже опасным обскурантистом, которого нужно отстранить от власти, чтобы не навредить репутации страны. Идею с радостью восприняли бы по другую сторону Атлантики, особенно на факультетах феминологии, гендерных и "негритянских"/этнических исследований, подчеркнув, что "правда" очевидно имеет гендерный и расовый аспекты, которые важнее классовой и социальной принадлежности. Там не преминули бы отметить, что белые мужчины всегда будут находиться в привилегированном положении, в то время как женщины и чернокожие/латиноамериканцы всегда будут подвергаться дискриминации и насилию. Указали бы, что идея "правды" и принципы Просвещения не просто устарели, но стали реакционными. Напомнили бы, что Просвещение в США оправдывало рабство и фаллократию, когда женщинам отводилась лишь роль "сексуального объекта" и "машины для производства детей". Феминологов и этнографов скорее всего поддержали бы известные американские постмодернисты, включая Сьюзен Зонтаг. Все сошлись бы на том, что Макрон – мракобес, которого нужно немедленно отправить в отставку, а все дискуссии о важности абстрактной "правды" и традициях Просвещения должны быть прекращены… Однако сегодня заявление Макрона не вызвало осуждения ни во Франции, ни в Европе в целом. Более того, защита Просвещения и "правды" как абстрактной категории, а не релятивистского конструкта стала модной в Соединенных Штатах. Там даже зазвучала критика постмодернизма. На страже Просвещения и "правды" Многие западные политики и интеллектуалы, прежде всего американцы, оказались горячими защитниками традиций рационализма и напрямую/косвенно Просвещения. Охранительный нарратив формируется в контексте борьбы с фальшивыми новостями, распространение которых грозит погубить западную демократию. А Москва приобрела практически сверхчеловеческие способности к изменению "дискурса" и, следовательно, реальности в интересах Кремля. Защита Просвещения стала в США довольно популярной темой. Так, Хиллари Клинтон активно призывала защищать Просвещение, выступая в колледже Уэлсли, своей альма-матер. Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц из Колумбийского университета также весомо высказался в защиту Просвещения. Издание либеральной элиты The Atlantic с сожалением отмечало, что Соединенные Штаты отходят от принципов отцов-основателей и процесс усугубляется. Встревожены не только либералы/левые. Консервативный журналист Джеймс Кирчик говорит, что Европа дрейфует от ценностей Просвещения, которые когда-то подарила миру. Кажется, что мы стали свидетелями баталий XVIII века – борьбы Просвещения, призывавшего к торжеству разума и истины (то есть правды), против своих интеллектуальных предков – средневековых предрассудков и религиозных суеверий. Однако теперь "родители" – приверженцы Просвещения – ведут борьбу не со Средневековьем, а со своим "ребенком" – постмодернизмом. С производителями фальшивых новостей, духами релятивизма, обессмыслившими понятие "правды" как объективной категории. Макрон, Хиллари Клинтон и десятки их сторонников утверждают, что циничный релятивизм постмодернизма, вирус "постправды", возник в Евразии/России и затем был занесен на безгрешный Запад усилиями современных кремлевских макиавелли. Точно так же в Европу проникли бациллы бубонной чумы в XIV веке. Однако, как уже было отмечено, "постправда" и постмодернистский релятивизм возникли не на московских кухнях, где советские диссиденты вели интеллектуальные диспуты, и не в кабинетах постсоветских кремлевских политтехнологов вроде Владислава Суркова. "Постправда" появилась на родине Макрона, а уже оттуда распространилась на США, где стала играть более заметную роль. Почему постмодернизм/"постправда" приобрели такую популярность на Западе, в особенности в Соединенных Штатах? На заре своего существования – примерно в конце 1950-х – начале 1960-х гг. – зародившийся во Франции постмодернизм был идеологией восстания интеллектуалов против доминировавших норм демократического капитализма западного образца. Характерные для него фривольность, релятивизм и в каком-то смысле цинизм можно возводить к Вольтеру. "Перебравшись" в США, однако, постмодернизм вскоре превратился в идеологию, обращенную к нуждам национальных и расовых меньшинств, женщин; стал идеологическим оправданием так называемой "позитивной дискриминации". Формально закон требовал, чтобы расовые и половые признаки при найме на работу в сфере высшего образования рассматривались наравне со всеми остальными. Однако вскоре именно они стали едва ли не единственными критериями. Заявлялось, что женщины – особенно черные – способны обеспечить "уникальный" подход практически во всех областях науки, и что только настоящие эксперты отдают себе в этом отчет. В более широком смысле это означало, что высшую школу следует вывести из-под всякого внешнего контроля, а связь ее с обществом должна выражаться исключительно в требованиях от этого общества каких-либо материальных привилегий – от налоговых послаблений до прямых субсидий. Из академических кругов с их левой, или, точнее, квази-левой повесткой, постмодернизм распространился и на деловое сообщество. Это произошло, вероятно, в 1970-е гг., когда автомобильная промышленность и связанные с ней отрасли реального сектора экономики столкнулись с очевидными проблемами. В тот момент постмодернизмом оправдывали существование экономики "услуг", которая, как считалось, обеспечивает чуть ли не весь экономический рост. Главным "бенефициаром" этой экономики оказался финансовый сектор – Уолл-стрит, страховые компании и т.д. Интерпретировать понятие "постмодернизм" можно по-разному. Но понятно, что доминирование релятивистской "постправды" в западном, прежде всего американском, обществе не связано с интеллектуальной продвинутостью и обаянием французской культуры. Доминирование постмодернизма на политическом ландшафте, в экспертных кругах и бизнесе обусловлено приземленными причинами: таким способом элита обеспечивала собственные интересы за счет общества, попросту одурачивая его. Постмодернистский цинизм и релятивистская фривольность – продукты для внутреннего потребления: "правда" для масс была не относительной, а абсолютной, существовала только одна "правда". В глазах общественности элита, следуя принципам Просвещения, формировала и артикулировала "правду" в контексте представлений об общественных интересах. И сам факт того, что "простолюдины", почитавшиеся безобидными простаками, начали всерьез оспаривать истинность этого допущения и подозревать, что их водят за нос при помощи постмодернистских трюков, серьезно встревожил элиту. "Недостойные люди" и "совки" Элита США и большинства других западных стран на протяжении многих лет использует методы "дискурсивной" манипуляции. Приверженность таким методам объясняется тем, что элита полагает население наивными, простодушными созданиями. Такое отношение к народу проявляется в некоторых голливудских фильмах. Возьмем картину "Решающий голос" (Swing Vote – в российском прокате "На трезвую голову"), которая вышла на экраны накануне избрания Обамы. Главный герой фильма – обычный американец, так похожий на своего предшественника – Форреста Гампа из одноименной картины. Однако его образ кардинально отличается от широко распространенного представления об американцах. Даже те, кто не любит США, представляют американцев энергичными, целеустремленными и амбициозными. В негативном представлении стремление любой ценой достичь успеха, денег и славы часто связано с похотью. Герой фильма совсем не таков. У него полностью отсутствуют собственнические инстинкты, он живет в трейлере в условиях минимального комфорта. Его потребности сводятся к биологическому минимуму. У него нет амбиций, ему не нужно общество или другой человек рядом. При этом он не испытывает депрессии, он абсолютно доволен жизнью, практически счастлив. Его единственное развлечение – рыбалка, единственный интерес – изучение наживок и крючков. Он абсолютно не агрессивен и практически лишен либидо. У него есть дочь, к которой он действительно привязан. Жена его бросила. У него нет девушки или какого-то объекта сексуального интереса, но это его совершенно не беспокоит. Он похож на Платона Каратаева, персонажа "Войны и мира" Толстого. С точки зрения Толстого, Каратаев – пример счастливого, самодостаточного "благородного дикаря"; беззаботная, бескорыстная, цельная жизнь русского крестьянина противопоставляется жизни других героев книги – высокообразованных, состоятельных представителей элиты, которые несчастливы из-за своих амбиций и сомнений. Типичный американец – а главный герой фильма именно типичный американец – на самом деле славный малый. Он абсолютно не интересуется выборами и только под давлением дочери решает проголосовать. При всех своих положительных чертах главный герой фильма – абсолютный идиот. Он представитель простых американцев, политический и интеллектуальный имбецил, не способный провести простой анализ и не обладающий даже толикой здравого смысла. Он готов поверить в любую "сконструированную реальность", которую дает ему элита, и воспринимает эту "сконструированную реальность" без всяких сомнений. "Простолюдины" – идиоты. Но в целом это мирные непретенциозные идиоты; чтобы их контролировать, не нужно насилие: их вполне можно сравнить с персонажами "Скотного двора" Оруэлла (или с обитателями реальной фермы). Животные доверяют фермеру, и обычно ему не приходится применять насилие. Они с готовностью идут за фермером, даже когда он ведет их на бойню. В конце концов животные понимают, какая судьба их ждет, но уже слишком поздно. Такая система прекрасно работала до недавнего времени. Причина проста: стадо хорошо кормили, особенно после Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты стали самой богатой и преуспевающей страной мира. Этот аспект американского общества обнаружили так называемые "старые левые". Все они были эмигрантами из Европы и могли оценить картину свежим взглядом. Они увидели то, чего не замечали или не хотели замечать сами американцы. Показательный пример – Герберт Маркузе. Он был эмигрантом из Германии и видел, как немцам промывали мозги при нацистах. Он безусловно читал "Скотный двор" Оруэлла, который – предположительно – был написан об СССР времен Сталина. Тем не менее в работе "Одномерный человек" он не анализирует немцев при нацистах или Советский Союз при Сталине. Одномерный человек – это средний американец, каким он показан в фильме "Решающий голос". Однако между одномерным человеком и героем фильма есть различие. Последний не просто равнодушен к богатству, он может жить в ужасных условиях, недоедать и чувствовать себя счастливым. Одномерный же человек так легко поддавался манипулированию потому, что элита, конструирующая реальность, хорошо его кормила, а причины для ухудшения условий его жизни некоторое время не маячили даже на горизонте. Однако экономические проблемы оказались слишком серьезными, чтобы их "деконструировать", и тогда появился Трамп. Феномен Трампа и проблема с ним Атаки на Трампа не прекращаются. Против него выдвигают разнообразные обвинения, но главной темой безусловно является зловещая роль Кремля. С точки зрения критиков, Трамп – это воплощение зла и практически фашистский диктатор, если не Гитлер, то уж точно Муссолини. Непримиримые противники Трампа уверены, что Соединенным Штатам грозит диктатура. Так, например, считает профессор Тимоти Снайдер из Йельского университета, который выступил в роли Цицерона или Катона и предупредил американцев о грядущем правлении Цезаря или Катилины. Однако при детальном рассмотрении становится ясно, что Трамп ведет себя так же, как и любой президент-республиканец. Трамп не слишком отличается от них, если не брать во внимание его пафосный стиль поведения. Причина яростной критики кроется в другом. Американский "совок", или стадо со "Скотного двора", отвергло "сконструированную реальность", предложенную левыми и правыми "фермерами", а некоторые "животные" с острыми рогами стали предпринимать опасные шаги и призывать к насилию. Стоит напомнить, что в ходе недавней президентской кампании сторонники Трампа скандировали "Посади ее в тюрьму!", имея в виду Хиллари Клинтон. Некоторые требовали ее казнить. Подобные призывы к насилию можно игнорировать: насилие исключено из жизни большинства белых американцев. В черных гетто в некоторых городах периодически вспыхивают беспорядки. В Новом Орлеане несколько лет назад они охватили весь город. Негритянские гетто некоторых американских городов превратились в зону настоящих боевых действий. В Чикаго, например, за год совершены сотни убийств. Число убитых превышает суммарные годовые потери американских войск в Ираке и Афганистане. При этом беспорядки в основном организуются чернокожими, и большинство убийств в Чикаго и других городах случаются в черных гетто, где уровень насилия действительно чрезвычайно высок. Белые американцы, даже живущие в крайней нужде, как правило, избегают насилия и ведут себя подобно герою фильма "Решающий голос". Большинство из них верят системе, прессе и телевидению. Они также верят – на протяжении большей части американской истории, – что то, что они видят на экране или читают в СМИ, не является "сконструированной реальностью", предложенной элитой в собственных интересах; они считают это правдой, непреложной и неизменной. Но сейчас простые граждане начали сомневаться, и некоторые уже подумывают и о насилии. Есть и те, у кого мысли не расходятся с делом, как показали события в Шарлоттсвилле. Их лица появились на экранах – это люди, переполненные ненавистью. Они кардинально отличаются от кроткого, добродушного простака из фильма "Решающий голос": стадо продемонстрировало склонность к бунту. И это представляет реальную угрозу. Можно сказать, что власть в Вашингтоне находится в большей опасности, чем в Москве или Пекине, просто потому, что у нее нет отлаженной репрессивной машины. Пока американские и европейские СМИ, прежде всего левые, представляют Трампа воплощением зла и/или параноиком, американский президент ведет себя так же, как любой хозяин Белого дома, будь он республиканцем или демократом. Даже его вульгарность уже не так бросается в глаза. Трампа выбрали "недостойные люди", но он едва ли является выразителем их интересов. Промышленного возрождения и роста реального сектора они так и не дождались. Предлагаемое снижение налогов выгодно только богатым; в результате возрастет государственный долг, что приведет страну к той или иной форме банкротства – а это не принесет "недостойным" никакой пользы. По большому счету, Трамп вовсе не отличается от подавляющего большинства президентов. Так же, как и они, он представляет элиты и вряд ли сделает что-то в интересах большинства. Он не сделал ничего, что бы поставило под угрозу сколько-нибудь важные аспекты социально-экономического устройства. Элита могла бы чувствовать себя спокойно при Трампе. Однако его опасаются и презирают не только левые, но и значительная часть консерваторов. Это объясняется тем, что Трамп был избран вопреки воле элиты; "недостойные люди" не приняли "сконструированную реальность", предложенную ею. Они фактически начали поиск своей "правды", даже если та окажется очередной разновидностью "сконструированной реальности". Опасность новой "конструкции" состоит в том, что идеология трампизма серьезно отличается от того, что на самом деле делает Трамп. Критики трампизма и трампистов указывают на их ненависть к чернокожим, неуважение к женщинам и т.д. Но они отказываются признавать, что ненависть к чернокожим, иммигрантам и нападки на понятие "сексуального домогательства" важны для трампистов прежде всего потому, что все это символы элиты – банкиров, университетских профессоров, страховых компаний и бюрократов в Вашингтоне. В отличие от героя фильма "Решающий голос" простые граждане не просто перестали доверять "сконструированной реальности", созданной левыми или правыми, они все чаще демонстрируют предрасположенность к тому, чтобы сокрушить ее. Опасность кроется также и в том, что такое происходит не только в США, но и в Европе. Население начало понимать, что то, чем их кормила элита, не является непреложной истиной в традициях XVIII века, это "правды", которые та или иная группа элиты использовала для защиты собственных социально-экономических интересов. Простые граждане также начали ставить под сомнение само понятие западной демократии, корни которой уходят в XVIII век. С точки зрения народа, то, что они видят, – это коррумпированная олигархия, члены которой изображают борьбу друг с другом, хотя на самом деле прекрасно живут в "симбиозе" за счет простых граждан. Народные массы обозлены. Следовательно, старый принцип vox populi vox dei ("глас народа – глас божий") превратился в опасный "популизм", угрожающий благополучию элиты. Западная элита, поколениями правившая при помощи постмодернистских методов, не хочет признавать необходимость перемен с точки зрения народа и не желает признать очевидное: резкое падение уровня жизни, которое уже невозможно скрыть методами "конструирования" реальности. Народные массы перестали быть покорными, они не хотят быть ведомыми постмодернистским образом. Элита же отказывается принимать это. Поэтому она провозгласила, что на смену западному постмодернизму приходит российский вариант с еще более коварными и изощренными методами. Более того, западная элита от Макрона до Хиллари Клинтон заявляет, что постмодернистский релятивизм и абсолютный цинизм не имеют никакого отношения к Западу. Они не появились во Франции и не распространились на США и затем на весь мир благодаря американскому доминированию, они зародились в России. В то же время Запад всегда придерживался принципов Просвещения с акцентом на "правду", "разум" и "демократию", а сотрудничество с Путиным ставит эти принципы под удар. В Вашингтоне и европейских столицах верят, что смогут вернуть доверие к своим институтам и "сконструированной реальности". Смогут ли они вернуть невинность и простодушие масс? Вряд ли. "Прекрасный новый мир" на горизонте? К чему ведут изменения политических настроений? Некоторые подсказки можно найти в "Братьях Карамазовых" Достоевского. Одного из главных героев – Ивана – в определенном смысле можно назвать постмодернистом. Он релятивист-ницшеанец, последователь модного в то время в России и Европе философского учения. Иван активно общается со своим сводным братом с характерной фамилией Смердяков – необразованным, не очень умным человеком, презирающим все русское. Смердяков, символизирующий простой народ, может сделать выбор между двумя наставниками. Он может пойти за Иваном и его релятивизмом или выбрать его антагониста Алешу, глубоко верующего христианина. Алеша уверен, что существует одна правда и неизменные ценности. Но Смердяков выбирает Ивана, который учит, что "Бога нет и потому все позволено". Он впитывает идеи Ивана, принимает его релятивистский постмодернизм и в результате убивает своего приемного отца. Иван напуган не только природой преступления, он осознает, что Смердяков может убить и его самого. Вероятно, Иван сожалел о своих наставлениях и был готов доказывать, что не являлся постмодернистом-ницшеанцем, а проповедовал наличие добра и зла как объективных категорий. Смердяков просто его не понял. Но вернуть все назад невозможно: постмодернизм Смердякова и недоверие к тому, что он видел вокруг, уже нельзя изменить. У него не осталось внутренних тормозов. Он воздерживался от преступлений только из страха наказания. Ему вполне могла прийти в голову идея убить Ивана, и если он не сделал этого, то только потому, что Иван был сильнее. Тем не менее Смердяков мог предположить, что в какой-то момент Иван заболеет и не сможет оказать сопротивление. Тогда он сможет ограбить его и сбежать. То же можно сказать и о западных "Иванах". Они могут утверждать, что пропагандируют "правду", и обвинять Путина или кого-то еще в распространении фальшивых новостей. Однако эра невинности, простодушия и веры в существующие институты если и не закончилась, то переживает глубокий кризис. И все же, если экономика будет хоть как-то функционировать, то ничего страшного не произойдет. Но если она не выдержит – из-за схлопывания огромных пузырей, или из-за крупных войн (например, с Северной Кореей), или по иным причинам – конец постмодернизма будет быстрым и, возможно, насильственным. Точную конфигурацию событий и их последствия для США и мирового сообщества невозможно предугадать, потому что история – очень креативная и непостоянная особа. Тем не менее можно предположить, что в этом случае история действительно обратится вспять, но не в XVIII век, как надеются Макрон, Клинтон и многие другие. Мир может вернуться в далекое темное прошлое, что уже не раз демонстрировала история прошлого и нынешнего столетия. http://www.globalaffairs.ru/number/Tramp-ili-Merkel-kto-vo-glave-Zapada-19114 Трамп или Меркель: кто во главе Запада? Sun, 29 Oct 2017 16:42:00 +0300 Действие первого романа Теодора Фонтане "Перед бурей", опубликованного в 1876 г., происходит в Берлине и его окрестностях зимой 1812–1813 гг., когда Пруссия меняла союзников – вышла из альянса с Францией и объединилась с Россией, чтобы бороться с Наполеоном. Диалектика этого важного исторического момента заключалась в том, что немцы могли присоединиться к разгрому французов и в то же время принять некоторые аспекты революционного наследия. В конце книги прусский генерал фон Бамме, говоря о происходящих социальных изменениях, отмечает: "И откуда все это идет? Оттуда, с запада. Я не понимаю этих пустомель-французов, но, возможно, в их болтовне все же есть какой-то смысл. Ничего не вышло из их идей братства и свободы, но важно то, что они поставили между ними: человек – это человек". Mensch ist Mensch. Анализируя революционную триаду – свобода, равенство, братство, – Фонтане предлагает собственный вариант либерализма XIX века: он не считает, что современность будет определяться индивидуальной свободой или социальной солидарностью, но государство по крайней мере должно обеспечить формальное равенство перед законом. Таков был его ответ бисмарковской Пруссии. Но нам стоит рассмотреть варианты демократии в свете этой тройственной политической формулы. Если, как полагал Бамме, формальное равенство сегодня стало нормой, то как это сказалось на свободе и братстве, и используют ли альтернативные политические сообщества разные способы достижения целей. В этом комментарии, возможно, применен излишне схематичный подход: на самом деле позиции, на которые я бы хотел обратить внимание, имеют множество аспектов и нюансов. В то же время бинарный характер анализа является отражением высокой поляризации дебатов в обществе, особенно в Соединенных Штатах и Западной Европе, на фоне последних политических событий, прежде всего избрания Дональда Трампа президентом. Риторика политиков и СМИ вышла за рамки нормы, обострив дискуссии и поставив фундаментальные вопросы о характере демократической политики. Критики называют Трампа то новым Гитлером, то ставленником Москвы. Сам Трамп в инаугурационной речи в духе президента Джексона атаковал всю политическую элиту. Этот дискурс выходит далеко за рамки политических различий и указывает на фундаментальные, даже конституционные вопросы характера демократической формы правления. Один из аспектов поляризированного дискурса дает возможность связать происходящие дебаты с проблемой альтернативного устройства демократии: в либеральной прессе циркулирует утверждение, что теперь лидером свободного мира (т.е. Запада) является немецкий канцлер Ангела Меркель, поскольку американский президент, мол, больше не соответствует этому статусу. Кого представляет Меркель и почему она стала антиподом Трампа? Почему именно Германия – учитывая ее историю – неожиданно оказалась кандидатом на роль лидера Запада? Почему современные Германия и США представляют собой альтернативные модели? Одно из главных различий между Вашингтоном и Берлином, безусловно, связано с функцией электоральной политики. На сентябрьских выборах в Бундестаг Меркель во многом обеспечила себе победу, просто позиционировав себя антиподом Трампа. Но существуют и более глубинные факторы, не связанные с личными качествами Трампа и Меркель: альтернативные традиции и ожидания от власти. Соединенные Штаты и Германия представляют собой разные политические культуры, и этими различиями обусловлены положения конституций. Американцы кажутся немцам индивидуалистами: об этом говорил Томас Манн в своей речи о Германской республике в 1922 г. (основополагающее выступление Веймарской эпохи), об этом же свидетельствуют исследования политических ценностей. По мнению американцев, немцы – конформисты, они чрезвычайно авторитарны и послушны. Американцы и немцы: не до конца социализированные одиночки и покорная толпа – таковы стереотипы, но они вполне уместны и при рассмотрении конституционных структур – свобода против братства – от основополагающих документов XVIII века до современных политических выступлений. Джордж Вашингтон и свобода Немногие документы раннего периода американской республики были изучены так же тщательно, как Прощальное послание к нации Джорджа Вашингтона, опубликованное 19 сентября 1796 г., в котором он отказывается рассматривать варианты третьего президентского срока. Основанное на его собственных заметках, но подготовленное Джеймсом Мэдисоном и доработанное Александром Гамильтоном, послание затрагивает темы, регулярно возникающие в американской политической истории – от критики внутрипартийной борьбы и узости региональных интересов до внешнеполитических вопросов. Как и любой политический документ, послание можно рассматривать в историческом контексте, в частности в нем содержится федералистская атака на Томаса Джефферсона. Но есть и другие аспекты. Вашингтона явно тревожили угрозы единству союза – он неоднократно упоминает центробежные силы партий, регионов и иностранных держав, что заставляет его дать наставления своему адресату – "народу Соединенных Штатов", который у него ассоциируется с абсолютным приоритетом свободы. Поэтому вступительную часть, в которой он отказывается оставаться президентом, Вашингтон завершает пожеланиями, что "свободная Конституция, которая является делом ваших рук, будет свято соблюдаться … и счастье народа этих штатов под эгидой свободы может быть достигнуто". Иными словами, Конституция – это свободная конституция, потому что это дело народа, т.е. "ваших рук", а народ действует в контексте свободы. Это локковская трактовка: свобода преобладает над законом, а закон формулируется для защиты свободы и обеспечения процветания, но свобода первична. Свобода народа предшествует формированию государства. Поэтому, прежде чем перейти к программным заявлениям, политическим рекомендациям, он еще раз подчеркивает: "любовь к свободе настолько глубоко проникла в ваши сердца, что никакие мои рекомендации не нужны для укрепления или подтверждения этой привязанности". Вряд ли можно выразиться яснее: врожденная любовь людей к свободе важнее любых рекомендаций или политических советов, даже если их дает отец-основатель. Тем не менее Вашингтон предполагает, что приоритетность свободы имеет последствия. Свобода является экзистенциальным условием любой политики, поскольку свобода людей предшествует формированию политического сообщества, но одновременно она представляет потенциальный источник разрушения, поскольку могут возникнуть опасные формы внутрипартийной борьбы и регионализма, о чем и предупреждает Вашингтон. Поэтому он де-факто предлагает корректировку: вместо государственной власти любыми средствами – религия и мораль. Политическая форма самоуправления зависит от добродетельности граждан, каждый из которых способен управлять собственными страстями. Только люди, обладающие силой характера, чтобы управлять собой, могут успешно участвовать в политическом самоуправлении как граждане республики. Чтобы управлять собой, требуется мораль, а источником морали является религия. Поэтому, по мнению Вашингтона, свобода и религия имеют равное значение для политической жизни (аналогичным образом папа Бенедикт описывал сочетание разума и веры в Регенсбургской речи в 2006 г.). "Из всех нравов и привычек, которые ведут к политическому процветанию, религия и мораль являются обязательными опорами. … Можно просто задать вопрос: что станет с защитой собственности, репутации, жизни, если чувство религиозного долга исчезнет из клятв, которые являются инструментом расследования в суде". Защита религии здесь используется для атаки на Джефферсона как ранняя форма культурной войны: "Тщетно такой человек будет говорить о патриотизме, если он стремится поколебать эти великие столпы человеческого счастья, эти прочнейшие опоры обязанностей человека и гражданина". Джефферсон косвенно выставляется как враг религии и поэтому становится угрозой для республики. Если абстрагироваться от исторического контекста, Вашингтон приводит республиканский аргумент, предполагающий тесную связь между свободой и добродетелью и зависимость последней от религии. Мы также знаем, что, по мнению Вашингтона, вероисповедание не может быть основанием для ограничения гражданских прав. Как он отмечал в знаменитом письме евреям Ньюпорта 17 августа 1790 г., "все обладают одинаковой свободой совести и иммунитетом гражданина". Для нашего исследования важно, что, по мнению Вашингтона, американский конституционный характер отличает первичность свободы, в том числе "свободы совести", по сравнению с политическим сообществом. Следовательно, государство не дает свободу, потому что люди априори свободны. "Сейчас о терпимости больше не говорят как о снисходительном отношении одного класса людей, который пользуется своими естественными правами, к другому, потому что, к счастью, правительство Соединенных Штатов не одобряет фанатизм, не оказывает поддержки гонениям и требует лишь, чтобы те, кто живет под его защитой, вели себя как добрые граждане". В этом контексте терпимость, существовавшая в европейских государствах эпохи Просвещения, кажется ретроградной, так как предполагалось, что суверен, обычно просвещенный абсолютный монарх, обладает правом предоставлять свободу. С точки зрения Вашингтона, свобода людей возникает раньше власти государства. Иммануил Кант и братство Вашингтон, безусловно, тоже был просвещенным мыслителем, что позволяет нам связать часть его утверждений с идеями, высказанными Иммануилом Кантом в работе "Ответ на вопрос: что такое Просвещение?" в 1784 году. Таким образом мы увидим различия в конституционной культуре США и Германии. Кант – важнейший источник германской политической мысли и либеральной демократии в целом. Однако в своей работе, которая завершается призывом к обществу использовать разум, Кант оценивает общество критически или даже высокомерно: в то время как Вашингтон атакует интеллектуала Джефферсона, Кант выступает как интеллектуал, который свысока смотрит на основную часть населения, отказывающуюся думать. "Леность и трусость – вот причины того, что столь большая часть людей, которых природа уже давно освободила от чужого руководства, всё же охотно остаются на всю жизнь несовершеннолетними; по этим же причинам другие так легко присваивают себе право быть их опекунами. Ведь так удобно быть несовершеннолетним! Если у меня есть книга, мыслящая за меня, если у меня есть духовный пастырь, совесть которого может заменить мою, и врач, предписывающий мне такой-то образ жизни, и т.п., то мне нечего и утруждать себя. Мне нет надобности мыслить, если я в состоянии платить; этим скучным делом займутся вместо меня другие". Речь уже не идет об "эгиде свободы" по Вашингтону, Кант говорит о практически всеобщем невежестве. Кант предлагает знакомое решение: кто-то начнет применять собственный разум, и за этими людьми потянутся остальные. Но такое решение иерархично, поскольку предполагается, что массам нужно всего несколько лидеров. В частной сфере, сфере труда, размышления запрещены, разум нужен в общественной жизни, тем не менее Кант подчеркивает, что он должен эффективно ограничиваться обязанностью повиноваться. Следует поддерживать дисциплину, Кант допускает свободу выступлений, но только там, где порядок обеспечивают значительные полицейские силы: "Однако только тот, кто, будучи сам просвещенным, не боится собственной тени, но вместе с тем содержит хорошо дисциплинированную и многочисленную армию для охраны общественного спокойствия, может сказать то, на что не отважится республика: рассуждайте сколько угодно и о чем угодно, только повинуйтесь!". Используя разум в общественной жизни, что необходимо для просвещения, нужно уважать законы, несмотря на их иррациональность, и даже такая урезанная общественная жизнь кажется уступкой со стороны государства. Государство разрешает свободу слова только потому, что у него есть эффективная полиция для сохранения правопорядка. Вашингтон считает, что люди прежде всего свободны, а Кант относится к людям как к подданным, т.е. повинующимся. В лучшем случае подданные обладают врожденным потенциалом для размышления, хотя обычно не могут пользоваться собственным умом; если же им это удается, то их способность действовать, руководствуясь разумом, ограничивается прерогативами монарха, государства или закона. Для выявления различий между двумя традициями жалобы Канта на неспособность людей мыслить не так существенны. Гораздо важнее другое: Вашингтон отдает приоритет свободе, в то время как примат Канта – государство и разум или даже государство как разум. Эти различия нашли отражение в языке конституций. Основной закон Германии начинается с перечисления участников – федеральных земель, очевидный контраст с популистской риторикой американской Конституции – "Мы, народ…". Первая часть Основного закона касается базовых прав и обязательств и начинается с утверждения человеческого достоинства, что безусловно является ответом на ужасы нацизма, но в то же время проистекает из традиции католического учения. В первой статье немецкого документа не упоминается свобода, хотя говорится о "человеческом сообществе, мире и справедливости на земле". Статья 2 ближе подходит к теме свободы, но только в смысле "свободного развития личности", если это не нарушает прав других людей и не посягает на конституционный строй или нравственный закон. Все эти пункты немецкого текста нельзя назвать вопиющими, тем не менее очевидно, что это риторика государства, которое предоставляет права, но с ограничениями. Наиболее ярко контраст с американской Конституцией демонстрирует статья 4, пункт 1: "Свобода вероисповедания, свобода совести и свобода религиозных и мировоззренческих убеждений неприкосновенны". Это открытое и недвусмысленное заявление о религиозной свободе означает отсутствие каких-либо ограничений религиозных практик, хотя утверждение о неприкосновенности подразумевает логичную возможность именно такого нарушения. Первая поправка американской Конституции не содержит подобных утверждений касательно религии, она обращена к государству, чего нет в немецком документе: "Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению какой-либо религии или запрещающего свободное исповедание оной либо ограничивающего свободу слова или печати, либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб". В Конституции Германии есть заявление о религии (точнее, о религиозной свободе), в то время как американская содержит запрет на вмешательство государственной власти в этот вопрос. Это не заявление о подданных, которым предоставляется свобода вероисповедания, скорее это заявление граждан, которые ограничивают свободу государства, чтобы защитить собственную свободу. Трамп и Меркель продолжают традиции Таким образом, можно говорить о том, что американская и германская конституционная культура и их модели либеральной демократии представляют собой альтернативный результат размышлений Фонтане о привлекательности Французской революции: в одном случае – это свобода, в другом – братство. Соединенные Штаты шли по либертарианскому или либертарианско-популистскому пути (либертарианство и популизм не всегда совместимы), а Германия предпочла путь, предложенный Кантом – подчинение закону (независимо от его происхождения) и государству; с одной стороны – принцип свободы, с другой – участие в сообществе закона (братство). Вашингтон подчеркивал значимость опыта в сравнении с рассуждениями. Это также был повод для нападок на Джефферсона, но здесь кроется еще одно существенное различие. Америка индуктивна, а Германия – дедуктивна, и этот контраст между эмпиризмом (англо-американская традиция) и немецким идеализмом находит отражение в нынешних политических дебатах, включая вопрос о лидере Запада, который возвращает нас к различиям между немецким канцлером и американским президентом. Хорошо известно, что Трамп провел весьма противоречивую предвыборную кампанию, и, будучи чужаком для политической системы, столкнулся с яростной оппозицией всех лагерей. Его победа стала неожиданностью, в том числе для Германии. Меркель направила очень осторожные поздравления, стремясь продемонстрировать дистанцию, что симптоматично для современной политической культуры Германии. Вот текст ее послания победившему кандидату: "Германию и Америку связывают общие ценности – демократия, свобода, а также уважение верховенства закона и достоинства каждого человека, независимо от его происхождения, цвета кожи, убеждений, пола, сексуальной ориентации или политических взглядов. Именно на этих ценностях я предлагаю и дальше строить тесное сотрудничество как между людьми, так и между правительствами наших стран". На первый взгляд, такое заявление ставит сотрудничество Германии с Соединенными Штатами в зависимость от перечисленного набора общих ценностей. Речь не идет о проблемах безопасности, которые США и Германия могли считать общими, – например, вопрос о НАТО, за резкие заявления по которому Трамп позже подвергся критике. Вместо этого предлагается трансатлантическое сотрудничество в сфере "сексуальной ориентации", которую Меркель поставила выше политических взглядов. Подобная репрезентация американо-германских отношений отнюдь не отражает историческую реальность. Продолжая разбирать послание Меркель, можно отметить, что она помещает "достоинство" из Основного закона выше свободы людей. Кроме того, она ставит свободу на второе место после демократии, которая определяет структуру государства, в альтернативном варианте демократическое государство строится на индивидуальной свободе. Конечно, нельзя винить германского канцлера в том, что она выражает именно германскую политическую культуру, и эта культура, конституция политической жизни Германии, нашла отражение в поздравительном послании, в котором альянс двух стран оказывается в зависимости от абстрактных принципов вместо общих интересов. Такой подход прекрасно вписывается в немецкую идеалистическую традицию. Критики Трампа утверждают, что он придерживается делового, транзакционного (проектного) подхода в политике и ставит краткосрочные преимущества выше интересов взаимодействия. Его ответ Меркель, косвенно данный в выступлении 6 июля в Варшаве, никак не связан с узкими интересами, его доводы строились на важнейших вопросах, в том числе общих проблемах безопасности. Он сделал акцент на значении истории и ее наследия сегодня. Вспомнив прошлое Польши, в особенности длительную борьбу за обретение и сохранение независимости, Трамп подчеркнул значение национальной истории в контексте развития западной цивилизации. Критики Трампа карикатурно изображают его бизнесменом с корыстными интересами вместо высоких принципов, но на самом деле он отвечает идеалистическим принципам Меркель – Вашингтон назвал бы их "рассуждениями" – историческими фактами, апеллирует к традиции вместо теории вполне в духе консерватизма Бёрка. Меркель отстаивает принцип универсального достоинства, за которым следует перечисление аспектов, на которые не следует обращать внимание, почетное место в этом списке занимает "происхождение". Стирание национальностей согласуется с ее политикой открытых границ (здесь не важно, как она пытается модифицировать эту политику через договоренности с Турцией) и стремлением трансформировать суверенные государства в Европейский союз. Трамп, напротив, утверждает, что индивидуальная свобода граждан и суверенитет государства зависят друг от друга. Отсюда вытекает необходимость сопротивляться внешним врагам, истинным угрозам нашей политике, а также укреплять внутренние возможности и добродетели: "Американцы, поляки и народы Европы ценят индивидуальную свободу и суверенитет". Важно, что на первом месте стоит индивидуальная свобода. Трамп продолжает: "Мы должны работать сообща, противостоять силам, которые возникают изнутри или извне, на Юге или на Востоке и угрожают со временем подорвать эти ценности и уничтожить связи культуры, веры и свободы, которые делают нас теми, кто мы есть. Если им не противодействовать, эти силы подорвут нашу смелость, ослабят наш дух и лишат нас воли защищать себя и наше общество". Либеральные критики считают подобные заявления Трампа, который идентифицирует исламистскую угрозу или обращается к национальной истории, проявлением паранойи и расизма. Однако его доводы вполне в духе Джорджа Вашингтона. Он обеспокоен жизнеспособностью нации и западного сообщества наций, его тревожат партийная борьба и узость взглядов, которые могут подорвать возможности людей. Трамп говорит: "Фундаментальный вопрос нашего времени – обладает ли Запад волей к жизни. Есть ли у нас уверенность в наших ценностях, чтобы защищать их любой ценой? Достаточно ли мы уважаем наших граждан, чтобы защищать наши границы?". Трамп связывает границы (т.е. иммиграционную политику и защиту от внешнего вторжения) и ценности. И это перекликается с точкой зрения Вашингтона, который проводил связь между союзом, сталкивающимся с угрозой распада, и моралью. Вашингтон связывал мораль и религию. Трамп добавляет к этому историю и волю. Ни одно из этих понятий не упоминается в послании Меркель, в том числе религия. А Трамп вспомнил визит Иоанна Павла II в Варшаву в 1979 г., когда толпы верующих обращались к Богу. Его вывод – не только призыв к свободе вероисповедания вместо коммунистического режима, но и к признанию религии как основы для свободы, национальной и личной. Германия и США безусловно являются разновидностями современной либеральной демократии. Подвергая заявления Меркель и Трампа интеллектуально-историческому разбору, мы рискуем гиперболизировать различия, тем более что противопоставление Меркель и Трампа активно пропагандируется в рамках антитрамповского дискурса. На самом деле нужно учитывать, что обе политические системы обладают достаточной гибкостью, чтобы приспособиться к разным исходам выборов и меняющимся коалиционным раскладам. Но даже с учетом подобных регулярных изменений – США при Обаме и Трампе, Германия при Шрёдере и Меркель – две эти либеральные демократии имеют серьезные различия в конституционной истории, культуре и институтах. Американская традиция предполагает фигуру свободного индивидуума и приоритет свободы. Германия считает рациональное государство механизмом для реализации категорических императивов. В первом случае успех зависит от добродетельности граждан, поэтому важную роль играет религия. Во втором случае религия является второстепенной функцией государства, которое собирает налоги для поддержки церквей. Помимо обращения к теме внешних угроз, Трамп в своем выступлении в Варшаве предупреждает, что разрастающаяся бюрократия может подорвать национальную волю. Если воспринимать это заявление как характерное для либертарианского популизма, то оно также демонстрирует базовую асимметрию двух моделей: невозможно представить, что Германия или другая европейская либеральная демократия сделает приоритетом свободу и будет развиваться в этом направлении, а вот на следующих американских выборах вполне может произойти сдвиг в сторону европейской государственнической модели. Данная статья – дополненный текст выступления на конференции в Москве, организованной журналом Telos и факультетом мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ. http://www.globalaffairs.ru/number/Iz-poslednikh-v-pervye-19113 Из последних в первые? Sun, 29 Oct 2017 16:24:00 +0300 Владимир Путин стал героем документального фильма Оливера Стоуна, через который надеялся провести прямую линию с американским народом. Вопрос "почему Путин" имеет столько же смысла, сколько вопрос, почему кинорежиссер Звягинцев выбрал семью, не любящую своего ребенка, когда вокруг столько любящих. Искусство одинаково исследует правых и неправых, эллина и иудея, раба и свободного, причем неправых даже чаще. К тому же для Стоуна Путин – любящий, пытающийся любить. Для Путина интервью Стоуну – один из способов достучаться до простых американцев, общение с которыми блокируют элиты. Версия советских времен о тружениках капиталистических стран, которые хотели бы дружить с первой страной победившего социализма, но буржуазия не пускает, перевоплотилась в своевременное представление о том, что простые люди Запада гораздо менее враждебны России, чем его идеологизированные элиты. Обе версии в целом верны, но обе ошибаются в измерении температуры народных чувств: народ не более дружелюбен, а более равнодушен, зато интеллигенция что тогда, что сейчас заряжена полярно: плюнет – поцелует, с одной стороны – Оливер Стоун, с другой – Морган Фримен.  Глобальный подпольщик До Путина Оливер Стоун брал фильмы-интервью у Чавеса, Моралеса, Лулы да Сильвы и других левых борцов с Вашингтоном в Латинской Америке – поклонников Маркса и Кастро. Из Старого Света это кажется блажью (хотя контингент поклонников имеется и там, один только лидер британских лейбористов Джереми Корбин чего стоит). Из прагматичной Европы многие из них выглядят безответственными антиамериканскими популистами с диктаторскими замашками, но если взять шире, окажутся в том же ряду, что Гавел и Валенса, – борцы за демократию и национальный суверенитет против диктатур, навязанных могущественным соседом. Российская борьба за натуральность/естественность (мы боремся против того, чтобы элиты корежили психику и ломали через колено ценности простых людей) отдаленно напоминает революционную повестку крайне левых экологов и феминисток: женщина должна быть такой, какой она есть от природы, а не раскрашенной и дезодорированной по требованию маскулинных элит куклой, питаться надо только тем, что растет само. В среде русских православных консерваторов со своей стороны стремятся к тем же идеалам: здесь как среди производителей, так и среди потребителей распространен культ натуральных продуктов, а жены избегают косметических салонов (большой контраст с женщинами из исламских королевств). Правило подковы работает и тут: не зря к России влечет западных крайне левых и крайне правых одновременно, ведь в самой России идеалы тех и других тоже подходят близко друг к другу. Если изучить российских противников кощунственного для православных радикалов фильма "Матильда" (чья кощунственность, разумеется, в чистом виде следствие вчитывания смыслов, а не провокации художника, задумавшего доброе юбилейное кино в стиле патриотического романтизма), в них почти поровну религиозных, патриотических и социальных требований в духе крайне левых вроде регулируемых цен на продукты и государственной (общенародной) собственности на крупные компании и недра. Православные консерваторы то и дело повторяют, что в СССР было лучше ("Даже верующие вспоминают Советский Союз с благоговением" – сообщает в интервью глава одной из новоявленных радикальных организаций "Христианское государство"), а их общественный идеал весьма точно описывается как СССР с православной религией на месте марксистской идеологии – крайне правый по ценностям и крайне левый в экономической политике. Консервативные фундаменталисты разогреты до такого состояния, что внутри России представляют собой вызов даже для совершившей консервативный поворот российской власти, но вне России она выглядит почти как они и выходит к миру с похожим проектом социального охранительства и точно так же борется с мировой "Матильдой". Помещая Владимира Путина в ряд диссидентов-победителей, Стоун дарит ему разновидность признания, которую тот давно ищет: вы называете меня диктатором, а я инакомыслящий, бунтарь-освободитель, просто глядеть надо шире, глаза не отводить. Настоящая мировая диктатура – это американская демократия, либеральная внутри, но авторитарная снаружи, силой размывающая ценности; настоящая пропаганда не RT и не иранское агентство FARS (кто читает агентство FARS), а вся совокупность англоязычных СМИ; не скромные русские деньги, крохи от которых перепадают иностранным друзьям России, а всемогущие и бесконечные американские. В этих суровых условиях не так удивительно, что мятежник маскируется, хитрит, требует дисциплины в рядах, наказания предателей и соблюдения демократического централизма. По той же причине он считает себя вправе прибегать к тайным операциям, взломам, ликвидациям и разбрасыванию пропагандистских листовок: тактика дерзких революционеров против всемогущих властей – одна и та же во все времена; неважно, революционеры – люди или целая страна с собственными всемогущими властями.  У такого взгляда на вещи есть разумная основа: звание возмутителя спокойствия и нарушителя мирового порядка раздается вовсе не самым несвободным странам с максимально далекой от Америки политической системой и не тем, которые не способны поддержать у себя порядок и минимально пристойный уровень жизни населения. По первому многим противникам Запада проигрывают дружественные ему же восточные монархии и дальневосточные (а раньше и латиноамериканские) диктатуры, по второму – большинство стран Африки или даже Индия. Оно раздается тем, кто принимает важные политические решения не посоветовавшись, тем, кто занимается экспортом иных идеологий, и особенно тем, кто сам требует, чтобы к нему ходили за советом, опасно умножая число мировых центров принятия решений.  Сам себе враг  Отторгнутый иммунитетом западной системы безопасности, не получив на Западе положительного ответа на главный русский вопрос "Ты меня уважаешь?" в виде равнодолевого участия в мировых делах, безвизового режима, снятия негласных ограничений на российские инвестиции в западную экономику, отмены ПРО и отказа расширять НАТО, Владимир Путин постепенно втянулся в бунт против мирового истеблишмента и сместился в сторону западных антиэлитистов, в которых увидел своих естественных союзников по борьбе за справедливость. Когда же мировые антиэлитарные силы начали расти и претендовать на власть, дело выглядело так, будто они поднимаются и претендуют в союзе с Путиным и чуть ли не благодаря ему.  Однако, вложившись в мировой антиэлитизм, президент Путин и сам оказался его жертвой. Это вне страны он революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Даже без внутриэлитного выдвижения в его анамнезе само семнадцатилетнее пребывание у власти делает политика главой истеблишмента независимо от более или менее интенсивного хождения в народ. Чуть ли не возглавляя, с точки зрения западных интеллектуалов, борьбу с мировым истеблишментом, у себя дома он все больше испытывает такое же давление, как западные элиты. Мятежный ищет бури снаружи, а получает внутри. И вот уже Навальный выходит с молодежным антиэлитарным мятежом, и те же самые молодые оккупанты Уолл-стрит, которых ставит в пример сверстникам RT, буквально под теми же лозунгами оккупируют Тверскую. А радикальные православные, которых Кремль терпеливо выращивал, чтобы после популистского маневра 2011–2013 гг. (когда он расплевался с предательским столичным средним классом и стал искать опору в людях попроще) иметь противовес либералам и самому оставаться в центре, теперь почти не скрываясь атакуют назначенных Путиным системных либералов. Самого же президента испытывают на оппортунизм и верность провозглашенной им идеологии.  Главный оппонент Путина в последние месяцы – образцовый антиэлитист Алексей Навальный, ускользающий, как и сам Путин, от классических парных определений "правый – левый", "интернационалист – имперец", "либерал – консерватор". Зато его "коррупция" и "коррупционеры" (несомненно, у нас многочисленные и реальные) – такой же синоним элиты и символ "несправедливой системы", как для захватчиков Уолл-стрит все себе присвоивший пресловутый один процент богачей. Дырка от будущего  Факт международного диссидентства России реален. Америка предлагает миру монастырскую, киновитскую антиутопию: откажитесь от внешнеполитической субъектности, совлекитесь воли, слушайтесь настоятеля и будьте счастливы. Проблема с содержанием российского бунта. В его сердцевине будто бы дует сквозняк и мерцает пустота, как за фасадом дворца на сцене классического театра нет ни комнат, ни лестниц, ни, в общем-то, жителей. Бунт против того, чтобы не быть предметом чужого благодеяния, за право выбора – старинный и благородный сюжет. Но, как часто бывает с революциями, в нем есть "против", но нет ясности с "за" – тем самым "образом будущего", к которому теперь пытаются приставить целые специальные отделы российского правительства. Если попробовать передать в двух словах, в чем состоит проект Путина, в том числе коллективного мирового Путина, – это остановка времени, не мгновения, а лучше всего его движения сразу. Задержать и предотвратить наступление мира детей от трех родителей, семей из двух и более человек любого пола, гугл-линз, проецирующих изображение прямо на сетчатку, стейков, выращенных из стволовых клеток, женщин-епископов и раввинесс ("стала жрица!"), связи мозга со спутниковым интернетом по вай-фай, обобществленного прозрачного государственного суверенитета, взаимного ланкастерского обучения и прочих более или менее вымышленных сюрпризов будущего. Революция как консервация В этом смысле у Путина получается действительно революционный проект. Противоречия тут нет. Будущее чревато новым неравенством. Одни успевают сориентироваться, другие нет. Когда экономика, технологии, политика, культура начинают обгонять социальные структуры, приходят революционеры и в ответ на общественные страхи обещают оседлать норовистое будущее в пользу народа, всех возвратить в комфортное состояние справедливости и равенства. Надо вернуть старое или ворваться и захватить, присвоить, переработать новое, чтобы не оно нас, а мы его. Практически любая революция сочетает прогрессивные эксперименты с консервативными результатами. Большевистская восстановила общинное землевладение и абсолютизм. Маоистская в Китае и Камбодже погнала город в деревню. Мексиканская 1810 г. началась с недовольства запретом иезуитов и их школ. Венгерская 1848 г. развернулась против попытки не в меру просвещенных Габсбургов навязать равноправие венгерского дворянства с какими-то там сословиями, даешь традиционную венгерскую свободу только для благородных. Польская "Солидарность", как русский Новочеркасск, вышла из бунта 1979 г. против либерализации цен. Левые бирманские офицеры решили, что народ будет счастлив в деревне, и на десятилетия задержали индустриализацию. Иранская исламская была революцией базара против супермаркета. В советской перестройке было много тоски по Серебряному веку, России, которую мы потеряли, и проезду государя императора через Кострому. "Арабская весна" опиралась на религиозные переживания, восточноевропейское движение на Запад – на националистические чувства, и то и другое – не передний край современности. Из последних революций – "Брекзит", избрание Трампа, стремительное возвышение Макрона в обход партий, борьба против "Матильды" и всероссийский молодежный призыв Навального тоже.  В России страдают от оторванности правящей бюрократии, которая перестала надежно передавать сигналы наверх и вниз и живет для себя. А для многих американцев отрыв верхушки от народа – это увлеченность собственного истеблишмента малопонятной глобальной миссией. Почитать американских интеллектуалов в газетах – нет у них более важного дела, чем поддержание глобального порядка последней четверти века, а у американского избирателя с менее широким горизонтом таких дел невпроворот.  Мы переживаем время, когда авангард человечества ушел слишком далеко и заподозрен в предательстве. Возникло напряжение между лидерами развития и остальными, и появились политики, предлагающие способы это напряжение разрешить в пользу большинства: остановим тех, кто забежал вперед, заставим отчитываться, вернем мебель, как стояла, и мир станет понятнее. Этнически мотивированное присоединение территорий, которое было последней каплей в отношении Запада к России, – и оно ведь тоже возврат к основательной европейской старине, а запрет на него – сомнительное новшество. В самом деле, почему присоединение Крыма к России двести лет назад – слава, а сейчас позор? Ведь присоединение Рима к Италии, Эльзаса к Франции, Крита к Греции – по-прежнему славные страницы национальных историй. Если сейчас Россию бранят за то, что раньше было достойной похвалы нормой (даже бранясь, все понимали, что и сами бы так поступили), надо вернуть старую норму, разрешающую увеличение национальных территорий. Тем более что когда эта норма действовала, Россия была в числе мировых лидеров – не благодаря ли этому? Содержание российского бунта не уникально: раз нас не берут в лидеры современности – отпишемся от нее и станем задирать. В похожих настроениях давно пребывает Иран и арабский мир, теперь к ним присоединяются на свой лад Турция и Индия, Польша с Венгрией, Америка с Британией. Пусть у нас будет старая добрая Англия, кирпичные цеха и дымящие трубы, и Темзы желтая вода – символ экономической мощи, Европа XIX века, где суверенные великие державы договариваются друг с другом. Вернем старую Европу, без мусульман, без арабов, без поляков – кому как нравится. Россию с матерью городов русских Киевом. А внутри – вернем элиты под контроль народа. Сопротивление и экспансия Реакция на глобальный бунт России кажется преувеличенной. Объявлено, что Россия одновременно ведет подрывную деятельность от Филиппин до Америки, и ничего плохого в мире не происходит без нее. Со стороны это выглядит комично, у России нет таких ресурсов. Но что, если бы были? Если бы у нее была самая сильная в мире армия, самая большая экономика, самые передовые технологии, полмира говорило бы на ее языке и расплачивалось бы ее валютой – держалась бы она скромнее, чем США? Требовала бы равенства и многополярного мира? Признавала бы чужую субъектность? Какие выводы об этом можно сделать из ее нынешнего поведения хотя бы в собственных окрестностях? И что бы она предложила миру, став сверхсильной? В основе этих страхов лежит верная интуиция. В чем опасность локальных проектов по возвращению прошлого? Они довольно быстро перерастают в глобальные проекты. Правительство, которое строит социализм на отдельно взятой территории, понимает, что вообще-то в его интересах мировая революция. Если мировая невозможна, пусть она случится хотя бы в каком-то критически значимом числе стран. Если она не получается, надо ей помочь. Потому что, если это правительство не право, мир обгонит его и раздавит, как это и произошло. Так рождается экспансионизм диссидентских проектов, создание осей и интернационалов, поиск союзников и слабых звеньев в лагере мирового большинства. (Несколько расширив временные рамки, можно считать, что и распространение демократии когда-то начиналось как самозащита глобальных диссидентов из числа первых демократий перед лицом мирового недемократического большинства.) Консервативный националист, сторонник расовой теории, носитель идей религиозного или классового превосходства заинтересованы в том, чтобы принципы, на которых они строят свое государство, распространились бы и на другие страны, на как можно большее их число. Тот, кто хочет вернуть старую добрую Германию с ремесленниками вместо бездушного фабричного конвейера, полновесную золотую монету вместо мечущихся котировок, Францию с границами на местности, Россию с великими государственными стройками вместо сомнительных частников, интуитивно понимает, что, вернув, он начнет отставать. Значит, чтобы не отставать, лучше завоевать весь остальной мир. Отсюда неизбежная тяга всякого революционера к экспансии. Любой мировой диссидент, глобальный революционер, особенно на ранних стадиях, всегда еще и экспансионист. Ведь если он законсервируется или провалит эксперимент на отдельной территории, другие обгонят, а проигрыш будет трудно скрыть. Даже сравнительно мирный нынешний российский бунт привел к попытке создать консервативный интернационал. Противников нашего диссидентства смущает не только сам его факт, но и неизбежность экспансии (революционеру нужна революционная партия). Отсюда удивительные разговоры о том, что Россия – главный враг либерального мирового порядка, угроза, страшнее (запрещенного) ИГИЛ. При том что сам ИГИЛ – крайняя форма того же бунта, с той же тягой к интернационализации, так что где тут быть страшней.  Роль России как диссидента-экспансиониста, который, как всякий революционер, готов к большим, чем его оппоненты из мирового истеблишмента, рискам и неудобствам и этим силен, схвачена ее критиками верно. Лукавство этих интерпретаций на нынешнем этапе в том, что Путин, может, и был когда-то не столько главной угрозой либеральному мировому порядку, сколько олицетворением мятежа. Однако сейчас эту роль перехватил президент Трамп.  Система не была готова к такому сбою в программе, когда страну, возглавляющую мировой порядок, в свою очередь возглавляет противник этого порядка. Отсюда желание подменить Трампа Путиным, чья практическая опасность всегда была ограничена скромными возможностями его страны, а теперь и его символическая роль подорвана чрезмерно долгим пребыванием на посту и возникшим на горизонте переходным периодом.  Второй гегемон Трамп с трибуны ООН может говорить о том, что нужно отвергнуть угрозы суверенитету и другие вещи, которые в принципе рады слышать в Москве. Однако, находясь в частичной блокаде со стороны собственного политического класса, и он выступает не как полномочный лидер западного мира, а от себя. Но и тут, защищая идею суверенитета, развивая мысль о том, как полезно для мира сотрудничество правительств, которые ставят интересы своих стран на первое место (сотрудничество политических национализмов – почти российская программа), дает понять, что украинский суверенитет для него никак не менее важен, чем российский. Вопрос о членстве России в элитном клубе упирается в разницу представлений о том, как этот клуб устроен. Россия понимает его, если проводить экономические аналогии, как мировой совет директоров, договаривающихся за спиной остальных, а то и, презрев условности, у всех на виду о разграничении рынков, слияниях и поглощениях. Себя она видит как минимум держателем блокирующей акции (что, кстати, соответствует ее положению в ООН). Она участник концерта держав, каждая из которых обладает полным внутренним и внешнеполитическим суверенитетом, непроницаемым для остальных. Внутри каждая действует, реализуя неограниченную полноту власти по принципу "мои дела никого не волнуют". В международных делах каждый участник концерта независим и свободно создает и разрушает группы с любыми другими участниками, причем основой для союзов являются не абстрактные ценности, а конкретные интересы.  Это больше походит не на оркестр, где инструментов много и они подчинены воле дирижера, а на камерный ансамбль, лучше квинтет или квартет, который к тому же не играет по нотам, а импровизирует, соблюдая лишь самые общие правила гармонии и контрапункта. Проповедующая академическую старину Россия в действительности мечтает о чем-то вроде джазового ансамбля.  Стремясь в мировой элитарный клуб равноправных суверенов, Россия не может не замечать, однако, важного обстоятельства, что такого клуба попросту нет. По той простой причине, что условием членства в нем является как раз взаимная прозрачность суверенитетов, их проницаемость друг для друга и сверка суверенных действий с ценностями, понимаемыми как границы дозволенного в словах и действиях – прежде всего внутри стран-членов (снаружи из-за отсутствия глобальных демократических институтов они могут быть гораздо менее сдержанны, но тоже не абсолютно свободны – объяснения авторитарных внешнеполитических действий обязаны быть либеральными). Даже в случае самых крупных мировых держав вроде Китая сила и слава без согласия на проницаемость суверенитета (в виде согласия на внешний аудит внутренних дел) не конвертируется в членство в классической, старой мировой элите. Сильнейшие в этом случае признаются сильнейшими, но остаются чужими, внешними.  Если до победы Трампа можно было говорить, что речь идет прежде всего о прозрачности национальных суверенитетов других членов мировой элиты перед аудитом США, которые сами остаются закрытыми от остальных, выменивая свое исключительное положение на предоставление военной защиты (мировой солдат имеет право на военную тайну), то теперь оказывается, что эта открытость более взаимна, чем предполагалось прежде. Американский интеллектуальный и политический класс готов отказать собственному несистемному, ошибочному президенту в праве называться лидером свободного мира, работая на его поражение вместе с другими участниками клуба крупнейших рыночных демократий и добровольно уступая символическое первенство в нем ЕС и Германии Ангелы Меркель.  Россия, прорываясь в клуб мировых демократий со своим представлением о полной непрозрачности собственного суверенитета, претендует, таким образом, на то, чтобы быть там равнее других, самой равной, единственной равной. До Трампа это выглядело как претензия на двуполярность, чтобы быть вторым равным. Но после того как американский политический класс отказал собственному руководству в праве быть лидером либерального мирового порядка, это выглядит как претензия на исключительность, которая уж точно никем не будет поддержана. Тем более что, заявляя о полной непрозрачности, непроницаемости для других собственного суверенитета, Россия продолжает требовать от соседей его прозрачности для себя.  В Москве не могут не видеть этого противоречия и пытаются выйти из него двумя способами. Первый – объявить реальной мировой элитой сильные страны с непроницаемым суверенитетом и создать из них новый планетарный совет директоров, измеряя долю нового клуба в процентах проживающего в этих странах населения и территориях:  в странах БРИКС, ШОС и т.п. живет столько процентов населения планеты, они покрывают такой-то процент территории, их совокупные экономики производят такую-то часть мирового продукта. Попытка упирается в то, что страны в этих новых клубах суверенны в близком российскому пониманию смысле слова (хотя и тут Бразилия, например, не похоже, чтобы планировала противопоставлять США свою абсолютную непроницаемость), но явно не обладают большинством голосующих акций для управления миром, а западные акционеры в новые клубы и не приглашены, и не стремятся. Второй путь – напомнить членам западного клуба о былом величии и утраченном суверенитете (Европа, которую мы потеряли), вернуть старые смыслы, позвать их вперед в прошлое и затеряться на этом фоне.  Если Россию не принимают на равных за ее устаревшее понимание суверенитета, надо сделать устаревшими всех – распространить отечественную концепцию на остальных, и проблема исчезнет.  Надеждам способствует то, что процесс полного обобществления национальных суверенитетов – как в левых утопиях XX века обобществления женщин и детей – остановился и начал поворачиваться вспять. "Брекзит", Трамп, разнообразные новые правые в Западной Европе, национал-консервативные правительства в Восточной – всё свидетельствует о том, что миллионы, если еще и согласны обниматься, то поверх национальных барьеров, но не при полном их упразднении. Левый и особенно правый антиглобализм и возвращение западных национализмов в Москве прочитали как полный разворот, неостановимую тоску народов по полноте национальных суверенитетов и начали строить на ней внутри национальную идею, снаружи – внешнеполитическую доктрину.  Антиэлитизм Путина – не левый и не правый, он державный. Его единственная цель – не содержание, а форма действий, не результат, а процедура. Путин добивается непроницаемости суверенитета не для того, чтобы воплотить в жизнь набор радикальных левых антирыночных мер, как большевики или чависты, и не для того, чтобы строить ультраконсервативный православный Иран. Задача – иметь возможность делать то, что захочется, то, что покажется полезным внутри страны и на ее периферии, которая рассматривается как шельф российского суверенного пространства, ни перед кем не отчитываясь и не допуская самой возможности внешнего аудита. Больше того, исключив саму идею отчета. Внутри этого суверенного пространства он будет выступать с правыми или левыми заявлениями, проводить рыночные и дирижистские мероприятия, национализировать и приватизировать, двигать на важные посты консервативных идеологов или либеральных прагматиков, репрессировать западников или националистов, реализуя неограниченный и безраздельный суверенитет. Тот, кто может так же – тот равный. Кто нет – поступился принципами и достоин сожаления и упрека, а то и издевки, с какой когда-то Иван Грозный писал Елизавете Английской: что за королева, которой надо спрашивать подданных. Равенство в этой картине понимается не как всеобщее свойство (все государства равны), а как привилегия, доступная немногим, которую надо заслужить или вырвать. То, что в полном соответствии с этим российским пониманием, но вопреки воле России его вырывает для себя Северная Корея, почему-то мало смущает.  В постулируемом Россией идеальном будущем современная ситуация, когда, по словам Путина, в мире всего несколько государств, обладающих полнотой суверенитета, не изменится. Просто Россия будет признана всеми одной из немногих равных, то есть в действительности одним из гегемонов. В западном клубе есть только одна страна равнее других с полным суверенитетом в понимании Владимира Путина – это США, все остальные полностью суверенные – за его пределами. Настаивая на отношениях с западными странами на условиях равенства, понятого как привилегия, и всей полноты суверенитета, Россия по сути хочет быть среди них еще одним гегемоном, второй Америкой. Добиться этого практически невозможно.  Даже тут подводит историческая память. В эпоху ансамблей равноправных держав, о которой ностальгирует Россия, она сама не раз становилась предметом критики со стороны чужих правительств и газет по польскому и еврейскому вопросу, за языковую политику, крепостное право, отсутствие свобод и современных гражданских институтов. Точно так же как другие члены ансамбля за свои грехи – рабство, колониальную политику, расовую сегрегацию, подавление восстаний в колониях, женский вопрос и т.д. Старый мир знал и гуманитарные интервенции, в которых участвовала Россия (защита христиан в Османской империи), и смену режимов (наполеоновская и постнаполеоновская Европа).  Вестфальская система, когда каждый государь полномочно определял веру на своей территории, никогда не работала в остальных вопросах и тем более не будет работать сейчас.  У парадного подъезда "Путину нет равного по опыту среди мировых лидеров", – говорит Оливер Стоун в интервью о своем фильме. На вопрос, как Путин смотрит на Трампа, Макрона, Бориса Джонсона, я часто отвечаю: как мастер на начинающих, с высоты своего опыта. Однако долгое пребывание у власти начинает работать против образа президента-мятежника: наш бунтовщик пересидел у власти любого из королей. Вечный революционер, как и вечный студент, всегда немного смешон.  В действительности и революционность Путина, и диссидентство России – недоразумение. Дональд Трамп по факту рождения и гражданства – член закрытого престижного клуба, как и Тереза Мэй или Эммануэль Макрон. Желание растрясти сонное клубное царство, поднять пыльные шторы, вымыть окна, выгнать менеджеров для него естественно. Россия, напротив, хочет членства в клубе вот с этими самыми пыльными занавесками, лысыми лакеями в ливреях и неторопливым старым управляющим. Это борьба не за новый порядок вещей, а за присоединение к старому. И если старого порядка все меньше, надо его вернуть, чтобы усилия по присоединению к нему были не напрасны.  Нынешнее диссидентство России – скорее форма, чем содержание, производная от ее сравнительной слабости. Точно так же и программа консервативного бунта, заявленного ее руководством, – не столько глубокое убеждение, сколько конструкция от противного. Если бы глобальный Евтушенко был против колхозов, Путин мог быть "за" – как сейчас, после выхода США из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения по климату, протекционистский Китай вдруг оказывается хранителем принципов глобальной экономики и Си Цзиньпин едет вместо американского президента главным гостем в Давос.  Революционность Путина и России – это оболочка, арифметическое действие отрицания отрицания. Она направлена не на то, чтобы отвергнуть истеблишмент, а на то, чтобы стать им. Но стать она пытается тем, чего нет, и поэтому ее попытки выглядят изнутри как борьба за справедливость, а извне – как бессмысленный русский бунт. Единственная надежда России в том, что Запад, становясь слабее, сам начнет закрываться от крепнущих внешних ветров, и, как в виде Трампа и "Брекзита" уже начал отступать от либерального экономического порядка, сам будет настаивать на непроницаемости и безграничности национальных суверенитетов, и бывшие последними станут первыми. Но пока просили не занимать. http://www.globalaffairs.ru/number/Spasti-Ameriku-prezhde-vsego-19112 Спасти "Америку прежде всего" Sun, 29 Oct 2017 16:03:00 +0300 Американцы постоянно злоупотребляют такой привилегией власти, как избирательная память. Поэтому нет ничего удивительного в том, что столетняя годовщина вступления Соединенных Штатов в Первую мировую войну почти не привлекла внимания официальных лиц. Резолюция Палаты представителей, прославляющая "храбрых американских воинов за их усилия сделать мир безопасным для демократии", так и не была принята. И хотя Сенат одобрил бессмысленный указ, "выражающий благодарность" за объявление войны в апреле 1917 г., Белый дом в целом проигнорировал эту годовщину. Что касается Вашингтона, то для него этот конфликт остается малозначимым с политической точки зрения. Конечно, так было не всегда. Для переживших "войну, призванную положить конец всем войнам", это был жестокий опыт. После него наступило острое разочарование, усугубляемое ощущением, что тебя обманули относительно причин начала и целей этой бойни. Ужасающий конфликт, похоже, лишь породил новые проблемы; заверения президента Вудро Вильсона в речи 1919 г. о том, что 116 тыс. американских солдат, погибших в этой войне, "спасли свободу для нашего мира", казались неискренними. Поэтому спустя 20 лет, когда еще один конфликт в Европе предоставил американцам очередную возможность спасать свободу, многие запротестовали. Они считали, что вторая война с Германией ради спасения Франции и Великобритании вряд ли приведет к более удовлетворительным результатам, нежели первая кампания. Те, кто был намерен не допустить ввязывания Соединенных Штатов в эту войну, организовали общенациональную кампанию, которой руководил комитет "Америка превыше всего". За недолгое существование он привлек в свои ряды больше сторонников, чем "Движение чаепития". Комитет был лучше организовано, чем "Оккупируй Уолл-стрит" или "Жизнь чернокожих важна", а в политическом отношении было более влиятельным, чем "сопротивление" президенту Дональду Трампу. Однако, несмотря на широкую поддержку представителей всего политического спектра, комитет потерпел фиаско. Задолго до нападения на Пёрл-Харбор в декабре 1941 г. президент Франклин Рузвельт начал программу поэтапной интервенции, нацеленную на то, чтобы США вступили в войну полноправной воюющей стороной. Когда дело дошло до нацистской Германии, Рузвельт полагал, что мнимые уроки Первой мировой войны – прежде всего то, что Франция и Великобритания якобы развели американцев как последних простофиль – совершенно неуместны в данном случае. Он жестко критиковал несогласных, называя их "врагами демократии", пособниками фашистов, коммунистов и "других групп, исповедующих фанатизм, а также расовую и религиозную нетерпимость". По сути, Рузвельт выставил противников интервенции врагами Америки, а они потом так и не смогли избавиться от этого клейма. Фраза "Америка превыше всего" звучала как насмешка, а те, кто все же были настроены против интервенции, воспринимались как маргиналы и ассоциировались с правыми и левыми радикалами. В течение нескольких десятилетий Вторая мировая оставалась на передовой линии американского исторического сознания, полностью затмив Первую мировую. Политики и ученые отдавали должное каноническим урокам Второй мировой войны, предостерегая от опасности умиротворения диктаторов и подчеркивая необходимость противостоять злу. А лозунг "Америка превыше всего", находивший отклик у тех, кто содрогался при мысли о Первой мировой, казался безнадежным – политически значимым не более, чем движение за свободную чеканку серебряных монет или за сухой закон. Но затем пришел Трамп и внезапно реабилитировал давно забытый слоган. Близорукость утопизма Пока шла холодная война и все понимали необходимость противостоять мировому коммунизму, призыв "Америка превыше всего" был символом американской безответственности, напоминанием о катастрофе, которую едва удалось предотвратить. Когда распад СССР породил короткий всплеск убежденности в том, что США могут претендовать на "дивиденды мирного времени" и заняться своим "виноградником", элита немедленно осудила подобные перспективы. Будущая траектория развития человечества теперь казалась очевидной – крах коммунизма развеял любые сомнения, и Соединенные Штаты были просто обязаны ускорить наступление светлого будущего. Лидерство Америки теперь представлялось более важным, чем когда-либо: подобный ход мыслей породил теорию, которую писатель Р.Р. Рено метко охарактеризовал как "утопический глобализм". Данную парадигму, возникшую после окончания холодной войны, подпитывали три надежды. Первая заключалась в том, что корпоративный капитализм, первопроходцами которого были Соединенные Штаты, используя передовые технологии и охватывая весь мир, может создать немыслимые богатства. Вторая предполагала, что мощная армия, продемонстрировавшая свои возможности во время войны в Персидском заливе в 1990–1991 гг., наделяет США беспрецедентной способностью определять (и закреплять) условия мирового порядка. Согласно третьей надежде, Белый дом теперь не просто официальная резиденция главного управляющего страны, но и де-факто мировой командный пункт, причем мандат главнокомандующего распространяется на самые удаленные уголки земного шара. В политических кругах считалось само собой разумеющимся, что американская мощь, правильно используемая президентом и обеспечиваемая коллективной мудростью политической, военной и корпоративной элиты, достаточна для решения стоящей задачи. Хотя некоторые маргиналы подвергали подобную аксиому сомнению, опасения так и не получили развития. Пристальное рассмотрение средств и целей чревато робостью и потаканием склонности рядовых американцев к изоляционизму, которая обуздывалась и пресекалась с тех пор, как кампания "Америка превыше всего" была похоронена действиями императорских ВМС Японии и Адольфом Гитлером.   В 1990-е гг. американские официальные лица предупреждали об опасностях ренегатства. Они заявляли, что Соединенные Штаты – "незаменимая страна". Это квазитеологическое утверждение навязывалось в качестве основы для государственного строительства. Теракты 11 сентября творцы американской политики истолковали не как предупреждение о последствиях истощения и перенапряжения в мировой политике, а как обоснование необходимости удвоить усилия для претворения в жизнь утопического глобализма. Так, в 2005 г., когда войны в Афганистане и Ираке зашли в тупик, президент Джордж Буш призвал дух Вильсона, заверив своих сограждан, что "расширение свободы во всем мире" стало "требованием времени". По прошествии более 10 лет, несмотря на колоссальные расходы и человеческие жертвы, обе войны по-прежнему находятся в вялотекущей фазе, и при этом постоянно возникают другие взрывоопасные ситуации. Это побудило Трампа осудить весь проект эпохи, наступившей после окончания холодной войны, как мошенничество. Во время президентской кампании он пообещал "вернуть Америке величие" и рабочие места, потерянные из-за глобализации. Он обещал избегать бессмысленных вооруженных конфликтов и быстро завершать победой те, избежать которых невозможно. Но, отвергнув первые два компонента утопического глобализма, он одобрил третий: на президентском посту он и только он сможет расставить все по своим местам. Заняв президентскую должность, Трамп пообещал использовать все данные ему полномочия, чтобы защитить простых американцев от дальнейшего наступления глобализации и положить конец злоупотреблению военной силой. Не идти скользкой тропой глобализма, но поставить интересы Америки на первое место. Тот факт, что Трамп взял на вооружение взрывоопасную фразу, сделав ее лейтмотивом своей избирательной кампании и инаугурационной речи, было вызовом политкорректности, но не только. Пусть и неявно, но Трамп дал понять, что противники интервенции, возражавшие Рузвельту, возможно, были правы. Он, по сути, объявил устаревшими уроки Второй мировой войны и традицию государственного строительства, опиравшуюся на эти уроки.  Политические выводы казались понятными. Публицист Чарльз Краутхаммер пишет без обиняков, что Трамп фактически призвал к "радикальному пересмотру национальных интересов Америки, как они понимались со времен Второй мировой войны". Вместо лидерства в мире США теперь выбирают "изоляцию и плавание в мелких водах". Еще один публицист, Уильям Кристол, сетовал на то, что слова "американского президента, провозгласившего принцип “Америка превыше всего”, звучат вульгарно и повергают в глубокое уныние". Вульгарность Трампа, как и его самовлюбленность и бесчестность, не вызывают сомнения. Вместе с тем опасение, будто принцип "Америка превыше всего" заставит Соединенные Штаты повернуться спиной к остальному миру, уже оказалось беспочвенным. Приказ о нанесении карательных авиаударов по сирийскому режиму, убивающему своих граждан, хотя и не представляющему прямой угрозы для США, никак не назовешь изоляционизмом. То же самое касается отправки дополнительного воинского контингента в Афганистан, являющийся олицетворением бесконечных войн, о которых Трамп поначалу отзывался пренебрежительно. И что бы кто ни думал о поддержке Трампом суннитов в их региональном противостоянии с шиитами, его обещании посодействовать заключению мирного договора между Израилем и Палестинской автономией, его угрозах в адрес Северной Кореи, взглядах на торговлю и на жизнеспособность НАТО, подобные действия не предполагают самоизоляции. Они указывают на нечто гораздо худшее: неосведомленность, сопровождающую импульсивный и своенравный подход к внешней политике. Если политика априори предполагает предсказуемое поведение, то американская внешняя политика просто прекратила существование после прихода Трампа в Белый дом. Сегодня США действуют или воздерживаются от действий по прихоти президента. Критики Трампа неверно его просчитали. Те, кто беспокоится по поводу призрака Чарльза Линдберга, авиатора и сторонника принципа "Америка превыше всего", который якобы поселился в Овальном кабинете, могут расслабиться. Реальная проблема в том, что Трамп принимает собственные решения и думает, будто держит все под контролем. Еще важнее, что в отличие от самого Трампа его критики неверно просчитали исторический момент. Не обращая внимания на дипломатические тонкости, кандидат Трамп интуитивно почувствовал, что взгляды истеблишмента на роль, которую Соединенные Штаты должны играть в мире, устарели. В глазах простых граждан политика, задуманная под руководством Буша-старшего и младшего, Билла и Хиллари Клинтон, Кондолизы или Сьюзан Райс, больше не обеспечивает автоматического восхождения и усиления Америки. Политика под условным названием "Америка превыше всего (über alles)" обанкротилась – отсюда привлекательность лозунга "Америка прежде всего" как альтернативы. Тот факт, что эта фраза вызывает приступы гнева и раздражения у элиты обеих политических партий, лишь добавляет ей привлекательности в глазах сторонников Трампа, которых кандидат от Демократической партии Хиллари Клинтон назвала "убогими" во время своей кампании. К каким бы последствиям ни привели неуклюжие слова и действия Трампа, эта привлекательность, вероятно, сохранится, равно как и возможности любого политического лидера, достаточно смышленого для того, чтобы сформулировать внешнеполитическую линию с перспективами достижения цели изначального движения "Америка прежде всего": обеспечение безопасности и благоденствия без вовлечения в ненужные войны. Проблема в том, чтобы сделать нечто, что Трампу почти точно не по зубам: претворить этот лозунг, обремененный неприглядной историей, включая позорное клеймо антисемитизма, в конкретную программу просвещенного действия. Иначе говоря, вызов в том, чтобы спасти лозунг "Америка прежде всего" от самого Трампа. Думать о завтрашнем дне Согласно Рено, проблема утопического глобализма в том, что он "лишает прав подавляющее большинство и наделяет ими технократическую элиту". Это добрая весть для элиты, но не для бесправного большинства. Действительно после окончания холодной войны глобализация создала колоссальные богатства, однако и усугубила неравенство. Во многом то же относится и к военной политике США: начальники штабов, планировавшие американские войны, и военная промышленность чувствовали себя превосходно, чего не скажешь о тех, кто отправлялся на поле боя. Президентские выборы 2016 г. дали ясно понять, какой глубокий раскол образовался в американском обществе. Рено предлагает устранить этот раскол, пропагандируя "патриотическую солидарность или обновленное национальное соглашение". Он прав, и все же термин "соглашение" (дословно "завет", convenant) вряд ли будет принят светской общественностью с учетом его религиозных коннотаций. Что действительно нужно, так это заявление о намерениях, способное сплотить американцев как американцев (в противовес гражданам мира) и одновременно заложить основу для взаимодействия с сегодняшним миром, а не с тем, каким он когда-то был. Чтобы справиться с этой непростой задачей, американцам следует вернуться к истокам и свериться с Конституцией. Ее сжатая преамбула из 52 слов, обобщая цель объединения, завершается обещанием "обеспечения нам и нашему потомству благ свободы". Если акцентировать внимание на слове "нам", можно прийти к выводу, что здесь предлагается узкая и даже своекорыстная ориентация. Но если акцент сделать на фразе "нашему потомству", то Конституция призывает нас к большей щедрости. Здесь можно найти основу для емкой и прозорливой альтернативы утопическому глобализму. Серьезное отношение к обязанности передать потомству нынешних американцев блага свободы выводит на первый план другой набор внешнеполитических вопросов. Во-первых, что американцы должны сделать, чтобы будущие поколения наслаждались свободами, на которые имеют полное право? Как минимум потомки заслуживают планеты, пригодной для жизни, разумных гарантий безопасности и национального устройства в достойном рабочем состоянии. В совокупности эти три блага позволят каждому американцу в отдельности и всем вместе добиваться счастья в жизни. Во-вторых, что угрожает этим предпосылкам свободы? Несколько вызовов маячат на горизонте: возможность крупномасштабной экологической катастрофы, опасность мировой войны из-за быстроменяющегося состава великих держав, а также перспектива глубокого раскола и деморализации общества, не способного распознать общие блага и эффективно их добиваться. Каждая из угроз в отдельности представляет серьезную опасность для американского образа жизни. Если реализуется более одного из этих сценариев, американский образ жизни, скорее всего, не удастся сохранить. Одновременная реализация всех трех сценариев поставит под вопрос само существование Соединенных Штатов как независимой республики. Следовательно, глобальная цель политики США должна заключаться в предупреждении подобного развития событий. Как оптимально реагировать на эти угрозы? Сторонники утопического глобализма будут доказывать, что Соединенным Штатам нужно продолжать делать то, что они делали, хотя с момента окончания холодной войны данный подход усугублял, а не смягчал проблемы. Широкое толкование принципа "Америка прежде всего" – альтернатива, которая с большой вероятностью приведет к положительным итогам и получит всенародную поддержку. Реакция на деградацию окружающей среды в духе "Америка прежде всего" должна сводиться к замедлению глобального потепления при одновременном акценте на сохранении национальных ресурсов – воздуха, воды и почвы, флоры и фауны, побережий и водных путей в материковой части. Погоня за ускорением темпов экономического роста должна уступить место возмещению ущерба, нанесенного безответственной эксплуатацией ресурсов и индустриализацией. На эти цели Конгрессу следует выделять средства так же щедро, как сегодня для Пентагона. Во всех вопросах, связанных с сохранением планеты, США должны служить образцом, принося пользу будущим поколениям в разных уголках земного шара. Реакция на продолжающиеся изменения мирового порядка в русле принципа "Америка прежде всего" должна начаться с признания того, что эра однополярности завершилась, и мы вступили в эпоху многополярного мира. Некоторые страны, такие как Китай и Индия, выходят на первый план. Другие, привыкшие играть ведущую роль, такие как Франция, Россия и Великобритания, переживают закат, сохраняя остатки былого влияния. В третьей категории – государства, место которых в формирующемся порядке еще предстоит определить. Например, Германия, Индонезия, Иран, Япония и Турция. Что касается Соединенных Штатов, то они, вероятно, сохранят превосходство в обозримом будущем, но превосходство не предполагает гегемонию. Вместо навязывания гегемонии Вашингтону следует пропагандировать взаимное сосуществование. По сравнению с вечным миром и вселенским братством стабильность и предотвращение катастрофической войны кому-то покажутся скромными целями, но, если добиться хотя бы их, будущие поколения будут благодарны. Аналогичная логика применима к вопросу о ядерных вооружениях. Какие бы преимущества ни давала Соединенным Штатам ударная группировка, готовая к применению, в предстоящие годы они почти наверняка исчезнут. Ввиду того что Пентагон продолжает разрабатывать все более избирательные и экзотические способы уничтожения людей и выведения из строя войск потенциальных противников, стратегическое сдерживание больше не будет зависеть от сохранения способности к возмездию посредством ядерного удара. Хотя с каждым годом все труднее представить себе, что США когда-нибудь применят ядерное оружие, они по-прежнему остаются уязвимы для ядерных атак. В качестве первого шага к полному уничтожению угрозы ядерной войны Вашингтону следует не только на словах заявлять о своей приверженности Договору о нераспространении ядерного оружия, который требует от участников "проведения добросовестных переговоров об эффективных мерах", ведущих к полному его упразднению и запрету. Серьезное отношение к данному обязательству позволит дать пример просвещенной расчетливости. Это и означает ставить превыше всего интересы Америки. Что касается раскола в обществе, который позволил Трампу подняться на президентский Олимп, американцы, вероятно, обнаружат, что для восстановления общего понимания общественного блага потребуется длительное время. Эпоха утопического глобализма совпала с периодом потрясений, когда традиционные нормы, связанные с поведением полов, сексуальностью, семьей и идентичностью, утратили популярность у многих людей. В итоге образовался глубокий разлад. В одном лагере те, кто ведет отчаянный бой за сохранение разрушенного порядка вещей; в другом – намеренные требовать соблюдения принципов многообразия и мультикультурализма. Обе стороны проявляют нетерпимость, неготовность идти на компромисс или понять чувства сограждан из противоположного лагеря. Возрождение подхода к искусству государственного управления, который можно охарактеризовать как "Америка прежде всего", будет означать попытку как можно надежнее изолировать внешнюю политику от этой борьбы культур внутри страны. До тех пор, пока сами американцы не придут к консенсусу относительно того, к какой свободе следует стремиться, не будет ясности в отношении того, какие блага свободы они готовы экспортировать в другие части мира. Это не значит, что нужно закрывать глаза на нарушения прав человека. Тем не менее, руководствуясь принципом "Америка прежде всего", внешняя политика будет исходить из того, что по целому ряду злободневных проблем – от владения оружием до состояния трансгендеров – определение прав постоянно меняется. В этом отношении предупреждение против "страстной приверженности", о котором говорил президент Джордж Вашингтон в своей прощальной речи, должно быть применимо не только к странам, но и к идеологиям. В любом случае те, кто отвечает за выработку внешней политики, должны избегать позиций и взглядов, способных подорвать хрупкую сплоченность и единство нации. Быть может, наивно полагать, что политика остановится у края пропасти. Однако дипломатия – не та область, где можно набирать баллы в вопросах, по которым сами американцы не могут прийти к согласию и придерживаются противоположных точек зрения. Для этого и существуют выборы. Долг нынешнего поколения американцев перед потомками – самим разобраться во всех этих проблемах. Нечто подобное применимо и к военной политике. Будущие поколения имеют право на свой выбор. К сожалению, военные кампании, предпринятые под эгидой утопического глобализма, сузили имеющийся выбор и привели к растранжириванию огромных средств. Продолжительность войн, развязанных после 11 сентября, говорит о многом: афганская война – самая длительная в истории страны, а война в Ираке – вторая по длительности. Потрачено несметное количество денежных средств – мало кто в Вашингтоне заинтересован в подсчете конкретной суммы. Все это привело к бесконтрольному росту государственного долга. На момент окончания холодной войны он находился на уровне 4 трлн долларов, а сегодня вырос до 20 трлн; как ожидается, к концу данного десятилетия он превысит 25 трлн долларов. Соединенные Штаты стали страной, не завершающей начатое дело, а затем прибегающей к огромным займам, чтобы скрыть свои неудачи. "Америка прежде всего" предлагает два противоядия: во-первых, умерить аппетиты Вашингтона в отношении военных интервенций, ограничив их лишь теми случаями, когда на кону стоят жизненно важные интересы США. Во-вторых, оплачивать войны, когда они происходят, а не перекладывать бремя расходов на плечи будущих поколений. Наши потомки заслуживают того, чтобы наследовать сбалансированный бюджет.  Критики станут говорить: если страна будет воевать только за ее жизненно важные интересы, она предаст забвению страдания несчастных, живущих в таких адских местах, как Сирия. Однако боевые действия – не единственный и не всегда лучший способ ответа на страдания людей. Если говорить об отправке американских войск для освобождения или защиты местного населения, то послужной список Вашингтона в лучшем случае неоднозначен. Подумайте о сегодняшней ситуации в Сомали, Ираке и Ливии: каждая из этих стран подверглась вооруженной интервенции со стороны Соединенных Штатов, полностью или частично оправдывавших эти действия гуманитарными соображениями. Во всех трех странах вооруженная интервенция лишь ухудшила жизнь простых людей. Значит ли это, что американцам следует просто закрывать глаза на ужасы, творящиеся за рубежом? Вовсе нет. Но когда речь заходит о помощи людям, терпящим бедствие, они не должны ждать американских бомб или войск для выправления положения. Вооруженные силы США могут иногда заниматься благотворительной деятельностью, но это не их миссия. Намного лучше стимулировать обеспокоенных граждан открыть свои кошельки и тем самым расширить возможности благотворительных организаций. По сравнению с государственными программами, отягощенными бюрократической волокитой, усилия добровольцев, скорее всего, будут более действенными в смысле облегчения страданий людей на местах, а также завоевания их умов и сердец. Короче, позвольте морским пехотинцам выполнять свою работу и помогите благотворителям творить добро. Предупреждение президенту США Все эти предложения продиктованы здравым смыслом. Вместе с тем, учитывая состояние американской политики и непомерно большую роль президента, скорее всего, ни одно из них не будет принято. В этом отношении первой целью курса "Америка прежде всего" должно быть восстановление какого-то подобия конституционного баланса. Это означает ограничение президентской власти; а учитывая, что Белым домом правит Трамп, эта цель тем более безотлагательна. Однако в кругах сторонников утопического глобализма мысль об ограничении исполнительной власти – анафема. Весь аппарат государственной безопасности заточен под постулат о том, что президент должен действовать как некое подобие божества, имея жизненно важные полномочия, верша людские судьбы. В случае несогласия вы будете признаны негодными для работы на седьмом этаже Государственного департамента, в крыле "Е" Пентагона, в штаб-квартире ЦРУ или в любом другом месте в радиусе одного километра от Овального кабинета. Этот стиль мышления уходит корнями в дебаты о целесообразности вступления во Вторую мировую войну. Рузвельт победил в том споре и, как следствие, наделил преемников широкой свободой действий в вопросах государственной безопасности. С тех пор в минуты неопределенности или нависшей опасности американцы полагаются на президентов, доказывающих, как это сделал Рузвельт, что во имя их безопасности необходимо начать военную кампанию. Но Трамп, мягко говоря, – не Рузвельт. Если говорить конкретнее, то в мире и в Соединенных Штатах произошли многочисленные изменения. Хотя уроки Второй мировой войны могут быть по-прежнему актуальны, в сегодняшних совершенно иных обстоятельствах их явно недостаточно. Поэтому, хотя сохраняется опасность непродуманного умиротворения, другие угрозы вызывают по меньшей мере не меньшую тревогу. Среди них опрометчивые действия, завышенная самооценка и самообман. В 1940 г. движение "Америка прежде всего" предостерегало от опасных тенденций, которые привели к катастрофе Первой мировой войны и могли заложить основание для еще худших событий в будущем. Сегодня эти предупреждения заслуживают внимания, особенно с учетом завышенной самооценки и самообмана и необдуманных действий, которые Трамп совершает ежедневно. Не нужно снова поднимать на щит аргументы о том, стоило ли Соединенным Штатам вступать во Вторую мировую войну. Тогда Рузвельт был прав, а думавшие, будто нацистская Германия не представляет угрозы для США, заблуждались. Вместе с тем эта последняя группа не ошибалась, настаивая на том, что предыдущая война с Германией и причиненный ею ущерб остаются актуальными. Они также были правы, осуждая сутяжничество и демагогию, к которой прибег Рузвельт, чтобы направить США на рельсы войны. Сегодня американцам нужно лучше учить уроки истории. Вспоминать непредвзято – значит учитывать возможность того, что, наверно, стоит прислушаться к старым аргументам тех, кто на тот момент был в меньшинстве. Принимая во внимание ущерб, нанесенный и утопическим глобализмом, и глупостями Трампа, главное требование – творчески размышлять о трудном положении, в котором оказались США. Освобожденные от неприятных исторических ассоциаций и правильно понятые, многие озабоченности и убеждения, которые привели к возникновению движения "Америка прежде всего" в прошлом, могут стать хорошей отправной точкой для того, чтобы начать делать именно то, что тогда предлагалось. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Mirovaya-kontrrevolyutciya-i-Rossiya-19111 Мировая контрреволюция и Россия Sun, 29 Oct 2017 15:39:00 +0300 Как ни разнообразны оценки и мнения, высказываемые у нас в стране в связи со столетием революционных событий 1917 г., немалая часть профессиональных историков сходится в том, что, при всех возможных оговорках, это была Великая Революция, глубочайшим образом повлиявшая и на судьбу России, и на ход мировой истории. При этом явление, известное в недавнем прошлом как мировой революционный процесс и формировавшееся под влиянием эпохальных перемен на одной шестой части суши, по умолчанию полагают прекратившимся после распада СССР. Но точно ли он завершился? И если это вдруг не так, имеет ли к нему какое-то отношение современная Россия? Разбираясь в этом, имеет смысл уточнить, что такое революция. Что такое революция В квалифицированных и четких определениях недостатка нет. Возможно, среди немарксистов (но таких, кто знаком с марксизмом не понаслышке) одно из лучших определений принадлежит Сэмюэлю Хантингтону. Революция, пишет он, это быстрая, глубокая и насильственная перемена "в доминирующих ценностях и мифах общества, его политических институтах, социальной структуре, типе лидерства, в деятельности и политике государства". Подчеркивая, что подлинная революция не исчерпывается свержением старой власти и установлением новой, что она захватывает и меняет общество целиком, Хантингтон констатирует: подобные явления гораздо более редки, чем верхушечные перевороты или локальные бунты. Сказано как будто специально для тех россиян, которые упиваются словосочетанием "октябрьский переворот". В представлении еще одного классика западной социологии, Шмуэля Эйзенштадта, характерные признаки революции – с одной стороны, совмещение во времени и пространстве разнородных проявлений общественного протеста, а с другой – синхронные и "разгоняющие" друг друга перемены в самых разных сферах человеческой деятельности. Совокупный эффект того и другого – прорыв из цивилизации традиционной в цивилизацию современную, первоначально достигнутый в ходе западноевропейских революций Нового времени, а в ХХ веке – благодаря революциям в России и Китае. Характерно, что перечень событий, которые, по критериям Эйзенштадта, можно считать полноценными революциями, опять-таки весьма краток. Если последователи Макса Вебера (к числу которых относятся оба мыслителя, упомянутых выше) связывают с революцией перспективу прорыва из состояния традиционности в состояние современности (модернити), то для марксистов революция – условие резкого скачка на переходе от одной общественно-экономической формации к другой. Забегание планетарного масштаба Как же действует механизм, позволяющий социуму обрести принципиально новое состояние и закрепиться в нем? Обобщая опыт буржуазных революций, классики марксизма-ленинизма заложили в своих трудах основы концепции волнообразного развития революций. Их взгляды по этой проблематике систематизировал и развил в серии фундаментальных работ, подготовленных в 70-е и 80-е гг. ХХ века, Нодари Симония, ныне академик РАН. Согласно разработанной им теоретической модели, за первоначальный подъем революционной волны отвечают главным образом партии и деятели радикального толка – поборники коренного общественного переустройства. Развивая бурную активность, они захватывают политическую инициативу. На этом этапе "прогрессивность" революционной власти существенно превосходит "меру прогресса", которая отвечает реальным возможностям общества. Возникает ситуация, в которой политическая революция как бы предвосхищает, опережает революцию социальную – в терминах Симония, "забегание вперед". Этот перекос несет предпосылки следующей фазы – "отката назад", когда на первый план выходят уже силы контрреволюции. Свое дело они делают с не меньшим рвением, чем революционные радикалы. Разница лишь в том, что теперь политический процесс пытаются развернуть в обратную сторону, принуждая общество отступать в прошлое (в том числе – в сфере идеалов и ценностей) значительно дальше, чем дозволяет уже достигнутый уровень развития. По мере того как попытка контрреволюционного реванша выдыхается (ибо цели контрреволюции столь же утопичны, сколь и цели революционных радикалов), неизбежность уступок весьма значительной части общества, которую радикалы политически "разогрели" и "напитали" своими идеалами, становится все более очевидной. Растет влияние умеренно-реформистских сил, политическая борьба теряет прежнюю, "бешеную" остроту, и социум обретает некий "новый центр тяжести". Все это – признаки того, что меняющееся общество и обновленная государственно-политическая система начинают более или менее соответствовать друг другу. В этом соответствии воплощаются в жизнь и фиксируются реальные завоевания революции – все то, на что общество, вступавшее в эпоху коренных перемен, было действительно способно и к чему оно было реально готово. Парадоксальным образом, возвращение после бурных потрясений в русло эволюции и уверенное продвижение по нему указывает не только на завершение революционного цикла (включая такую его неотъемлемую составляющую, как фаза контрреволюции), но также на историческую оправданность и продуктивность – а значит, и на конечный успех – революции как средства общественных преобразований. Хотя свою концепцию Симония разрабатывал и применял для анализа ситуации в странах Востока, освободившихся от колониальной зависимости, уже тогда было ясно, что объясняющий и прогностический потенциал этих идей побуждает использовать их более широко. Фактически создавался инструментарий, позволявший осмыслять закономерности социально-политических перемен в отдельных государствах и понимать причины, по которым все тот же мировой революционный процесс развивается так, а не иначе. Сегодня, вглядываясь в эпоху мировой истории, открывшуюся в начале ХХ века серией русских революций, мы видим достаточно оснований, чтобы описать ее как "забегание" планетарного масштаба. Сложившееся из множества локальных подъемов революционного радикализма, это "суперзабегание" оказалось куда более продолжительным, чем явления подобного рода на национальных уровнях. Казалось, мировой революционный процесс необратим, но это впечатление было ложным – в огромной степени потому, что Советскому Союзу как оплоту данного процесса и главному детищу Великой Революции так и не удалось, несмотря на неоднократные попытки, перейти в режим устойчивого эволюционного развития. Помимо чисто внутренних, объективных и субъективных факторов, этому препятствовала и необходимость поддержки мирового революционного процесса, развивавшегося на том этапе преимущественно в режиме "забегания". Не забудем и о том, что в течение целых семи десятилетий оборотной стороной "суперзабегания" была мировая (и, в пределах этого периода, едва ли не перманентная) контрреволюция. Причем за "команду Запада", методично раскручивавшую ее маховик, с 1970-х гг. активнейшим образом играл Китай, выскользнувший ценой этого маневра и одновременного отхода от революционного радикализма из-под прессинга холодной войны и умноживший предпосылки для успешных рыночных реформ. Торжество контрреволюции? В событиях, обозначивших на склоне века резкий спад революционной волны, – таких как дезинтеграция мировой социалистической системы, окончание биполярного противостояния и крах Советского Союза – нашей стране была опять-таки уготована ключевая, но отнюдь не завидная роль. С них начинается фаза глобального "отката" – или, говоря иначе, торжества мировой контрреволюции. Вернейшее доказательство того, что это именно так – неспособность сил, праздновавших победу в холодной войне, предложить миру конца ХХ и начала ХХI века какие бы то ни было идеалы кроме тех, с которыми молодая европейская буржуазия выходила на политическую арену лет триста, а то и четыреста назад. Вал сначала "бархатных", а затем "цветных революций" в Восточной Европе, на постсоветском пространстве и в бывшем "третьем мире" не должен сбивать с толку никого. Контрреволюция, издавна и повсеместно стремящаяся мимикрировать под противника – перехватывать у него популярные лозунги, методы организации массовых политических кампаний, элементы протестной символики – обязана считаться с тем, что Великие Революции, включая русскую, утвердили в сознании человечества представление о революции как о законном способе изменения несправедливых порядков. По контрасту, "цветные революции" с их общим антикоммунистическим пафосом и неолиберальными мантрами ведут разве что к росту благосостояния "своих" олигархий, расширению доступа транснационального капитала к чужим активам и обиранию низов. Не мудрено, что требования социальной справедливости становятся общими для самых разных протестных движений, пробуждающихся в мире в эту эпоху. Крепнет и внутренне созвучная этим умонастроениям тенденция к преодолению однополярного миропорядка силами таких игроков, как Китай (не спешащий отказываться от социалистических идеалов), Индия, Бразилия, Россия, выходящая из тяжелейшего системного кризиса 1990-х гг. в предельно короткие исторические сроки. Хотя сейчас множатся признаки того, что фаза "отката" идет на убыль, предсказывать ее скорое завершение (учитывая воинственность, проявляемую силами мировой контрреволюции в лице США и их сателлитов) я бы не спешил. Но даже в этом случае нельзя не подчеркнуть, что у них появился неслабый, открытый и уверенный в своей исторической правоте оппонент, и это, конечно, Россия. Лейтмотив противостояния с нашей стороны – защита права на суверенное, успешное, эволюционное развитие и для своего народа, и для других народов мира. Характерно, что в данном случае Россия идет наперекор тому тренду, который сравнительно недавно возобладал в глобальном масштабе при ее же деятельном соучастии – и, поступая так, берет курс на достойное завершение дела, начатого в октябре 1917 г. Великой Революцией. Реально ли устойчивое движение по пути эволюции в мире, где нарастает конкуренция за "место под солнцем" в рамках инновационного технологического уклада, нарождающегося на наших глазах, и одновременно надвигается новый тур борьбы за глобальную гегемонию? Думаю, шансы есть – при условии, что на внешнем фронте Россия в союзе с другими здравомыслящими силами не позволит развязать очередную мировую войну, а внутри страны объявит войну неравенству и бедности. Если нечто подобное произойдет, то столетие Великой Революции, свершенной во имя того, чтобы дать "мир народам и хлеб голодным", будут вспоминать как рубеж, за которым ей воздали должное не словом, а делом. http://www.globalaffairs.ru/number/My-vse-ravno-naidem-alternativu-kapitalizmu-19110 "Мы все равно найдем альтернативу капитализму" Sun, 29 Oct 2017 15:07:00 +0300 Йохан Гальтунг – живой классик неомарксизма, норвежский социолог и математик, в 1980 г. предсказавший падение Берлинской стены (и вслед за ней – Советского Союза), а в 2009-м – падение "империи США" в 2020 г., размышляет об уроках русской революции, судьбах левой идеи, перспективах "революции супермаркетов" Трампа и актуальности Big Data для управления государством и обществом. – 2017 год – юбилей Русской революции. Требует ли происходящее сегодня (и дает ли возможность) переосмыслить эту революцию? Или наоборот – без ее переосмысления мы не можем полностью понять, что сегодня происходит в мире? – По сути, это вопрос о диалектике восприятия истории – что первично: текущие реалии, которые заставляют обращаться к урокам прошлого, или размышления о прошлом, которые позволяют оценивать современность? Я думаю, что верны обе посылки. Суть русской революции – попытка сообща, скоординированными усилиями избавиться от этого чудовища – капитализма, что и делает ее одним из ключевых моментов в мировой истории и обуславливает необходимость ее изучения. Сегодня мы видим, что капитализм невероятно продуктивен – он способен произвести как великое разнообразие продуктов, меняющих нашу жизнь, так и величайшее неравенство. Как и предсказывал Маркс, капитализм вызывает обнищание низов. Что Маркс не смог предсказать – так это реакцию остального мира на русскую революцию, на чем мы и должны сосредоточиться. Важнейшим событием в мировой истории русскую революцию делает даже не то, насколько успешной она была с точки зрения реализации ее программы – что-то удалось, а что-то – нет. Ее главный успех в том, что она стала прямым экзистенциальным вызовом капитализму. Мы не смогли решить эту проблему и сегодня, хотя прошло уже 100 лет, но этот вызов все еще присутствует. Раньше или позже мы найдем капитализму альтернативу. При этом русская революция как способ переустройства мира оказалась слишком, видимо, радикальным вызовом для некоторых государств, которые решили остановиться на компромиссе, определив его как "государство всеобщего благоденствия (welfare state)", или как "социальную демократию", или – как в Германии – "социальный/общественный капитализм". Иными словами, русская революция оказала огромное влияние на мир – но совершенно необязательно в том смысле, который в нее вкладывали ее творцы.   – Можем ли мы считать, что выучили все уроки русской революции? Есть что-то, чего мы еще не знаем или не понимаем до конца? – В слово "революция" заложено два смысла. Первый – переворот существующего порядка с ног на голову: "кто был ничем, тот станет всем" – и, соответственно, наоборот: вчерашние властители должны были обратиться в ничто. Естественно, властителям такое понравиться не могло. Второй смысл, вторая идея – покорение, завоевание государства как системы, как организации. Надо осознать всю мощь существовавшего тогда запроса на кардинальные перемены. Реализовав идею "покорения государства" (то, насколько легко большевики взяли власть, говорит о том, в каком состоянии государство находилось), русская революция создала новую систему власти, подходящую под построение желаемой экономической структуры – государственной экономики, которую иногда называют "государственным капитализмом". Стоит напомнить в этой связи, что экономическая программа меньшевиков придавала особое значение созданию кооперативов. В рамках такой программы самые угнетенные низы общества получили бы наибольшие преимущества. Фундаментальные социальные изменения до сих пор необходимы во многих частях мира, но в дилемме "большевики-меньшевики" я бы выбрал меньшевиков.   – Итак, русская революция "покорила государство". Но не получилось ли, что в конце концов свободный рынок "покорил революцию"? Майки с Че Геварой, матрешки с Лениным, голливудские блокбастеры вроде "Матрицы" или "V – значит вендетта"… Рынок коммерциализировал революцию? – Вы совершенно правы. Все это – попытки избавиться от страха перед словом "революция". Сделать идею невинной, безопасной. Так что это действительно осознанные, целенаправленные попытки "покорить революцию". Отсюда же, кстати, и желание исключить само слово "революция" из дискурса, заменив его, допустим, обсуждением того, что необходимо для "фундаментальных социальных перемен". Даже левые, как и весь остальной мир, по-прежнему боятся слова "революция". Они слишком зациклены на тех драмах, что сопровождали Французскую и русскую революции. Им стоило бы повнимательнее присмотреться к опыту китайской революции – у нас сейчас, к сожалению, на это нет времени – но этот опыт не освоен, не понят западными левыми в должной мере. И не стоит преувеличивать роль коммунистической партии. В революционном движении, в феномене революции задействовано очень много факторов, но Запад в целом по-прежнему продолжает пугать себя "коммунистической революцией". Назовите ее "коммунальной" – в честь Парижской коммуны – и всем станет легче. Коммуна – это совсем не то же самое, что коммунизм.   – Похоже, этот страх – элемент общей мифологии, сложившейся вокруг русской революции. Не кажется вам, что истории о "кровожадных комми", намеревающихся поработить свободный Запад, сегодня перерождаются в истории о том, что Россия манипулирует выборами через Интернет, о том, что Советский Союз возрождается? – Нет, это совсем не тот миф. С большевистской революцией связано много мифов, но Советский Союз, его создание в 1922 г. – это реальность. Да, реальность противоречивая, и отсюда сомнения и критика, которой подвергается русская революция со всех сторон. Но когда речь заходит о создании Советского Союза, то тут нет никакого мифа – это объективная, позитивная реальность. Истоки же мифа и исторического страха перед революцией надо искать во Франции. Модель Великой французской революции оказалась катастрофой. И не только потому, что само слово "революция" – это наследие именно тех событий, но и потому, что в 1917 г. русские считали, что они должны повторить французский опыт целиком и полностью. Они, по сути, копировали этот опыт. Вообще русские много взяли у французов: те же главные московские пять вокзалов – это копия с парижских пяти вокзалов. Поэтому, когда французская революция завершилась террором, русские решили, что это нормально, что это естественный ход вещей, естественный путь развития. А это было катастрофой, определившей на много лет вперед причинно-следственную цепочку насилия. А по поводу страхов перед Советским Союзом – я на этот вопрос для себя нашел ответ еще в 1953 году. Тогда наша норвежская студенческая делегация отправилась с визитом в СССР. Это стало одним из ключевых опытов в моей жизни. Меня включили в делегацию потому, что я был студенческим лидером, заместителем председателя Национального союза по международным делам. В некотором смысле это был мой мятеж (я родился в 1930 г. в консервативной семье, принадлежавшей к "верхнему среднему классу", в старой аристократической семье, чья родословная восходит к эпохе викингов; первые упоминания о Гальтунгах относятся к 1050 г.). Три недели в СССР перевернули мою жизнь. Я помню, что после моего возвращения все вокруг очень интересовались тем, что я узнал. И я ответил: я узнал две вещи. Во-первых, по большей части то, что говорят о диктатуре в Советском Союзе, – верно. Но! – и это во-вторых: русские не хотят войны. И если вы хотите защититься от СССР, то лучший рецепт – социал-демократия.   – Можно ли считать названную вами историческую цепочку насилия настолько однозначно обусловленной, настолько прямолинейной? – Закончилась Французская революция, как мы знаем, Наполеоном. В 1807 г. он привнес определенную упорядоченность в послереволюционный хаос – тем самым, кстати, создав условия для развития капитализма. Но он не остановился на этом, он превратился в диктатора, которого развивавшиеся нарциссизм и паранойя толкнули на развязывание войны против Испании, а потом и против России. Наполеон создал определенный катастрофический исторический тренд, в рамках которого вслед за его нашествием на Россию напал и Гитлер. И это тоже была катастрофа. И с точки зрения Запада то, что делал Наполеон, стало нормальностью. Но и с точки зрения России – в каком-то смысле тоже. Россия свыклась с мыслью о предстоящих вторжениях с Запада, стала даже ожидать их. В этот тренд укладывается и интервенция 1918–1922 годов. Если хотите, Гитлер напал на Советский Союз не столько для того, чтобы его уничтожить, сколько для того, чтобы доказать французам: "У вас это не получилось, а у меня – получилось". Гитлер ненавидел Францию больше всего на свете. Из-за постоянных франко-германских войн, из-за поражения в Первой мировой войне, из-за страданий, которые Франция причинила Германии. Гитлер был согласен с тем, что главным виновником этого была аристократия и особенно кайзер Вильгельм, но он никогда не мог простить того, что Франция в активном союзе с Англией проводила экономический бойкот Германии, чтобы наказать ее. В любом случае, это было глупо.   – Следует ли из сказанного выше, что насилие имманентно для революции? – Вы знаете, я считаю себя последователем Ганди. Я верю в ненасильственную революцию. И считаю, что революция в духе Ганди может оказаться гораздо более "революционной" в плане фундаментальных преобразований в обществе. Она позволяет осуществлять изменения, направленные на то, чтобы преодолеть пропасти, разделяющие разные классы в обществе, разделяющие нации и государства. Революция такого рода позволяет так называемым "антагонистам" работать вместе. Насильственная революция такой возможности не дает. Она убивает. Пожалуй, уровень насилия в русской революции – главное, что в ней пугает. Надо при этом отдавать себе полный отчет в том (и это фундаментальный момент), что без большевистской революции социал-демократия, "государство всеобщего благоденствия" или немецкий "социальный капитализм" не появились бы.   – Значит ли это, что идеи, лежавшие в основе русской революции, идеи, провозглашенные ею – живы и сегодня? Насколько они продуктивны? Или "конец истории" – как выясняется, так и не состоявшийся – их все-таки похоронил? – Конечно, они живы. Об одной из них, фундаментальной, мы уже говорили. Это системный вызов капитализму. Это было в основе большевистской революции. То, как она начиналась, а начиналась она с того, что к власти пришел рабочий класс, промышленные рабочие, ведомые марксистской теорией или принятым на тот момент ее толкованием. И это был огромный успех, достигнутый очень быстро. Еще одна мощнейшая идея большевистской революции – пятилетки, пятилетние планы. Это произвело огромное позитивное воздействие – понимание того, что вы можете, обладая необходимой волей, организовать государство так, чтобы поднять уровень жизни самых обездоленных слоев населения за пять, максимум – 10 лет. И первыми, кто принял этот опыт, были скандинавские страны. И, конечно, все коммунистические и рабочие европейские партии, входившие в Коминтерн. Они принесли это вдохновение пятилетними планами в политические и экономические практики. И они принесли с собой идею Советского Союза, которая вдохновила многих. Создание союзного государства из 15 или 16 (или более) народов – это фантастика. Я думаю, что создание государства такого типа при царизме было бы невозможно. Конечно, большевики казнили царя, в каком-то смысле имитируя гильотину и следуя французскому опыту. Но в итоге СССР стал настолько новым опытом построения государства, что Франция осталась далеко позади. Французский союз Бретани и Нормандии или Северной Франции с Парижским регионом или с Бордо и Окситанией, с югом Франции – этому французы научились у Советского Союза, отказавшись при этом от абсурдной идеи управлять всем из Парижа подобно тому, как большевики пытались управлять всем из Москвы или Петрограда. Я бы еще добавил, что сегодняшняя относительная автономия Баварии во многом обязана своим происхождением СССР. Как известно, в Баварии некоторое, очень короткое время существовала и Баварская советская республика. И это был их способ добиться автономии от Берлина, от Пруссии, от тех, кого они называют "католиками-винопийцами" северо-западной Германии. Если же говорить о левых мыслителях, то я бы хотел отметить Максима Литвинова, занимавшего пост министра иностранных дел между мировыми войнами. Ему принадлежит идея мирного сосуществования, активного и мирного сосуществования – это одна из самых масштабных идей в истории человечества. Хочу подчеркнуть, что Литвинов говорил об активном мирном сосуществовании – он хотел, чтобы разные страны взаимодействовали, вели активную торговлю. И так и получилось. Очень инструментальной страной в этом контексте стала Финляндия, она помогла налаживать торговлю между СССР и остальным миром.   – Сохранился ли у левой идеи творческий потенциал? Может ли она мобилизовать общество в целом? Интеллектуалов в частности? – Опыта переработки большевистской идеи организации государства в идею государства всеобщего благоденствия и социал-демократии вам недостаточно? Эти концепции были реализованы людьми, чьи политические представители, чьи партии формировали Коминтерн. Да, они были чрезвычайно напуганы процессами, которые проходили там, и они прекрасно понимали, что выборных перспектив у партий, остающихся в Коминтерне, нет. Для победы на выборах им необходимо "отрясти со своих ног" членство в Коминтерне. На одном конце политического спектра был чрезвычайный радикализм большевистской революции, на другом – чрезвычайная жестокость фашистского капитализма. Здесь и надо искать корни западноевропейской социал-демократии. Есть гарантированная платформа в самом низу, гарантированный минимум. Мы позволяем людям накапливать богатства, да, мы не слишком хорошо умеем контролировать его рост, появление супербогатых людей, но это не так важно. Гораздо важнее поднимать уровень гарантированного минимума. И лучше всего это умели делать в Советском Союзе. Маркс указывал на то, что в мире существуют две основные ценности – природа, окружающая среда (которую он называл землей) и человеческий труд. Это очень мудрое наблюдение. Я думаю, что если бы русская революция с самого начала основывалась на этих двух ценностях – природе и труде, на их сохранении и сбережении, на сохранении и сбережении человеческого достоинства, не придавая такого определяющего значения командной роли государства, она была бы гораздо успешней. В 1953 г. я посетил почти все тогдашние республики СССР. Поездка была очень насыщенной и сумбурной, но я не мог не заметить тот уровень единения, который демонстрировала страна, и вместе с тем – какие перспективы это открывало перед республиками. Я знал, конечно, что политически, экономически, в военном смысле они все управляются из Москвы. Но у них был и свой уровень самоуправления, не было такой степени их русификации, которая практиковалась в царской России. И я считаю Советский Союз очень успешным, хотя многие сегодня полагают, что он исторически проиграл и что это был тупик. Но я считаю, что со временем – и возможно, довольно скоро – эта модель снова станет актуальной, и Советский Союз реинтегрируется.   – Существует ли сегодня противоречие между либеральной идеей и левой идеей? Или сейчас линия идейного противостояния проходит где-то еще? – Ну, это противоречие постепенно исчезло в рамках развития идей социал-демократии и государства всеобщего благополучия. Но – я повторюсь – такие идеи даже не возникли бы в скандинавских странах, или возникли бы много, много позже, не случись большевистской революции. И, что еще более важно, не появись пятилеток.   – Каково будущее левой идеи? Как она будет развиваться? – Долгое время мы пребывали в ловушке ложных дилемм между государством и рынком, открытым и частным рынком и т.д. И левая идея заблудилась в этих ложных дилеммах. В концепциях государственного предпринимательства, "среднесрочного планирования", в поисках каких-то компромиссов, которые мы сами толком не понимали. И я думаю, что левой идее нужно сосредоточиться на тех двух ценностях, которые я назвал – уважении к природе, к окружающей среде и уважении к труду и человеческому достоинству. С точки зрения постепенного повышения гарантированного минимального уровня и того и другого. Концентрироваться нужно не на ограничении тех, кто сверху, а на росте тех, кто в самом низу. Альтернатива капитализму будет основываться на идее кооператива как низовой, базовой форме организации экономики и общества в целом. Кооперативы, которые управляются солидарно всеми участниками, где руководство каждые полгода-год ротируется и т.д. и т.п. Элементы такой системы существовали в СССР: в той или иной мере они были реализованы в колхозах и совхозах (в первом случае собственность и управление были в большей степени коллективными, во втором – государственными). Сегодня же я вполне могу представить плюралистические общества, в которых сочетаются социалистические, социал-демократические и капиталистические элементы. Нам нужно быть открытыми к позитивным аспектам капитализма. Один из таких аспектов – возможность создать свое предприятие практически где угодно. И это привлекательно для инициативных, предприимчивых людей, задача которых в том, чтобы собрать вместе то, что необходимо для предприятия: землю (ресурсы), труд, капитал, технологию и организацию. Левых всегда упрекали в том, что у них плохая организация, что они не умеют организовывать труд. Но я бы поспорил. Если у вас есть земля, труд и капитал, то ради Бога, уделяйте равное внимание всем трем аспектам. Не делайте ставку только на капитал. Дайте ему лишь некоторую толику власти. Но уделите внимание и природе, окружающей среде. Она наказывает нас, если мы не проявляем к ней уважения. Природные катастрофы, землетрясения, извержения вулканов и тому подобное – это прямое следствие неверного обращения с окружающей средой. Сегодня же в большинстве случаев верховный управляющий, CEO, давит на менеджеров, а те – на рабочих, выжимая из них продуктивность. И все они объединяются в том, чтобы произвести добавленную стоимость, иногда при этом мошенничая. Задача генерального директора – представить полученный в результате этого выдавливания экономический излишек руководству, которое обычно называется советом – вот ирония! Советом попечителей, теми, кто "опекает" предприятие, кому можно доверять. Но этот совет – собрание инвесторов, и они желают получить свои деньги, в этом их главная цель. И вот эти деньги, вырученные путем обмана покупателей, обмана и эксплуатации рабочих, все эти деньги генеральный директор должен вручить такому "совету попечителей". Это совершенно неприемлемо! Гораздо больше произведенной ценности должно оставаться там, где она создается. В кооперативной системе в распоряжении кооператива остается гораздо бóльшая доля произведенной дополнительной ценности – именно поэтому они боятся кооперативов. В кооперативной системе гораздо больше денег и власти сосредоточено на низовом уровне. И я надеюсь, левая мысль будет двигаться в этом направлении.   – Давайте вернемся к революциям. Что сейчас происходит в США? Это революция? Г-н Трамп – революционер или контрреволюционер? – Я думаю, у феномена Трампа два аспекта. Первый – клинический случай явного аутизма. Я готов повторить это в суде. И то, что он оказался в Белом доме, превращает Белый дом в филиал психушки. И то, что американцы выбрали потенциального пациента психиатра в президенты, свидетельствует, что страна испытывает серьезные социальные проблемы. При этом я ни в коем случае не отказываю г-ну Трампу в определенных качествах и способностях. Он последователен, и его программу можно свести к двум установкам: "Дайте капиталу то, что он хочет" и "Дайте военным то, чего они хотят". Он, конечно, не хочет "антикоммунистической революции", он желает того, что я бы назвал "суперкапиталистической революцией" – избавления капитала от любых ограничений, "чистого" капитализма, абсолютно свободного рынка. В этом смысле он – пурист, рыночный фундаменталист, если угодно. И он абсолютно доверяет армии, считая, что армия лучше знает, где и когда требуется военное вмешательство, в какой форме и в каком масштабе. Можно сказать, что Трамп требует "свободу для супермаркетов" и "свободу для Пентагона". Он не доверяет Госдепартаменту, но доверяет Пентагону. При этом его ожидания, что генералы – его единомышленники, едва ли справедливо, военные все-таки более благоразумны, чем он. А вот в благоразумии миллиардеров я не уверен. Они, скорее, исповедуют тот же подход, что и г-н Трамп. Они используют налоговые схемы, располагают неограниченными возможностями для накопления денег и использования капиталов для финансовых спекуляций. Но эти спекуляции не создают ценности, заключенная в них ценность обнуляется, что и приводит к финансовому краху. Я думаю, так и произойдет. Это станет одним из факторов, которые обусловят крах американской экономики в 2020 или, самое позднее, в 2025 году. Этому способствует и сильнейший дисбаланс между финансовой экономикой (в пользу которой работает Трамп) и инвестиционной. Но дело даже не в абсолютных размерах того или иного сектора экономики, дело в их соотношении. Объем финансового сектора экономики в 15–20 раз превышает объем реального. Складывая эти факторы – психиатрический и экономический, – могу предположить с большой долей уверенности, что вскоре – возможно, даже до 2020 г. – мы увидим, как в США будет задействована 25-я поправка к Конституции, определяющая, что президент, неспособный исполнять свои обязанности в силу физической или умственной немощи, должен оставить свой пост. Я не помню текст наизусть, но смысл передаю верно.   – Получается, что ситуация развивается вполне в русле сделанного вами уже довольно давно предсказания о том, что в 2020 г. американская империя рухнет? – Совершенно верно, но, конечно, все идет по более сложной траектории. Важно четко обозначить, что я имел в виду, давая этот прогноз почти 10 лет назад. Я не говорил о том, что Соединенные Штаты не смогут больше осуществлять насилие. Они это делают, используя все имперские преимущества, позволяющие как призвать к себе на службу "вассальные" государства, так и отказаться от их услуг. Но США теряют "вассалов". По сути, у них осталось только три полноценных "вассала" – Великобритания, Дания и Норвегия. Они принимали самое активное участие в войнах, бомбили Ливию, в то время как остальные страны отказались от активного участия в той кампании. И они были вознаграждены за лояльность – премьер-министр Дании стал генеральным секретарем НАТО, а премьер-министр Норвегии сменил его на этом посту. Любопытно, что эти четыре страны связаны – в числе прочего – общей протестантско-евангелической традицией. И сегодня они объединяются с католической Европой (а большинство европейцев все-таки католики, почти все страны ЕС – преимущественно католические; если только в Германии и частично во Франции наблюдается размежевание между католиками и евангелическими протестантами). Но католическая Европа в целом не желает сражаться в войнах, которые ведут США. И еще один момент: в Соединенных Штатах, где верующими себя называют гораздо больше жителей, чем в Норвегии, огромное число людей верят в Сатану. В Зло. А те, кто верит в зло, ищет и находит его везде. Я подчеркиваю, что США при этом не ведут религиозно мотивированных войн, я говорю лишь о традиционных культурных связях между Америкой и ее современными "вассалами". Но даже этих "вассалов" Соединенные Штаты при Трампе теряют. И я думаю, что они их потеряют еще до 2020 года. В этом смысле американская империя перестанет существовать.   – Можно ли сказать, что сложилась "глобальная революционная ситуация"? Эрозия лидерства, разложение концепции суверенного государства, бурная экспансия ислама, застой в экономической теории – не является ли все это признаками "идеального шторма"? – Я бы предпочел говорить о другом. Русская революция не смогла решить одну фундаментальную задачу. Вопрос о том, что делать с капитализмом, остается. Я повторюсь: левые плохо сделали (или вообще не сделали) свою "домашнюю работу". А ведь вопрос сводится к справедливому распределению внимания к земле (природным ресурсам), к труду и к капиталу. Необходимо уважать достоинство труда, но не надо и обделять капитал. Должно быть справедливое распределение между землей, трудом и капиталом. И надо уже отойти от догматического восприятия противоречия между общественным и частным, между публичным (государственным) предприятием и частным. Я приведу простой пример: должна ли почтовая служба быть государственной или частной? Ответ – такой, которая лучше удовлетворяет потребности людей. Если у вас протяженная, но малонаселенная страна, такая как Норвегия, например, отдайте эту службу в ведение государства. Поскольку почтовое отделение в малонаселенном районе, где до почты нужно добираться час, просто не окупится. Пусть государство организует почтовую службу, а потом можно изучить условия, при которых в эту отрасль может прийти рынок. Можно даже так: в одной части страны почта государственная, в другой – частная. Нужно быть прагматичнее и гибче. Вопрос не в том, частным или государственным должно быть предприятие, а в том, какое предприятие лучше обслуживает людей. Я думаю, мы будем двигаться в этом направлении.   – Тогда что можно считать настоящей революцией современности? Большие данные, может быть? Станут ли они новым инструментом манипулирования обществом? Не придем ли мы к тому, что человечеством будет управлять суперкомпьютер на основе алгоритма анализа гигантских массивов информации? – Нет, конечно. Big Data – это чистая пропаганда. Ни один массив данных сам по себе – каким бы большим он ни был – не сможет сделать общество лучше. Это пропаганда тех, кто располагает соответствующими ресурсами, тех, кто владеет компьютерами и средствами хранения больших данных. Вы можете работать и с big data, и со small data – все дело в целеполагании. Что нужно сегодня – четкие цели, ценности и политическая воля. Фундаментальными природными потребностями можно считать разнообразие и симбиоз. Фундаментальными потребностями человека – выживание и благополучие, здоровье и возможность выбора (это и есть свобода), идентичность (то есть осознание смысла жизни). Запад демонстрирует хорошие результаты в удовлетворении первых трех, особенно в экономическом аспекте, но с пониманием сути четвертой очевидные проблемы. В марксистской терминологии это называется "уходом от общества", отчуждением человека от общества, и на Западе уровень подобного отчуждения очень велик. Так что я думаю, что Big Data – это просто еще один способ, при помощи которого пустоголовые люди на Западе пытаются впечатлить весь остальной мир. Надо оставаться собой, придерживаться базовых понятий и ценностей и сохранять политическую волю. И вам не придется бояться революций. Беседовал Александр Соловьев http://www.globalaffairs.ru/number/Revolyutciya-1917-goda-voina-i-imperiya-19109 Революция 1917 года, война и империя Sun, 29 Oct 2017 14:59:00 +0300 В мирное время Германия была бы лидером международной интервенции на стороне контрреволюции. В контексте Первой мировой войны она сделала все возможное для поддержки революции. Без содействия Германии Ленин в 1917 г., возможно, даже не доехал бы до России. Цель данной работы состоит в том, чтобы взглянуть на международный контекст Русской революции и оценить его влияние на причины, ход и последствия этого события. Я попытаюсь проанализировать как годы революции, так и международную обстановку, в которой имперская Россия развивалась в течение двух веков до 1917 года. Я ограничусь вопросами геополитики, дипломатии, войны и экономики. И постараюсь не касаться европейского и мирового культурного и интеллектуального контекста. Это не означает, что последнее я не считаю важным, ни в коем случае. Например, для легитимности царского режима огромную и при этом отрицательную роль сыграло то, что в начале XX века абсолютная монархия уже была для европейцев окончательно устаревшей и реакционной формой правления. Ряд стран не только в Европе, но и за ее пределами, считавшихся более отсталыми, чем Россия, имели конституции. Это порождало пренебрежительное отношение к "самодержавию" в образованном российском обществе, включая часть правящей элиты. Что касается российской внешней политики, то вопросы идентичности, взгляд на место России в мире и ее историческую роль также имели большое значение. Наиболее яркий пример − вера в самобытность России как славянской и православной великой державы. Аналогичные факторы влияли на внешнюю политику других великих держав. Еще до 1914 г. проявилось разделение мира на так называемые этноидеологические геополитические блоки, самым мощным из которых представлялся англо-американский, потенциально объединявший огромные ресурсы Британской империи и США. Германский блок в Центральной Европе был не столь могущественным, но его дипломатическое и военное единство скреплял договор, которого не имели англичане с американцами. Появление англоязычного и германского блоков являлось новшеством: до последней четверти XIX века Великобритания и Соединенные Штаты были геополитическими и идеологическими соперниками. Большая часть британской элиты выступала за "смешанную монархию" и считала демократию опасной для общественного порядка, международного мира и стабильности. Религиозное и политическое соперничество Австрии и Пруссии пошло еще дальше. Формирование этих двух новых наднациональных блоков уходило корнями в этнолингвистическую и расовую концепции, получившие широкое распространение в конце XIX века. Пусть в виде умозрительных построений, но они соотносились с реальностью и играли во власти и политике важную роль. Эти два блока соперничали и конфликтовали друг с другом в течение XX века и противостояли блоку, возглавляемому Россией и построенному на общих славянских и позже – социалистических принципах. Этноидеологическая солидарность значительно укрепила сплоченность, особенно англо-американского блока, который вышел победителем в соревновании XX века. Цели и средства России Главным приоритетом царской России было обеспечение позиции своей страны как великой европейской державы. Россия добилась этого статуса в XVIII веке и сохранила его в XIX. Правительство, общество и экономика в России оказались под сильным влиянием этого приоритета. Российская власть была основана на уникальном сочетании европейского военно-фискального государства и евразийской империи. Международное влияние и престиж царской России достигли пика после того, как она сыграла ведущую роль в разгроме Наполеона в 1812−1815 годах. Ключевым элементом военной мощи России была ее армия, обученная маневру, координации действий и ближнему бою, построенная по европейскому образцу (объединение родов войск: пехота/артиллерия/кавалерия) и способная наиболее эффективно использовать современное вооружение. Но своей мощью Россия также во многом обязана элементам, которые характерны для евразийской военной традиции. Единственная среди европейских великих держав, она с успехом применяла "колониальные" подразделения в войне против Наполеона: это были казаки, военные традиции которых уходили корнями в евразийские степи. В войнах прошлого лошадь была эквивалентом современного танка, самолета, передвижной артиллерии и грузовика: иными словами, она была крайне необходима для разведки, нанесения удара, преследования и мобильной огневой мощи. Благодаря наличию евразийских степей Россия по поголовью лошадей намного превосходила любую страну-соперницу из числа великих держав. Наличие такого резерва и участие казаков сыграли важную роль в победе России над Наполеоном. Царский режим жестоко эксплуатировал своих подданных и отказывал даже образованным россиянам в правах, которыми пользовалось все больше европейцев, считавших это само собой разумеющимся. Герцен язвительно называл это немецко-татарским деспотизмом. Но во властно-политическом измерении, которым империя оценивала достижения, это было эффективно. Более того, под властью Романовых русская литература и музыка стали одним из украшений высокой мировой культуры. Сравнение с Османской империей проливает дополнительный свет на этот вопрос. Романовы и турки-османы управляли империями на периферии Европы в эпоху, когда мощь Европы росла в геометрической прогрессии и распространялась по всему миру. В XV веке турки-османы проводили политику, которую впоследствии переняла Россия: так, они с нуля создали военно-морской флот, импортируя европейские кадры и технологии. Но в XVIII веке османы проиграли конкуренцию с Россией из-за неспособности создать современную европейскую модель военно-фискального государства. Обсуждение причин успеха и неудачи включает вопросы, имеющие фундаментальное значение, такие как сравнение русского православия и ислама в качестве консервативных и антизападных политических и культурных сил. Если русский народ заплатил немало за власть царизма, то мусульманские народы Османской империи поплатились за слабость своего государства. К XX столетию к этому добавились масштабные этнические чистки и массовые убийства мусульманского населения у северных и восточных границ империи и даже частичная европейская колонизация важнейших частей исламских государств. Но цена для России включает революцию 1917 г. и дальнейший период. Двумя ключевыми моментами в победе царизма XVIII века над османами были вестернизация имперских элит и безжалостная система крепостного права, которая укрепила союз монархии и дворянства и заложила основу военно-фискальной машины. Можно сказать, что революция 1917 г. включала определенные аспекты культурной войны между народными массами России и ее европеизированными элитами. Вне всяких сомнений, 1917 год был также ответом на эксплуатацию населения государством, зачастую беспощадную, а также результатом длительного периода самодержавия вкупе с крепостничеством, которые были необходимым основополагающим элементом для фискально-военного государства Романовых и огромной империи. В XIX веке Россия утратила часть своей мощи. Об этом говорят ее частые военные поражения в период 1815−1918 гг. в сравнении с победами, которые она одерживала в 1700−1815 годы. Упадок и неудачи подрывают легитимность режима, единство, оптимизм и спокойствие среди его подданных. Сдвиги в отношениях между великими державами стали одной из причин упадка в России. Факторы российского упадка В XVIII веке Великобритания и Франция в Западной Европе и Пруссия и Австрия в Центральной Европе были ярыми соперниками. Россия оставалась единственной великой державой без такого непримиримого врага в лице великой державы и использовала свое положение с пользой для себя, особенно под умелым руководством Екатерины II. В 1815 г. длинная цепь англо-французских войн за империю закончилась решающей победой Британии и открыла дорогу к длительному периоду сотрудничества обеих держав в XIX веке, зачастую за счет России. Крымская война 1854−1856 гг. стала самым катастрофическим результатом такого сотрудничества для России. Еще хуже было примирение Пруссии и Австрии после 1866 г., становление власти Гогенцоллернов в 1871 г. и австро-германского альянса в 1879 году. Тогда Россия столкнулась с единым германским блоком на своей западной границе, откуда рукой подать до центров экономической, демографической и политической мощи страны. Более пагубные последствия имела промышленная революция, которая началась в Западной Европе и на протяжении всего XIX века распространялась на восток, дестабилизируя международные отношения и равновесие сил. Ни одно правительство не было способно контролировать движущие силы промышленной революции, не говоря уже о русском. Специалисты, изучающие экономическую историю, задаются вопросом, почему промышленная революция не началась в Китае или Индии. Они не спрашивают, почему не в России, потому что ответ для них очевиден. Это низкая плотность населения, огромные расстояния между залежами угля и железа, а также географическая удаленность от традиционных центров мировой торговли и культуры. Поражение в Крымской войне продемонстрировало правителям последствия растущей экономической отсталости России. Ее враги в Западной Европе передвигались и воевали с помощью технологий индустриальной эпохи: они финансировали свои войны за счет производимых ценностей. В России ощущалась нехватка железных дорог, пароходов, нарезного стрелкового оружия и финансирования. После 1856 г. правительство приступило к проведению реформ и осуществлению мер по преодолению отсталости. К 1914 г. многое было сделано. Российская экономика росла быстро, и многие иностранцы воспринимали Россию как Америку будущего. Но с точки зрения уровня благосостояния на душу населения и технологий "второй промышленной революции" (например, электроники, химикатов, оптики и так далее) Россия в 1914 г. по-прежнему отставала от Германии. Между тем стремительный экономический рост способствовал появлению современного городского общества, к которому режим Романовых приспосабливался с трудом. В период 1914−1917 гг. все три фактора совпали и привели к кризису, уничтожившему монархию. Одна из ключевых причин Первой мировой войны, возможно, самая важная, заключалась в том, что правящие круги Германии смотрели на экономический рост в России со страхом и трепетом. Убежденные в том, что через 10–15 лет мощь России будет подавляющей, они решили начать европейскую войну, которую считали неизбежной, немедленно, пока шансы на победу велики. В начавшейся войне экономическая отсталость России по сравнению с Германией стоила ей дорого. Однако основные причины революции, приведшей в феврале 1917 г. к свержению монархии, были политическими. В отличие от Германии 1918 г., где военное поражение предшествовало революции, в России поражение и распад начались в тылу. Именно утрата легитимности в глазах быстро меняющегося общества мирного времени и другие масштабные проблемы, вызванные войной, привели к революции. В этой небольшой работе я приведу два примера, когда международный контекст и сравнения помогают объяснить дилеммы и причины падения царизма. Один из вариантов − рассматривать Россию как составную часть "второго мира", иными словами, группы стран на западной, южной и восточной периферии Европы, которые считались отстающими по стандартам стран, составлявших ядро "первого мира". Конечно, на периферии Европы уровень жизни существенно отличался, однако их объединяло то, что население этих стран было менее обеспеченным и проживало преимущественно в сельских районах; численность среднего класса невелика; связи между провинциями ослаблены, и сам институт государства продолжал быть менее сильным, чем в более развитых европейских странах. Столкнувшись на рубеже XX века с новым политическим курсом и социалистическими движениями, правительства и частные собственники в странах на периферии Европы чувствовали себя менее защищенными, чем люди в государствах, составлявших ее ядро. Далеко не случайно, что всего несколько стран на западной, южной и восточной границах Европы смогли мирно перейти к либеральной демократии в XX веке. В период между двумя войнами почти во всех существовали тоталитарные режимы правого или левого толка. Россия считалась отсталой страной даже по меркам большинства стран "второго мира". В Италии ощущался дефицит школ, и они были слишком примитивны, чтобы воспитать из крестьян или даже горожан на юге страны лояльных итальянских граждан. При этом по числу учителей на душу населения Италия превосходила Россию в два раза. Российское самодержавие, когда-то превратившее страну в великую державу, впоследствии стало помехой и не смогло успешно адаптироваться к вызовам растущего урбанистического и грамотного общества. Ограниченное правовое пространство, в котором действовали итальянские и испанские профсоюзы, давало некоторую надежду на ослабление революционных настроений рабочего класса. Россия не оставляла для своих подданных даже такой отдушины. По сравнению с большинством периферийных государств российский режим был более уязвимым еще в одном отношении. Будучи империей, Россия сталкивалась с дополнительными проблемами, присущими этой форме организации государства в плане управления огромными пространствами и множеством различных народов в эпоху, когда набирал силу национализм. Анализируя дилеммы, стоявшие перед царизмом, стоит вспомнить, что все мировые империи сталкивались с подобными проблемами в XX веке, и ни одной из них не удалось пережить эти трудности. Ключевая роль Германии Когда я начал профессиональную деятельность в качестве аспиранта в 1975 г., среди западных историков доминировали два лагеря: так называемые "оптимисты" и "пессимисты". Оптимисты полагали, что к 1914 г. в России уже сложились ключевые предпосылки для эволюции в сторону либеральной демократии, в числе которых гражданское общество, правовая система и парламентские институты. И что без войны и, возможно, без Николая II успешный переход к либеральной демократии был вполне возможен. Пессимисты, напротив, говорили, что мирная эволюция царского режима была невозможна, революция неизбежна, а большевистский режим стал самым вероятным и законным наследником русской истории. Даже в бытность мою аспирантом я считал, что рассмотрение поздней имперской истории России в этом ключе обусловлено холодной войной и идеологическими битвами в рядах западной интеллигенции и меньше всего связано с русскими реалиями начала XX века. Я никогда не считал мирный переход к демократии возможным. Безусловно, это как-то связано с моим происхождением. Первым оригинальным документом, который я когда-либо читал о русской истории, был знаменитый отчет, представленный Петром Дурново Николаю II в феврале 1914 г., в котором он предупреждал, что в России той эпохи победа либерализма невозможна и что вступление в европейскую войну приведет к социалистической революции. Я получил этот документ в качестве подарка на свой двенадцатый день рождения от своего дяди Леонида, который был продуктом старой России и белой эмиграции. Мой диплом о Дурново и его коллегах из числа бюрократической элиты подтвердил мою правоту. В те дни я не имел полного представления о "втором мире" или сравнительном анализе империй, но элементы и того и другого уже формировались и укрепляли мое скептическое отношение к позиции оптимистов. Я считал позицию пессимистов более близкой к реальности. При этом мне казалось, что, не будь войны, победа большевиков не была ни неизбежным, ни даже самым вероятным сценарием. Одна из основных причин моего скептицизма − международный контекст и вопрос об иностранной интервенции. Здесь сравнение 1905 и 1917 годов вполне оправдано. Зимой 1905−1906 гг. монархия стояла на пороге краха. Ее выживание зависело прежде всего от лояльности вооруженных сил. Если бы царизм рухнул, а революция, что было почти неизбежно, резко пошла влево, европейские державы никогда бы не остались в стороне, видя, как Россия выпадает из международной системы, становится центром социалистической революции и ставит под угрозу огромные иностранные инвестиции в ее экономику и управление. Будучи соседом России и ведущей военной державой Европы, Германия всегда будет ключевым элементом успешной интервенции. У Берлина существовали более веские причины для вмешательства, чем у других: огромная немецкая община в России чувствовала себя уязвимой перед лицом социальной революции. Прежде всего речь шла о балтийских немецких элитах, тесно связанных с режимом Гогенцоллернов. Зимой 1905−1906 гг. Вильгельм II сказал представителям балтийских немцев, что немецкая армия поможет защитить их жизнь и собственность, если российская монархия падет. Никто не может сказать, какими могли бы быть результаты в краткосрочной или среднесрочной перспективе, но весьма вероятно, что интервенция привела бы к победе контрреволюции. Сравнение этого сценария и событий 1917 г. дает поразительный результат. В мирное время Германия была бы лидером международной интервенции на стороне контрреволюции. В контексте Первой мировой войны она сделала все возможное для поддержки революции. Без содействия Германии Ленин в 1917 г., возможно, даже не доехал бы до России. В течение года после захвата власти Первая мировая война спасала большевиков от иностранной интервенции. В течение этого года новый режим укоренился и укрепил свои позиции в важнейших регионах России, где были сосредоточены центры связи, военные склады и основная часть населения. Именно контроль над этими районами с их ресурсами обеспечил большевикам победу в Гражданской войне. Разумеется, после падения монархии в марте 1917 г. триумф большевиков не был неизбежен. Например, не начни Временное правительство военное наступление летом 1917 года, тот кабинет, в котором преобладали умеренные социалисты, мог бы продержаться до конца войны. Если бы это и случилось, то умеренные социалисты вряд ли пережили бы трудности, которые неизбежно возникли бы после войны, не говоря уже о разрушительных последствиях депрессии 1930-х годов. Сравнения с Европой позволяют говорить о возможном военном перевороте и приходе к власти правого авторитарного режима в том или ином варианте. При рассмотрении альтернативных сценариев событий 1917 г. важно помнить, насколько тесно связаны Первая мировая война и Русская революция. Зима 1916−1917 гг. была одним из ключевых моментов европейской истории XX века. Если бы из-за просчета Германии Соединенные Штаты не вступили в войну в тот самый момент, когда должен быть начаться стремительный распад России, Германия могла бы победить в Первой мировой с серьезными последствиями для Европы и всего мира. Что было бы, если бы… Чтобы обосновать это утверждение, рассмотрим европейские геополитические реалии между серединой XVIII и началом XX веков. В эту эпоху одной-единственной державе было бы трудно, но возможно завоевать и контролировать каролингское ядро Европы, под которым я понимаю земли, входившие в состав империи Карла Великого и впоследствии ставшие территориями стран − основательниц Европейского союза. И Наполеону, и Гитлеру это удалось. В то время такому потенциальному панъевропейскому правителю могли противостоять два центра силы на противоположных концах Европы, а именно – Великобритания и Россия. Мобилизация достаточных сил в рамках каролингского ядра для одновременной победы над морской державой Британией и сухопутной державой Россией была не невозможной, но весьма сложной задачей. Ни Наполеон, ни Гитлер не справились с ней отчасти потому, что пытались подчинить Россию путем военного блицкрига, который не сработал по причине географии и обширных ресурсов России, а также блистательных действий русской армии. В Первой мировой Германия использовала более эффективную военно-политическую стратегию по подрыву российского государства. Стратегия оказалась успешной, что не говорит о том, что революция была в основном продуктом усилий Германии. Однако в результате революции впервые за 200 лет европейской истории одна из двух великих периферийных держав была временно выведена за скобки. По этой причине и вопреки преобладающему мнению, я считаю, что Вильгельм II подошел ближе к цели покорения Европы, чем Наполеон или Гитлер. Именно вступление в борьбу Америки лишило Германию ее возможной победы. Важно помнить: чтобы победить в Первой мировой войне, Германии не требовалась победа на западном фронте. Ей была нужна тупиковая ситуация на западе и Брест-Литовский мир на востоке. Без вмешательства США такой сценарий был вполне возможен. Без России или Соединенных Штатов французы и англичане никогда бы не победили Германию. Трудно представить, чтобы западные союзники без американской помощи были готовы продолжать войну – с учетом распадающейся России, сокрушительного поражения Италии при Капоретто и мятежей, поразивших французскую армию в 1917 году. Даже если бы такое стремление осталось, вряд ли хватило бы средств. Уже осенью 1916 г. Вудро Вильсон угрожал прекратить финансовую поддержку, от которой зависели военные действия союзников. Проблемы, с которыми столкнулись союзники в 1917 г., не могли противостоять давлению со стороны США, которые настаивали на установлении мира, прекращении блокады и восстановлении международной торговли. В этих условиях было бы трудно убедить британцев и французов продолжать войну, чтобы положить конец господству Германии в Восточной Европе. При распаде российской державы Германия оставалась с немалым числом карт в Восточной и Центральной Европе. Будущее региона в значительной степени зависело от будущего Украины, возникшей в качестве независимого государства в результате Брест-Литовского договора. На территории Украинской Республики размещались основные производственные мощности по добыче угля и железной руды, предприятия металлургической отрасли России. Украина служила основным поставщиком экспортируемой Россией сельскохозяйственной продукции. Без этих отраслей Россия могла утратить статус великой державы, по крайней мере до тех пор, пока такие же производства не были созданы на Урале и в Сибири. Последовавший за этим сдвиг в европейском балансе сил усугублялся тем, что номинально независимая Украина могла выжить только как сателлит Германии. Киевскому правительству на Украине противостояли не только большевистские, русские и еврейские меньшинства, но и большая часть этнически украинского крестьянства, которая не ощущала себя украинцами. Только Германия могла защитить Украину от ее внешних и внутренних врагов. Германия и независимая Украина были на самом деле естественными союзниками, так как имели одних врагов, а именно – русских и поляков. Может показаться, что такой подход ставит под сомнение легитимность украинской государственности. Это не так. При наличии времени, посредством школ независимое государство могло воспитать украинское самосознание в крестьянах. Украина была потенциально гораздо более жизнеспособным национальным государством, чем, например, Ирак, который Британия выделила из Османской империи после победы союзников, чтобы обеспечить контроль над нефтяными запасами региона. И хотя эта мысль наверняка вызовет возмущение во многих странах, осмелюсь утверждать, что победа Германии в Первой мировой войне и ее гегемония в восточных и центральных регионах Европы могла бы быть не самым плохим вариантом по сравнению с фактическими результатами. Разумеется, судьба региона, окажись он в руках Эриха Людендорфа, была бы незавидной, но и реальная судьба Восточной и Центральной Европы после 1918 г. тоже оставляет желать лучшего.   Борьба между Российской и Германской империями положила начало Первой мировой войне в Восточной и Центральной Европе. И, как ни парадоксально, и русские, и немцы потерпели в этой войне поражение. Версальский мир и территориальное урегулирование в Восточной и Центральной Европе осуществлялись без участия России и Германии и вопреки их интересам. Но обе державы по-прежнему были потенциально наиболее могущественными государствами в регионе и на всем европейском континенте в целом. Перспективы прочного мира, конечно, еще больше подорвали изоляционистская политика США и отказ Англии присоединиться к Франции в качестве члена постоянного военного союза, чтобы гарантировать урегулирование. Но даже если бы англичане и американцы вели себя по-другому, европейское урегулирование, достигнутое против воли двух наиболее мощных стран Европы, оставалось бы крайне хрупким. Будь Россия одной из стран-победительниц, послевоенный порядок оказался бы намного более прочным. Если бы франко-российский альянс выжил и поддерживал этот порядок, вероятно, можно было бы избежать прихода Гитлера к власти и сползания Европы во вторую большую войну. Русскому народу, наверное, не пришлось бы дважды воевать в мировых войнах со страшной ценой для себя и всего мира. Эта мысль подтверждает основной тезис, который я пытаюсь передать – а именно, что историки, изучающие русскую революцию, игнорируют международный контекст, внешнюю политику и войну, чем наносят вред себе и вводят в заблуждение учеников и читателей. Пугающие параллели На экзаменах по истории русской революции я зачастую с раздражением слушаю студентов, критикующих Временное правительство за то, что оно в одностороннем порядке не вышло из войны, как будто это было легко и этот шаг не имел последствий. Сегодняшняя ситуация в мире также указывает на то, что современным историкам не следует игнорировать международный контекст и политику великих держав. Налицо тревожные параллели между динамикой международных отношений в преддверии 1914 г. и текущим положением. Фундаментальные сдвиги в балансе сил с трудом поддаются управлению – не в последнюю очередь ввиду амбиций некоторых держав, а также истерии, в которую они впадают при относительном снижении статуса. Если в период до 1914 г. процесс вступления в правящий клуб стран-англофонов Германии – страны европейской, христианской и капиталистической – проходил с таким трудом, то, по логике, нынешняя интеграция гораздо более "чуждого" Китая должна сопровождаться еще большими трудностями. Сейчас, как и до 1914 г., технический прогресс повышает ценность территорий, которые не были объектом конкуренции крупных держав, поскольку их эксплуатация ранее была невозможна. До 1914 г. железные дороги и технологии подземной добычи полезных ископаемых открывали для эксплуатации центральные части континента; сегодня то же самое происходит с морским дном. Геополитическую основу эпохи "высокого империализма" составляло убеждение в том, что в будущем только ресурсы континентального масштаба (иными словами – империи) позволят европейской стране сохранить статус великой державы с учетом последствий глобализации и огромного роста потенциальной мощи Америки. Самый опасный аспект этой идеи, к сожалению, состоит в том, что это была правда. Сам европейский континент был очень неподходящим местом для империи по причинам как историческим, так и геополитическим, но страны, которые, скорее всего, будут доминировать в мире сегодня и завтра, представляют собой крупные континентальные державы, такие как США, Китай и, возможно, Индия. Европейский союз в некотором смысле является попыткой обеспечить сохранение места европейцев в группе ведущих мировых держав, чтобы они имели определенный голос в крупных решениях, которые будут определять будущее нашей планеты; его большая проблема, очень знакомая государственным деятелям периода до 1914 г., заключается в том, как узаконить континентальное (то есть имперское) правительство в регионе, который изобрел современный национализм. Историческими империями всегда было трудно управлять из-за их огромных размеров и разнородности, но их правители нечасто были вынуждены интересоваться мнением кого бы то ни было, кроме мнения элит. Последние обычно контролировали массы через местные системы покровительства и принуждения. В современную эпоху массовой грамотности и массового участия в политике существует гораздо больше голосов, которые нужно услышать и сбалансировать. Управлять континентальными государствами, которые доминируют в международных отношениях, становится все труднее, а противоречивые внутренние проблемы делают процесс принятия рациональных решений в области внешней политики еще более сложным. Между тем мы скоро столкнемся с политическими последствиями глобального экологического кризиса. Если фундаментальные потребности человека в воде и пище, которые неизбежно связаны с территорией, станут острым дефицитом и объектами конкуренции, то мы все дальше будем уходить от мира либеральной глобализации и возвращаться к более старым и смертоносным геополитическим реалиям, которые исторически лежали в основе политики многих великих держав. Если моему поколению историков не имеет смысла игнорировать такие вопросы, как силовая политика, дипломатия и война, то в мире наших детей этот совет будет, к сожалению, еще более актуальным. Данный материал подготовлен к выступлению автора на специальной сессии к столетию русской революции, которая прошла в рамках XIV ежегодного заседания Международного дискуссионного клуба "Валдай" в октябре 2017 г. в Сочи. http://www.globalaffairs.ru/number/Nichego-neizbezhnogo-ne-byvaet-19106 "Ничего неизбежного не бывает" Sat, 28 Oct 2017 19:06:00 +0300 Беседуем с Юрием Слёзкиным о том, почему события 1917 г. – не лучший материал для построения национальной идеи; о случайном и обусловленном в русской революции; о том, что делает революцию великой и почему она никак не закончится; а также об особенностях великой революции, происходящей на Западе прямо сейчас.  – Русской революции 100 лет. Дата круглая и звучная. Повод для серьезного, вдумчивого анализа событий 1917 года. Однако складывается ощущение, что на нее обратили внимание разве что маркетологи, выпустившие "под дату" несколько большее, чем обычно, количество массовой литературы. Похоже, что какого-то интеллектуального взрыва юбилей не вызвал? – У меня такое же ощущение. Есть некоторый, вполне ожидаемый, всплеск общественно-академической деятельности – семинары, конференции. Но риторика вокруг столетия в целом довольно невнятная. И мне кажется, это неудивительно. Роль революции в концепции нынешнего российского государства и общества неочевидна. Выигравшей стороны нет, миф не оформился. Не очень понятно, что делать с годовщиной. А еще – и это главное – основные политические силы и интеллектуальные течения в нынешней России напрямую не связаны с тем, что произошло в 1917 г. и в последующие несколько лет. Нет очевидной идеологической преемственности. По степени общественного интереса тема революции значительно уступает теме сталинизма и сталинского террора. Здесь конфликт прост и ясен: одним важно отождествить сталинизм с террором, другим – с сильным государством и Великой Отечественной войной. А революция – слишком обширная, слишком многогранная тема. Не всегда понятно, о чем идет речь. Можно ограничиться 1917 г. (так легче отмечать годовщину), но это нестандартный взгляд, особенно за пределами России, где книги по истории революции заканчиваются 1920-м, 1938-м, 1953-м или 1991 годом. В дискуссии о сталинизме проще не только очертить полярные точки зрения, но и привязать их к сегодняшним интересам и требованиям. В отношении того, что произошло в 1917 г. и позже, это сделать труднее. Тех, кто безусловно отождествляет себя с большевиками и их победой, относительно немного. То же касается энтузиастов белого движения. Уроки, которые мы готовы извлечь из революции, в нынешней ситуации не слишком актуальны ни для государственной политики, ни для более или менее четко очерченных общественных сил.   – Была ли революция 1917 г. неизбежной, обусловленной историческим процессом, или же это был, по сути, заговор – или цепочка заговоров? – Ничего неизбежного не бывает. Какие-то вещи задним числом кажутся более предсказуемыми, чем другие. Отчасти поэтому революцию так трудно "инструментализировать" – она состоит из такого количества вопросов и возможных ответов, что из их комбинаций можно выстроить множество стройных, но несовместимых хронологий. То, что принято называть Гражданской войной – это несколько войн, конфликтов, восстаний и революций. Какие-то из этих событий представляются сейчас более закономерными, другие – менее. Конец самодержавия кажется если не неизбежным, то чрезвычайно вероятным, вопросом времени. А приход к власти большевиков – цепью случайностей… Дело в хронологической глубине, в длине причинно-следственной нити. Кто в марте 1917 года мог всерьез говорить о победе большевиков? А в августе она представляется уже логически обусловленной, менее удивительной.   – Мы можем протянуть эту нить глубже в прошлое и поискать ту "точку невозврата", пройдя которую, Россия была обречена на революцию. И тут разброс мнений велик – от убеждения в том, что никакой такой точки не было, была цепочка случайных заговоров вкупе с национальным предательством, до довольно стройных теорий о том, что она стала неизбежной где-то с середины правления Александра III. С момента, когда утвердилась ультраконсервативная система правления, оказавшаяся столь негибкой, что не дала возможности верно и быстро отреагировать на накапливавшиеся проблемы. – И та и другая точка зрения, мне кажется, имеют право на существование. Но однозначно на эти вопросы ответить невозможно. То есть можно, но неинтересно. Была и негибкость государства, и радикализация – казалось бы, неуклонная – интеллектуальной элиты, и рост национализма на окраинах. Но, скажем, не убили бы Столыпина… Да мало ли что могло быть? История – не только то, что произошло по причинам более или менее очевидным. История – это и все то, что могло произойти, но не произошло (по причинам более или менее очевидным). Историческое повествование – всегда сочетание первого и второго, в разных пропорциях.   – Есть и такая точка зрения: революция – западнический проект, глубоко нам чуждый, что, в конечном счете, и стало глубинной причиной крушения Советского Союза. Дескать, весь этот комплекс идей так толком и не прижился на российской почве… – Я не принадлежу к числу сторонников этой идеи. Даже если считать марксизм порождением западной культуры, большевизм был, безусловно, адаптацией марксизма на российской почве, переосмыслением марксистской эсхатологии применительно к российской действительности. В большевизме были рационалистические элементы, связанные с культом промышленной, городской, технократической, узнаваемо западной цивилизации. Но мало кто из историков будет оспаривать утверждение, что большевизм связан с традицией русского радикализма и включает в себя элементы народничества, которое тоже было реакцией на кажущуюся или реальную пропасть, отделявшую российскую жизнь от западноевропейской. Я бы не включал большевиков целиком ни в западную, ни в российскую традицию. Большевики – одна из многочисленных "милленаристских", апокалиптических сект, распространенных в России и – в еще большей степени – за ее пределами.   – Некоторые утверждают, что, желая того или нет, большевики и советское государство воспроизводили, адаптируя, конечно, под свою идеологическую модель, многие черты Российской империи. Это и жесткая бюрократическая структура, и система персоналистского подчинения, и способность мобилизовать нацию на решение глобальных ("милленаристских", как вы говорите) задач. Насколько советское государство можно считать преемником Российской империи? – В значительной степени, конечно. Почти та же территории, похожая национальная мифология, аналогичная роль государства, и, начиная с 30-х годов и особенно во время войны, вполне сознательные попытки привязать советское государство и общество к российской имперской традиции. Тут можно говорить и о формальных признаках вроде многонациональности, многоконфессиональности, централизации и бюрократизации, и об отношении граждан к государству как страшной внешней силе и одновременно как чему-то невероятно нужному, существенному и связанному с русской идентичностью. Но к этому важно добавить и, если угодно, культурную мифологию – те атрибуты, которые были внесены в школьную программу, официальную риторику и городскую повседневность во второй половине 30-х годов. И в первую очередь – роль русского литературного канона, на котором выросло несколько поколений. Постепенно сложилась целая система тем, сюжетов, метафор, образов, так или иначе привязывавших Советский Союз к Российской империи. Это чрезвычайно важная связь. С годами она не только не подвергалась сомнению, но лишь усиливалась.   – Получается, что Советский Союз был вынужден сохранять и развивать традицию для того, чтобы существовать и развиваться? – Не знаю, верно ли так ставить вопрос… То, что это произошло и то, что это важно, не означает, что кто-то вынужден был это делать. Не было ни соответствующего декрета, ни волевого решения, ни напора каких-то сил. Конечно, можно сказать, что любая революция в России будет русской, и что какие-то аспекты русской жизни рано или поздно воскреснут или восторжествуют. Какие и когда – я не знаю. Когда смотришь на сегодняшнюю Россию, складывается впечатление, что какие-то традиции – взгляды на авторитет, легитимность, власть, свободу, государство – оказались чрезвычайно сильны и живучи. Но ведь большевики могли попробовать переустроить государство гораздо более радикально. По какой причине они этого не сделали – вопрос для историков.   – Раз уж мы заговорили о дне сегодняшнем, самое время вспомнить о госпоже Поклонской, современных православных ригористах и радикалах, в СМИ уже замелькали слова "православный халифат"… Это – логичный результат поиска идеологической основы существующего государственного порядка? В какой-то момент государство обращается к религиям вообще и к православию в частности в поисках идеологической опоры, что, в свою очередь, вызывает активизацию сначала небольших и выглядящих маргинальными групп, которые – в силу того как раз, что они маргинальны и немногочисленны – очень активны, напористы, целеустремлены в продвижении своей повестки. Похоже, этого никто не ожидал… – Отчасти это зависит, как мне кажется, от отношения власти к этой традиции, к этой повестке и к этим активистам. Понятно, что православие исторически тесно связано с российским государством и русской жизнью. Это важно и нужно, и понятно, каким кругам это может быть близко. Другой вопрос – обязательно ли это, и в какой степени. Обязательно ли государству в поисках легитимации возвращаться к православной церкви? По-моему, нет. Православие – не единственно возможный вариант, и подчеркнутое внимание к нему кажется мне опасным, потому что в России живут не только православные. У русской национальной мифологии много истоков и компонентов.   – К какой же традиции тогда лучше взывать? – Тот культурный канон XIX века, о котором мы уже говорили, к православию имеет весьма опосредованное отношение. Более того, он предусматривает не просто секуляризацию картины мира и маргинализацию православия в жизни российской культурной элиты; он сакрализирует саму Россию, ее людей и ландшафт. Это прекрасно отражается в истории русской литературы, архитектуры, живописи и музыки XIX и ХХ веков. Православие – не самый важный элемент этой традиции. Что касается ХХ века, то мне кажется, что в качестве "скрепы" ничто не может сравниться с культом Великой Отечественной войны. Во многих национальных мифологиях существуют легенды о Гоге и Магоге – нашествии страшной, черной силы и ее окончательном разгроме. Чаще всего эти рассказы остаются пророчествами или метафорами. В России это действительно произошло. Для национального мифа ничего лучше не придумаешь.   – В чем особенная сила этого мифа? – Он гораздо сильней привязывает большинство населения к государству и друг к другу. В рамках этого мифа практически нет проигравших (по крайней мере, внутри нынешней России). Он привязывает инструментальные государственные инициативы к семейной памяти, к личному опыту. В этом смысле "Бессмертный полк", например, – блестящая идея, движение в том же направлении, но снизу вверх. В этом, кстати говоря, мне видится одна из главных слабостей большевизма – полная неспособность, в отличие от того же христианства, ислама и иных движений такого же масштаба, привязать свою всемирно-историческую хронологию к жизни семьи и обрядам инициации. Одной из главных причин, по которой большевизм остался верой одного поколения, было то, что он не вошел – в отличие от Великой Отечественной войны – в наши дома, не стал частью сакрального календаря.   – В рамках революционной мифологизации бытоустроения семейная жизнь действительно считалась буржуазной, мещанской – по крайней мере, поначалу. – Все радикальные попытки изменить человеческую жизнь, все так называемые великие революции, ставившие целью переустроить мир и раз и навсегда разрушить Вавилон, обрушивались на семью (и рушились при столкновении с нею). Потому что семья – неиссякаемый источник коррупции, дискриминации и неравенства. Сразу после революции большевики осмысленно и предсказуемо ополчились на семью как на вещь непрозрачную, буржуазную и мещанскую. Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему они так и не смогли примирить семью со своей идеологией. Иисус из Назарета, обращаясь к своим ученикам, говорит: "Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником" (Лк. 14:26). Секта, которую он возглавлял, как почти все такого рода секты, состояла из одних мужчин. Однако с течением времени традиция, которая выросла из этой секты, превратилась в бюрократический институт и сделала семью основополагающим элементом духовной, религиозной жизни. Брак стал одним из центральных таинств христианской церкви. Большевики так и не поняли, как это сделать. Когда они начали всерьез думать о том, как привязать рождение детей, брак и смерть близких (то есть то, что нам на самом деле важнее всего в жизни) к своей картине мира и своему пророчеству, было уже поздно. Вера в коммунизм иссякла.   – Под великими революциями вы имели в виду скорее западные? Ведь если брать как пример Синьхайскую революцию 1911 г. в Китае, она не пыталась подвергать сомнению традиционные семейные ценности – в Китае это вообще немыслимо. При этом она была вполне великой. – Обычно, говоря о великих революциях, имеют в виду Французскую и вслед за ней русскую, но я в качестве основного критерия предпочел бы степень радикальности желаемых перемен. Слово "революция" часто используется как метафора: революции бывают цветные, промышленные, сексуальные и так далее. Но если под революцией понимать попытку перестроить человеческую жизнь настолько радикально, чтобы в результате появилась новая цивилизация, новая эпоха в истории человечества, то картина меняется. Такого рода революцией можно назвать и английскую XVII века, и иранскую ХХ-го. Когда речь идет о "религиях", "реформациях", "революциях" – трудно определить, где кончается одно и начинается другое. Ранняя история ислама – первые победы Пророка и эпоха невероятного расширения его учения и государства – тоже революция: ведь появляется новая политическая единица, которая несет в себе идею полного переустройства мира накануне его конца. Русская революция была, безусловно, революцией именно такого рода. И китайскую революцию я не лишал бы этого титула, и ту же камбоджийскую, и Тайпинское восстание в ХIХ веке. Провозглашенные ими цели не сводились к изменению политического строя, а включали в себя представления о разрушении старого мира "до основания".   – Входят ли в этот ряд ползучие изменения в современном бытовании людей на Западе, в Европе, в США? Размывание института семьи, усиление роли сексуальных меньшинств и тому подобные процессы, которые сейчас в России с особым сладострастием называют "диктатом меньшинств"? – Это очень хороший вопрос. Если мы под революцией понимаем попытку изменить человеческую жизнь в самой ее основе, и если мы согласимся в том, что этой основой исторически является институт семьи (как особым образом оформленный и укорененный в истории институт дисциплинирования и организации полового воспроизводства), то происходящее сейчас на Западе безусловно является попыткой революционных преобразований. Речь идет о природе семьи, ее предназначении и легитимности, о разделении человечества на два пола. Что может быть более драматичным и революционным? Другой основополагающий институт человеческой жизни, связанный с семьей – это племя и выросшие из него понятия "народа" и "нации". В рамках глобализации все чаще подвергается сомнению или полностью отвергается идея национального государства и, соответственно, институт гражданства. А без понятия гражданства непонятно, что такое демократия – то есть из кого состоит самоуправляющийся демос. Исчезает raison d’être большинства государств, находящихся в центре сегодняшнего мироустройства. И это вещи, безусловно, революционные. На поверхности ничего особенного вроде бы не происходит – элиты у власти, государство на месте… Ничего похожего на Реформацию или Великую Октябрьскую социалистическую революцию. А почва ускользает из-под ног.   – Насколько это по-настоящему мощный, заметный процесс? – В высшей степени. Каким словом можно назвать состояние умов в эпоху романтизма или Просвещения? Мы тоже живем в такую эпоху – просто у нее еще нет названия. Это не только политическая идеология, это и стилистика, и эстетика, и набор духовных запретов. Вокруг нас растет новое представление о том, как устроен человек и как строятся человеческие общества. Речь идет о вещах необыкновенно существенных.   – То есть о тех, что имеют потенцию изменить мироустройство? – Да, эта новая система постулатов и верований постепенно пришла к власти на Западе. И она разделяется большей частью интеллектуальной элиты и значительной частью элиты политической и экономической в союзе с определенными гражданскими силами. Ее утверждение у власти вызвало ответную реакцию. Избрание Трампа и нынешние его мучения "на троне" – это то ли последний всплеск активности части старого мира, которая пытается защитить свои интересы и традиционные установления, то ли начало длительного и мучительного конфликта. Посмотрим.   – А как развивается ситуация с переосмыслением итогов Гражданской войны в США? – Это вполне в русле того, о чем мы сейчас говорили. Мы окружены бесконечным количеством символов, которые, если бы мы посмотрели на них попристальней, были бы нам несимпатичны (по причинам идеологическим и эстетическим). Обычно они – часть пейзажа, которую никто не замечает. Но один из признаков революции – иконоборчество, когда стертые символы становятся осмысленными и потому неприемлемыми. Снос памятников – одна из самых ярких иллюстраций того, что это не просто перетягивание политического одеяла разными силами, а нечто гораздо более важное – пусть и не "великая революция". Просто так памятники не ломают.   – Ну и что в такой ситуации делать исследователю – лезть в гущу событий, чтобы в поле перехватывать эти эманации революции, или, запершись в башне из слоновой кости, анализировать события, отстранившись от них? – Это зависит от темперамента исследователя (смеется) и его специальности. Кто-то идет в народ и пытается осмыслить происходящее или изменить мир, а кто-то занимается полезным делом, сидя в башне. Недавно я закончил книгу об истории русской революции через историю людей из "дома на набережной" (The House о Government: A Saga of the Russian Revolution). И если она окажется интересна читателям, это будет означать, что я не ошибся, и что русская революция, большевизм, коммунизм – остались частью нашей жизни. А если так, то революция еще не кончилась. И то, что мы не знаем, что с ней делать, говорит не о том, что она никому не нужна, а о том, что она еще продолжается. Французская культурная жизнь XIX и ХХ века строилась на том, что революция продолжается – заканчивается, но не вполне, и снова начинается. Это справедливо – и даже в большей степени – в отношении русской революции. Не просто потому, что мы с вами из России и это – наша жизнь и жизнь наших родителей и их родителей. Но и потому, что она была еще более мессианской, еще более "милленаристской", еще более радикальной. И более "победоносной". Русские якобинцы пришли к власти, построили новое государство и оставались у власти до естественной смерти последнего коммуниста. А мы разбираемся, что делать с развалинами. И этот вопрос каждый для себя решает сам. Беседовал Александр Соловьев http://www.globalaffairs.ru/number/Vyiti-iz-zamknutogo-kruga-19105 Выйти из замкнутого круга Sat, 28 Oct 2017 18:51:00 +0300 Революцию 1917 г. в России необходимо оценивать в широком историческом контексте. На рубеже XIX и XX веков в европейских странах завершался переход от общества аграрного к индустриальному. Экономическая жизнь европейских наций к данному моменту основывалась на доминировании рыночного капиталистического уклада. Практически повсюду переход вызывал многочисленные социально-политические революции. Как правило, события разворачивались в крупнейших городах и промышленных центрах Европы под лозунгами модернизации. В это понятие вкладывался смысл обновления общественной жизни на основе принципов правового государства, личной свободы и политического равноправия. Объективно говоря, для современников тех событий дискурс "модернизации", "эпохи модерна", "Нового времени" оказался перегруженным оценочным положительным смыслом. Прогресс общественного развития отождествлялся исключительно с самоидентификацией свободной личности. Освобождение обуславливалось нарастающей диверсификацией сфер деятельности отдельного человека, который смог выбирать свой путь, не считаясь с религиозными обычаями, представлениями социальной группы, семейными традициями. Провозглашался приоритет будущего и забвение прошлого, что далеко не всегда оправдано.    В отличие от этих "городских" революций в континентальных империях Евразии, – Китайской, Российской, Османской, – действующей власти противостояли крестьяне. Они составляли большинство населения, которое протестовало против попыток элиты осуществить "модернизацию сверху", т.е. "сельские" революции вдохновлялись призывами к консервации традиционных социальных отношений. В таких общественных группах прошлое составляло неотъемлемую часть настоящего. Дети и внуки должны были повторять жизненный путь отцов, дедов и прадедов, или хотя бы не противоречить их ценностям. "Сельские" революции, типичным примером которых служит свержение манчжурской династии в Китае 1911-1912 гг., порождали гражданские войны и могли затянуться на десятилетия. Третьим компонентом революционизации общества в XIX-XX веках являлся рост национального самосознания европейских народов, ранее разделенных между соседними империями (итальянская и польская нации), а также среди неевропейцев на колониальных и зависимых от империй территориях. Важнейшую роль в революционных событиях под лозунгами национального освобождения играли восстания военных. Пафос национализма был весьма типичен для офицерского состава. Разумеется, в реальной истории не было "химически чистых" революционных событий того или другого рода. Происходило смешение факторов, движущих сил, лозунгов. В странах Западной Европы преобладали "городские" факторы и политические силы. Освободительное движение в странах Латинской Америки под руководством Симона Боливара представляло собой смешение национально-освободительных и "сельских" движущих сил. Олигархические кланы землевладельцев в союзе с военными боролись с королевской властью и победили. В результате ситуация надолго законсервировалась и модернизация общества затормозилась. В начале ХХ века Российская империя была ближе к модели азиатского общества, чем европейского. Подавляющее большинство населения жило и работало на селе в рамках передельной общины. Частную собственность на землю русские крестьяне не признавали. Любое правительство, которое пыталось переломить "народную волю", наталкивалось на саботаж или открытое восстание. Европейская культура элитарных слоев и сословий была чужда основной массе населения и воспринималась как "господская" и враждебная. Массовое переселение крестьян в города не ослабляло, а только обостряло данное противостояние. Таким образом, революция в России, при всем своем своеобразии, развивалась по общим для таких обществ законам. Город и село В феврале 1917 г. рабочие окраины Петрограда поднялись под лозунгами скорее экономическими, чем политическими. Революция начиналась как типичное "городское" восстание. Войска петроградского гарнизона заняли позиции на мостах через Неву, чтобы не допустить протестующих в центр города. Рабочие перешли реку по льду и заполнили городские улицы. Но стрелять в людей солдаты отказались. А затем к восстанию присоединились солдаты и матросы, состоящие в основном из мобилизованных крестьян. Именно они определяли развитие событий. Великая российская революция 1917 г. началась как "городская", но вскоре превратилась в "сельское" повстанческое движение, в гражданскую войну. Парламентские политические партии попытались возглавить революцию и предложили народу лозунги чисто модернизационные – политические свободы и социальное юридическое равенство. Но эти призывы не были приняты солдатской и крестьянской народной массой. Вступив в Первую мировую войну, император и правительство обрекли страну на необратимые изменения. Правительство своими руками вооружило крестьянскую массу. С каких бы событий 1916-1917 гг. ни начать отсчитывать и оценивать историю революционного взрыва в России, невозможно миновать дезертирства, а затем демобилизации вооруженной массы солдат-крестьян. Они устремлялись домой с оружием в руках. Силы, способной заставить их сдать винтовки и патроны, в стране не было. Большевики, что признается не только историками, но и участниками событий, о чем писал Владимир Ленин, перехватили лозунги стихийного восстания – бунта. Они организовали повстанцев в Красную армию и победили в гражданской войне. Партия большевиков объединила вокруг себя всех, кто видел в революционном насилии важнейший и наиболее эффективный инструмент преобразования общества. В октябре 1917 г. они не просто захватили власть. Большевики возглавили стихийное массовое насилие над чуждыми широким массам "господами" и "эксплуататорами" и придали ему организованный характер. Эта ориентация на неограниченное насилие позволила коммунистической партии подчинить себе сугубо антимодернизационное крестьянское восстание, подавить в ходе гражданской войны сопротивление старых элит российского общества. После окончания военных действий правительству большевиков пришлось пойти на компромисс с крестьянским большинством населения. Эти уступки воплотились в Новой экономической политике (НЭП). Однако вскоре стало очевидно, что данная конструкция союза диктатуры большевиков с антимодернизационно настроенным крестьянством перекрывает потенциал не только социального развития страны, но и обновления производственной технологической базы. Преодолеть застой было возможно за счет углубления и усложнения рыночного хозяйства. Большевики избрали более органичный для себя путь – они развернули массовый террор уже против сельского уклада жизни. Логика долгосрочного развития требовала технологической модернизации экономики. Она была осуществлена диктатурой большевиков в ходе насильственной коллективизации села и экспроприации зерна по всей стране на рубеже 1920-1930-х годов. Подлинно коммунистической и своеобразной российская революция стала только после 1928 г., с началом принудительной коллективизации и установления тотального контроля над деревней. Русская предрешенность Судьба политической власти в столицах в 1917 г., до начала гражданской войны, напрямую определялась ситуацией на фронте войны мировой. Но и военный потенциал страны, и военная стратегия зависели от стабильности правительства.  Видимо, вплоть до зимы 1917-1918 гг. сохранялась реальная возможность удержать российско-германскую линию фронта от полного распада. Летом 1917 г. в Петрограде имелся шанс сформировать устойчивое правительство под руководством военных. Генерал Корнилов мог получить власть и в ходе переворота, и в результате соглашения с Временным правительством. При разумном распределении сил, отказе от попыток вести наступление на фронте, была возможность поддержать стабильность вплоть до победной осени 1918 года. При вступлении в войну США, и при сохранении участия России капитуляция Германии могла бы наступить и ранее, еще весной – летом 1918 года. Необходимо помнить, что в первые дни революции исключительно важную роль сыграли не только солдаты, но и офицеры. Сначала те из них, кто потребовал смещения с престола императора Николая II. Затем такие участники революции и гражданской войны как подполковник Михаил Муравьёв, командовавший петроградскими революционными войсками в их противостоянии с революционным же генералом Лавром Корниловым летом 1917 года. Левый эсер Муравьёв затем устанавливал Советскую власть на Украине, командовал восточным фронтом против белых. Позднее поднял восстание в Поволжье против большевиков и был убит красными латышскими стрелками. Уже в ходе Первой мировой войны погибла основная часть профессионального довоенного офицерского корпуса. Его ряды пополнили гражданские интеллигенты – инженеры, студенты, педагоги, врачи. Это были люди скорее кадетских либеральных, чем монархических взглядов. По разным оценкам от 40 до 60% офицеров царской армии присоединились к красным.  Участие военных в восстаниях имеет глубокие исторические корни. Речь идет о переходе к революционному насилию кадровых офицеров российских вооруженных сил. Глава стрелецкого приказа, а затем инициатор бунта, князь Иван Хованский, это не только персонаж оперы, это вождь восставших военных, один из длинного ряда аналогичных примеров. В годы революции 1990-х гг. во главе восставшей Республики Ичкерия встали бывшие советские офицеры генерал-майор авиации Джохар Дудаев и полковник Аслан Масхадов. Оба в свое время были членами КПСС. Осенью 1993 г. с публичными призывами бомбить Кремль обращался к войскам бывший советский генерал-майор авиации Александр Руцкой. Он не был ни либералом, ни диссидентом. Он был избран вице-президентом РФ, а в сентябре 1993 г. провозглашен Верховным Советом и. о. президента. В 1993 г. в Москве, по формуле классика марксизма, "власть валялась на мостовой" и военные начальники, сохранившие контроль над какой-то частью армии, решили поддержать президента Ельцина, а не и. о. президента Руцкого. Точно так еще во времена Древней Руси вооруженная дружина решала, кого посадить на великокняжеский стол в Киеве или во Владимире. Так в XVIII веке гвардейцы "выбирали" в Санкт-Петербурге главу Российской империи. По существу, та же коллизия повторилась в дни восстания декабристов в 1825 года. Хотя история и не имеет сослагательного наклонения, но в момент творения она может причудливо изменяться под влиянием субъективных факторов и случайных событий. Короткая историческая перспектива имеет варианты и только на длинной дистанции путь прокладывает себе историческая закономерность. Приход большевиков к власти в 1917 г. такой закономерностью не являлся. Представим себе, что в июле 1917 г. лидеры большевиков были бы физически уничтожены или вынуждены покинуть страну. Любое иное небольшевистское центральное правительство столкнулось бы с тем же выбором – либо пытаться подавить крестьянский бунт силой, либо согласиться с его результатами. Скорее всего, избежать гражданской войны не удалось бы. Без "красного террора" жертв было бы меньше, но крови пролилось бы много в любом случае. Тем не менее, рано или поздно факты уравнительного передела земли пришлось бы признать любой власти. Ожесточенность вооруженной борьбы в России была связана с захватом и переделом сельскохозяйственных земель, с одной стороны, и с национальными повстанческими движениями, с другой. Первый род гражданской войны разворачивался в центральных губерниях, второй – по окраинам. Бунт против центральной власти вооруженного народа был неизбежен. При любом ходе военных и революционных событий через десять лет после вступления России в Мировую войну, скажем в 1924 г. состояние страны характеризовалась бы следующими важнейшими чертами: Первое. Земельный вопрос, который был проклятием экономической, политической, интеллектуальной жизни на протяжении шести десятилетий после отмены крепостного права, решен в пользу крестьянской общины. Общинники конфисковали и поделили "по едокам" все сельскохозяйственные земли в европейской части страны. Хозяйства так называемых помещиков, уже давно не только и не столько дворян, а просто состоятельных горожан, сожжены. Так называемые кулаки, справные и работящие селяне, вынуждены вернуться в общины, или бежать в города. Второе. В России царит репрессивный политический режим. Выборы в Учредительное собрание или Государственную думу отложены до лучших времен. Реальная власть принадлежит военной диктатуре. Третье. От государства российского отпали многие национальные окраины. О приобретении территорий на Балканах, о Константинополе и проливах пришлось забыть. Четвертое. Все эти изменения произошли не в результате решений императора, Госдумы и не в ходе переговоров заинтересованных сторон. Это явилось итогом кровопролитной гражданской войны. Точнее серии вооруженных столкновений между ополченцами (бандформированиями), руководимыми полевыми командирами. При формировании более или менее устойчивых правительств в областях и регионах они поступали на службу к тем, кто мог обеспечить их снабжение и вооружение. Когда в Москве и Петрограде сложилось централизованное дееспособное руководство, оно создало из бывших повстанцев вооруженные силы и взяло бы под контроль обширные территории новой России. Таковы были бы общие итоги русской смуты в первых десятилетиях ХХ века. Во главе страны исторически оказались Ленин и Троцкий. Могли ее возглавить Савинков и Муравьёв, могли – Юденич, Корнилов, Колчак, Деникин, Гучков или иные политики. Наименее вероятным было бы восшествие на престол кого-либо из рода Романовых. Но и в этом случае реальная власть принадлежала бы военному диктатору в должности премьер-министра или главнокомандующего. Правительство России образца середины – конца 1917 г., скорее всего, сохранило бы революционную риторику. Начались бы репрессии под лозунгом защиты свободы от "германских агентов", "врагов народа", развернулась борьба с "контрреволюцией и анархией". Спасение Отечества требовало ужесточения методов правления. И оно бы началось в городах по всем направлениям: отмена выборов в "Учредилку", в армии отмена пресловутого приказа №1. Одновременно запасные полки выводятся из Петрограда и Москвы на Волгу и Урал для переформирования и привлекаются к трудовой повинности, скажем по ремонту путей сообщения. Пускай разбегаются по домам. Добровольческие части к лету 1917 г. уже начинали формироваться как милицейские местные дружины в городах, в целях поддержания порядка. Это приводило к произволу и насилию, но с уголовной стихией можно было совладать. В земства, губернское и городское управление станут возвращать бывших царских чиновников. Переход к демократии откладывается на будущее, после завершения войны с германцами. О риторике "непредрешенности" будущего государственного устройства России легко было забыть. Власть могло взять правительство под названием, например, Верховный военно-революционный комитет под председательством Верховного правителя России. Главное было бы запретить советы рабочих и солдатских депутатов. Можно было попытаться договориться с рабочими и соединить советы на заводах с военно-промышленными комитетами или профсоюзами, но из сферы политической власти советы были бы вытеснены. Уроки из прошлого Хозяйственная разруха, охватившая страну в годы Первой мировой войны, наряду с усталостью и разочарованием от череды военных поражений, создали предпосылки всеобщего требования смены власти. Сработали и широко распространенные в России идеи не защиты законных прав, а устранения некой моральной "неправды". Такой сугубо консервативный православный публицист как Василий Розанов писал накануне революции: "Иногда и “на законном основании"” – трясутся ноги, а в другой раз “против всех законов” – а в душе поют птички". Пренебрежительное отношение к законности и формальным процедурам объявлялось принципиальной позицией и "слева", и "справа". Характерно, что советское руководство на всех этапах развития страны давало однозначный ответ на вопрос: "Мы для закона или закон для нас?". Конечно же, правовая система СССР была последовательно выстроена на основе "революционной целесообразности", когда, закон был лишь инструментом, а не принципом жизни. Большинство самой образованной части российского общества состоит из людей "левых" убеждений. На протяжении последних ста пятидесяти лет, со времен Александра Герцена и Николая Чернышевского интеллигенция ищет справедливости для народа на путях передела собственности. Закономерно, что круг этих идей в России вызывает интерес во время любого снижения благосостояния, особенно после периода определенного роста доходов. В дореволюционной России общинную идеологию в качестве основы русской жизни поддерживали и признавали не только чудаки-толстовцы, но и почти все страты образованных российских сословий и классов. Консерваторы видели в общине вернейшую основу поддержки самодержавия, большинство революционеров – залог будущего социализма в России. Философы рассуждали о душе "народа-богоносца", стремящегося к коллективному быту, справедливости и равенству. Не случайно законы Петра Столыпина, направленные на ликвидацию общинного землевладения, правительство вынуждено было вводить через указы государя императора. У них не было шанса пройти через Госдуму в рамках парламентской процедуры. Поразительно, но думские либералы и левые требовали политических свобод и одновременно отвергали реальные меры модернизации аграрного сектора. Тем не менее, с начала реформ в 1906 г. и по состоянию на 1 января 1916  г. в землеустроительные комиссии поступили ходатайства о землеустройстве от 6,2 млн крестьян. Если учесть членов их семей, то это было массовое участие в реформе – в выходе из общин или в переселении в Сибирь. Но реализовали выход из общины чуть более 1/3 подавших заявку, не большинство крестьян. Наименьший отклик земельная реформа получила в нечерноземных губерниях, где и существовало реальное сельское перенаселение. Возможно, мужики не верили, что можно прокормиться лишь сельскохозяйственным трудом. Боялись потерять возможность "отходничества", т.е. работы в соседних городах. Где они работали зимой, после окончания сезона сельхозработ, где многие заводили вторые семьи. Крестьяне боялись также потерять некоторую поддержку общины в случае чрезвычайных обстоятельств, неурожая, смерти главы семьи, например. Российская власть также научилась вписываться в эту повестку дня. Конечно же "все животные равны, но некоторые равнее"! Но кто же, если не государственная власть всё отберет и переделит по совести? Именно для установления справедливости на протяжении веков сохраняется принцип – без разрешения властей ни у кого не может быть частной собственности. Меняется "табель о рангах", государство модифицируется, иерархия сословий сменяется иерархией номенклатуры, а бесконечный передел материальных благ не останавливается. В этом отношении сближение принципов советской государственности с государственностью самодержавной вполне закономерно. Проект коммунистического будущего был уничтожен вместе с крахом Советского Союза. Но и другой цивилизационный проект, – либеральная политическая демократия и рыночная экономика, – не оправдал надежды россиян. Не только рядовые граждане, но и элиты не верят сегодня в то, что эта модель применима в нашей стране. Более того, не верят, что она реально работает и за рубежом, даже в наиболее развитых странах. Скептическое отношение к идеалам Нового времени и Просвещения сегодня широко распространилось в мире. Однако российское общество успело разочароваться в плодах эпохи модерна даже до того, как в нашей стране была проведена реальная модернизация политической и экономической системы. В отличие от ориентации коммунистической идеологии на улучшение материальной жизни в будущем, в наши дни россияне желают добиваться благосостояния сегодня. Российские граждане настроены в большинстве своем консервативно. Но традиционные ценности они ищут скорее в советской модели, чем в дореволюционном прошлом. В обществе все время вспоминаются времена гарантированного и безбедного, как это кажется издалека, советского образа жизни. Каждый новый этап общественного развития приносит обострение интереса к истории своей страны. Интеллектуалы проводят как бы ревизию минувшего. Это происходит отнюдь не только по заказу правящего класса. Такова внутренняя потребность широкого круга неравнодушных людей. На первый план выдвигаются "уроки и примеры" истории, которые обладают наибольшей объясняющей силой для понимания хода событий. После революции неизбежен этап почти полного отрицания прошлого. Важно только будущее. Но затем потребность привязки к предшествующим реальностям возрастает. Так в ходе развития СССР постепенно "вспоминались" не только бунтари и народовольцы – террористы и революционеры. Вполне естественно интерес пробудился к ученым и писателям прошлого. К концу 1970-х гг. официальная история вновь заговорила о "царях и генералах". Приоритетным почитанием пользовались те, кто обеспечил территориальное расширение России. Писалось и говорилось, скажем, о победах Ивана IV в начале правления и умалчивалось о полностью проигранной им Ливонской войне в конце его.    Вместе с тем из прошлого можно извлечь немало значимого для сегодняшнего развития. Несколько раз в течение последних ста пятидесяти лет верховная власть в России (добровольно!) пыталась установить принцип неприкосновенности частной собственности, передаваемой по наследству. Реформаторы "сверху" и при жизни, и после смерти подвергаются проклятьям и поношениям со стороны общественности. Инициатора Великих реформ и отмены крепостного права императора Александра II объявляли виновником бедственного положения крестьянства. Премьер-министра Столыпина упоминали только в связи с применением смертной казни к революционерам. Земельную его реформу, которая только и могла спасти государство, проклинали за покушение на общинные скрепы народной жизни. Президента Ельцина на наших глазах стремятся обмазать грязью, вспоминая только его злоупотребление спиртным. Нас пытаются заставить забыть, как реально выглядела жизнь советского человека до ельцинских реформ, что и как нам приходилось "добывать", чтобы накормить своих детей в большом городе. Разумеется, реформаторы из среды верховной власти руководствовались конкретными экономическими и политическими интересами. Их попрекают за отсутствие приверженности "высоким идеалам". С моей точки зрения общественным интересам соответствует прямо противоположная расстановка приоритетов. Масштабные преобразования общества, такие как отмена крепостного права или переход к рыночной экономике, продвигали страну к модернизации всей общественной жизни. Вместе с тем наиболее профессионально подготовленная часть правящего класса (в XIX веке дворянства, в конце XX века ­– советской номенклатуры) успешно вписалась в новые правила игры. Главная задача модернизационных реформ состоит в том, чтобы заработали социальные лифты для людей, не имеющих привилегий от рождения. Замедление процессов обновления человеческого капитала – явный признак общественного застоя. Неизбывное насилие Модель "сельской революции" не потеряла актуальности и в настоящее время. Семь десятилетий после окончания Второй мировой войны принесли с собой многочисленные варианты национально-освободительных войн и революционных движений именно этого типа. Они включают в себя создание крестьянской революционной партизанской армии, способной вести многолетнюю гражданскую войну. Так называемая "арабская весна" и даже попытка создания "исламского государства" – это новый вариант старой антимодернизационной "сельской" революции. Ранее в Китае, Вьетнаме, Лаосе при поддержке Советского Союза коммунистам в ряде подобных "сельских" революций удалось возглавить вооруженную борьбу. Но список таких стран не слишком широк. Соперничающие друг с другом политические силы, – коммунистическая партия Мао Цзэдуна и партия Гоминьдан Чан Кайши в Китае, партия большевиков и партии левых и правых эсеров в России, – ставили задачи подчинить вооруженную массу своей воли. Победа в борьбе досталась тем, кто практиковал массовый террор и ничем не ограниченное насилие. Коммунисты победили. Однако история показала, что опора на антимодернизационные силы, компромиссы и союзы с консервативно настроенными сельскими жителями тормозят всякое развитие. Следствием этого является либо новая волна революционного движения, уже, как правило, "городской" революции, либо контролируемое реформирование застойной системы "сверху". "Сельская" революция и гражданская война на многие десятилетия предопределили пути развития общественной жизни в России. Окончательное смещение центра политической и экономической жизни в города происходило постепенно в период после окончания Великой Отечественной войны. Революционные события 1991-1993 гг. как бы подвели этому процессу итог. Политическая и экономическая система СССР была выстроена на основе и в развитие "сельской" революции рубежа 1910-х и 1920-х гг. и принудительной коллективизации на рубеже 1920-х и 1930-х годов. Эти события отбрасывают длинную тень на всю современную историю нашей страны. Период советского государственного строительства скорее тормозил, чем ускорял трансформацию "сельской революции", защищающей архаичные ценности, в движение по направлению рыночной модернизации и политической демократии. В то же время накопление индустриального потенциала и концентрация населения в городах происходили именно в эти годы. Одновременно сохранялась разнообразная социальная, экономическая, национальная многоукладность общества. Именно она послужила основой для распада СССР как единого государства. Но это была уже преимущественно "городская" революция, которая прошла под лозунгами демократии и рыночной экономики. Центральной задачей 1990-х гг. стало восстановление институтов рынка, искорененных в период коллективизации и индустриализации. Однако и по своей производственной структуре социалистическая экономика была антирыночной, огромное большинство советских предприятий оказалось неспособно к эффективной работе в условиях открытой экономики и конкуренции. Задача реформирования и институирования рыночной экономической среды до настоящего времени не решена в России в полном масштабе. Массовая гибель населения в ходе революционных сражений, государственного террора и военных действий породила волны демографических провалов, которые не могли быть преодолены ростом рождаемости. В советское время произошел демографический переворот, изменивший всю жизнь: вовлечение женщин в производство, переход к современной одно- двухдетной семье. Однако данный процесс охватил преимущественно европейское население с его культурными традициями светского внерелигиозного воспитания. Это также приводило к разобщению этносов и усугублению региональных различий. В данном контексте важнейшим наследием советской эпохи стало то универсальное значение, которое придавалось насилию как инструменту разрешения самых сложных вопросов наиболее примитивным, но дающим быстрый результат способом, что приравнивалось к высокой эффективности. Насилие и сегодня со всех сторон превозносится в качестве эффективного и быстрого метода достижения благого результата. Отсюда и попытки возрождения культа Иосифа Сталина, практиковавшего насилие в исторически самых крупных масштабах. Разумеется, это наследие большевистской традиции. Зачистку общества от чуждых классов, потенциальных национальных предателей и врагов народа начали еще в 1917 г. и вели до самой смерти Сталина. Массовый террор был затем приостановлен, но "насилие, как повивальная бабка истории", т.е. как инструмент прогресса и развития, по-прежнему пользовалось глубоким уважением. В России за сто лет изменилось, казалось бы, всё: дважды произошли смены социального и экономического устройства, трижды сменилась политическая организация государства. Однако на вопросы "кто виноват?" и "что делать?" всё время звучат схожие по сути ответы. Если изложить предлагаемые решения кратко, то на первый вопрос всегда предлагалось и предлагается два, казалось бы, противоположных, варианта ответа: либо во всем виноваты происки зарубежных держав и их агентов, либо ответственность лежит на правящем "режиме". Зато ответ на второй вопрос поражает своей однозначностью – с противниками надо расправляться решительно и не останавливаться перед прямым насилием. Это обосновывается либо "революционной целесообразностью", при взгляде со стороны оппозиции, либо требованиями "национальной безопасности", если в дискуссию вступают охранители-"государственники". Сегодня, как и сто лет назад, самые разные социальные слои готовы оправдывать насилие целесообразностью и достижением "высших целей". Отказ от пролития крови воспринимается как некое юродство и ведет к потере уважения, а для правительства – к потере государственной власти.  В мае 1917 г. первый состав Временного правительства ушел в отставку. В своей декларации оно подчеркивало: "Основою политического управления страной Временное правительство избрало не принуждение и насилие, но добровольное подчинение свободных граждан…Им не было пролито ни капли народной крови". Самый мягкий упрек современников тех событий, да и сегодняшних аналитиков в адрес отставников, – это “мягкотелость". А вот их оппоненты справа и слева проявляли твердость и довели Россию до многолетней гражданской войны и тоталитарного репрессивного режима.  Большевики объясняли жестокость своей системы требованиями форсированного построения коммунизма. Однако средства, использованные для достижения данной цели, разрушили саму эту цель. Люди перестали в нее верить. Сегодняшний мир привыкает жить без грандиозных проектов "светлого будущего". По крайней мере это стало фактом в XXI веке для европейской христианской цивилизации, к которой несомненно принадлежит Россия. Но парадоксальным образом россияне сохранили тягу к простым решениям всех проблем с помощью насилия. Левый популизм, вперемешку с жаждой мести и насилия, пользуется в нашей стране огромным спросом. Который раз многим из тех, кто пытается играть роль "властителей дум", наилучшим инструментом решения тяжелых социальных вопросов представляется расстрел "врагов" без судебной волокиты. Раздаются и сегодня, конечно, голоса разума. Многие пытаются напомнить, что если все страты российского общества, от чиновников до участников общественных протестов, не придут к пониманию важности диалога и необходимости компромиссов, то история рискует повернуться вновь, открыть путь для витка массового насилия и разрушения России. Давайте сопоставим это с мыслями Александра Солженицына, сформулированными еще в 2005 г.: "В нашем ограбленном состоянии для спасения я предложил бы национальную идею, которая изложена 250 лет тому назад елизаветинским придворным Иваном Петровичем Шуваловым. Он предложил Елизавете руководствоваться как главным законом – сбережением народа. Какая здесь мысль! Сбережение народа как главная задача". Государство в России давно присвоило себе монопольное право на насилие не для того, чтобы оградить каждого человека от агрессии и произвола, а напротив, в целях развязывания массового насилия якобы в виду высших соображений, во имя укрепления государства. А сильным в данной системе ценностей может считаться только то государство, которое способно напугать всех, как внутри своих границ, так и вне их. Это лживые ценности, которые всегда заводили нашу страну в исторические кровавые тупики. Поиск врагов опасен для жизни и благополучия не только тех, кого сегодня объявляют не лояльными власти, но для самой власти. *  *  * Российская революция 1917 г. и Октябрьская политическая революция того же года были не уникальными, а вполне закономерными явлениями. Новое время европейской цивилизации, начало которого традиционно отождествляется с последними десятилетиями XVIII века и Великой французской революцией, открыло эпоху модернизации социальной жизни. Вместе с тем оно должно характеризоваться революционными событиями не только по модели "городской" модернизационной революции, но и массовыми "сельскими" революционными восстаниями. Эти последние по сути своей были антимодернизационными. И то и другое революционное движение активно использовали в качестве популярных лозунгов идеи национального возрождения и самоопределения. Российская революция и гражданская война 1917-1920 гг. также являлись результатом слияния всех этих трех потоков революционного движения. Революция 1917 г. и развитие СССР в течение последующих десятилетий было как бы переходным периодом, по окончании которого модернизация вновь стала приоритетом. Историческим достижением явился переход в ходе революции 1991-1993 гг. от гигантской империи к многонациональному, но гораздо более компактному, единому по уровню развития и культуре государству. Сегодня, сто лет спустя после революций 1905 г. и 1917 г., мы идем путем модернизации. И все еще не достигли развитого демократического устройства на основе разделения властей. Начать это движение могли уже давно, сразу после окончания той очередной русской смуты. Это, возможно, спасло бы от гибели миллионы наших соотечественников, помогло сосредоточить ресурсы на сбережении народа, а не растрачивать их на погоню за химерами коммунизма. В век постоянных инноваций не только производственного, но и человеческого капитала политическая, экономическая и социальная конструкция Советского Союза оказалась неконкурентоспособной. Таким образом, революционная эпоха, открытая в России в 1917 г., завершилась новой революцией в 1991-1993 годы. Она носила преимущественно "городской" характер, но и лозунги национального освобождения играли значительную роль. Современная Российская Федерация является не только с юридической точки зрения правопреемницей Советского Союза, но и наследницей ряда и экономических, и демографических, и культурологических процессов, берущих начало в советских годах. Для многих российских интеллектуалов достижение конкретного результата якобы менее важно, чем отсутствие благородного порыва. Но беда как раз заключается в бесконечных спекуляциях по поводу святости страдания во имя светлого будущего. Модернизация же сводится исключительно к обновлению вооруженных сил и военной промышленности. Это и провозглашается в качестве самой благородной общественной задачи. Советская эпоха оставила после себя не только память о героическом и трагическом времени, но и психологически и социально укоренившиеся общественные институты и традиции. Модернизационный проект 1990-х гг. совмещал и задачу преодоления "советскости", и являлся ее развитием. Решение этих задач стоит на повестке дня и спустя двадцать пять лет после последней революции в России. http://www.globalaffairs.ru/number/Vek-volkodav-19104 Век-волкодав Sat, 28 Oct 2017 13:48:00 +0300 В преддверии даты "семнадцатый год" многие вспоминали магию чисел и предвкушали какое-то метафизическое эхо событий столетней давности. К счастью, катаклизмов того рода не случилось, однако круглая годовщина заставила обсуждать не только историю, но и современность. Тем более что масштаб сегодняшних социально-политических перемен многие сопоставляют с тем, что привел к кардинальным сдвигам в первые десятилетия ХХ века. Наши авторы не могли обойти тему своим вниманием. Сергей Дубинин рассматривает революцию 1917 г. как логичную веху международного и национального развития нескольких веков – звено между прошлым и будущим. При всей русской специфике этот общественно-политический сдвиг вполне вписывался в мировой контекст. В целом, автор полагает, что при любом исходе драматических коллизий 1917-1922 гг. траектория развития страны принципиально не отличалась бы от фактической. С этим согласен Доминик Ливен – в том, что касается сущности политического строя. Но он делает важную оговорку – сумей Россия удержаться в Антанте и войди она в число держав-победительниц Первой мировой войны, многих катастроф минувшего века удалось бы избежать. Юрий Слёзкин, напротив, не считает сценарий того времени неизбежным, сложись обстоятельства иначе, развитие могло свернуть на другую дорогу. Любителям погорячее – интервью с живым классиком неомарксизма Йоханом Гальтунгом. Для него революция продолжается, потому что с капитализмом до сих пор справиться не удалось. Но 87-летний норвежский коммунист не унывает. Виктор Сумский вспоминает такое понятие, как "мировой революционный процесс", который, как он уверен, не прекратится, несмотря не достижения контрреволюции. Революционная тема пронизывает весь номер. Дарья Казаринова приложила к кризису в Каталонии лекала "цветной революции", обнаружив множество совпадений, правда, без явного внешнего фактора. Дмитрий Тренин пытается разобраться с результатами самой громкой революции последнего времени – Евромайдана. В центре внимания – осознание необратимости перемен, хотя результат далек от того, к которому стремились. Александр Воронович и Дмитрий Ефременко рассматривают перемены в историческом самоописании Украины после 2014 года. А Алексей Миллер отвечает на вопрос, что украинские потрясения означали для "русского мира". Потрясения, многим напоминающие как раз эпоху примерно столетней давности. Мир пытается осмыслить грандиозные сдвиги, ставшие очевидными благодаря Дональду Трампу, но начавшиеся намного раньше. Эндрю Басевич предлагает цивилизовать американский национализм, обращаясь к истокам – времени, когда США вступали в Первую, а потом Вторую мировую войну, преодолевая изоляционистские инстинкты. Рассел Берман тоже уходит в историю – еще более давнюю. Он ищет корни нынешних хитросплетений западной политики в различии политических традиций Старого и Нового Света, Германии и Америки, которые тоже рождались из революционных вех – Реформации и войны за независимость. Дмитрий Шляпентох обращается к отдаленному следствию потрясений первых десятилетий ХХ века – эпохе постмодернизма в политике и к чему она привела. Александр Баунов разбирается, является ли современная Россия и ее лидер – бунтарями-революционерами, либо это определенная ирония исторического процесса. Кацусигэ Кобаяси доказывает, что обвинения Москвы в ревизионизме и разрушении либерального мирового порядка несправедливы, ибо этого порядка так и не сложилось. А Павел Салин моделирует следующее устройство мира на основе модной схемы блокчейна, что само по себе революционно. Наконец, отдельный раздел посвящен трем великим державам, отношения между которыми запутаны и многослойны – США, Китаю и России. В иные времена, те же сто лет назад, их соперничество уже привело бы к мировой войне, но пока действуют предохранители, главный из которых – ядерное оружие. Правда, оно есть не только у грандов, и казус Северной Кореи способен спровоцировать конфликт не только с ней, но и между "большими". Об этом – Константин Асмолов. Грэм Эллисон призывает избежать "ловушки Фукидида" во все более напряженных отношениях Вашингтона и Пекина – не поддаться логике военной эскалации. А Константин Худолей констатирует глубину кризиса между Россией и Соединенными Штатами, пытаясь разглядеть хоть какой-то свет впереди. Следующий наш номер – юбилейный. Журналу исполняется 15 лет, и мы оглянемся на пройденный путь, вспомним его наиболее интересные вехи. Не пропустите. http://www.globalaffairs.ru/number/Znat-chto-pravda-ne-odna-18936 "Знать, что правда не одна" Thu, 24 Aug 2017 15:20:00 +0300 Адамишин А.Л. В разные годы. Внешнеполитические очерки. – М.: Издательство "Весь Мир", 2016. – 448 с. + вкл. ил. ISBN 978-5-7777-0651-5 Воспоминания дипломатов, которые в своей профессиональной карьере были причастны к закулисной стороне международных событий, неизменно привлекают внимание. Всем интересно заглянуть за закрытые двери, где вершится судьба мировой политики, определяются ее направления. Зачастую, правда, обыватель остается разочарован. Вместо изощренной игры ума и состязания стратегических замыслов дипломатическая работа представляет собой тяжелую бюрократическую рутину, необходимость выбирать меньшее из зол, смесь не всегда оправданных амбиций, человеческого тщеславия, а порой, что греха таить, и глупости. Однако недостаток зрелищности не означает отсутствия интриги, и задача хорошего мемуариста – открыть читателю как раз это: как "из сора" рождается, не побоюсь громкого слова, мировая история. Анатолий Адамишин – активный участник отечественной внешней политики второй половины ХХ века, он обладает замечательным талантом представить ее интересным и понятным образом. "Преимущество мемуаров в том и состоит, что пишешь о событиях давних лет, опираясь на знания, накопленные всею жизнью. Важно лишь не подгонять прошлое под нынешние представления и, по Киплингу, веря своей правде, знать, что правда не одна", – пишет он во вступлении к своей книге, и это звучит крайне актуально именно сегодня (с.17). Все признают, что мир пребывает в состоянии беспорядка, и одна из основных причин тому – кризис международной политической коммуникации. Кажется, что все сейчас поступают ровно наоборот – прошлое активно перекраивается под текущие задачи, а право собеседника на собственную трактовку происходящего просто отрицается. Вместо трезвого признания, что "правда не одна", и это надо учитывать при принятии решений, все торопятся провозгласить, что ее нет вовсе. Понятие post-truth politics (политика после правды), обозначающее феномен, когда эмоции и интерпретации важнее фактов, стало общепринятым описанием текущего состояния умов. Книга Адамишина охватывает сорокалетний период. Повествование начинается в ранние 1960-е годы. Автор работал в советском посольстве в Риме и был свидетелем одного из наиболее интересных моментов в истории холодной войны – времени рефлексии после того, как две ядерные сверхдержавы чуть было не сошлись в последней схватке без победителей (Карибский кризис между СССР и США в 1962 г.). Как раз тогда противостоящие стороны окончательно поняли, что есть грань, которую нельзя переходить, а значит надо искать формы и способы сосуществования. Не партнерства в подлинном смысле слова, об этом тогда и речи не шло, а сосуществования, избегания непоправимого в условиях продолжения острейшего соперничества по всей "доске". К урокам того времени полезно вернуться теперь, когда взаимопонимание Москвы и Вашингтона на нуле, а способность "agree to disagree" ("согласиться о несогласии") так, чтобы не крушить мебель вокруг, на глазах утрачивается. Из череды эпизодов, которые описывает Анатолий Адамишин – иногда забавных, иногда поучительных, а временами удручающих – выстраивается дипломатическая история сверхдержавы в период нараставшего перенапряжения, попыток преодолеть его проявления, а потом краха и мучительного возрождения. Книга удобно структурирована – три главы отражают три эпохи, которые довелось переживать автору вместе со страной. "Как это делалось в годы…" Брежнева и Громыко, Горбачёва и Шеварднадзе, Ельцина и Козырева. Три очень разных периода складываются в единую картину. Картину во многом, как кажется в ретроспективе, безальтернативную, хотя дипломат не раз упоминает возможности, упущенные, на его взгляд, почти на каждом этапе. Анатолий Адамишин останавливается на наиболее важных вехах советской и российской внешней политики. Совещание по безопасности и сотрудничеству в Хельсинки. Война в Афганистане – от принятия решения, ставшего шоком для многих в МИДе до осознания необходимости выбираться из этой западни. Переговоры о ядерном паритете с Соединенными Штатами и стремление обуздать гонку вооружений. Попытки урегулировать запутанный конфликт на Юго-Западе Африки (гражданские войны с внешним вмешательством в Анголе и Мозамбике, последнее крупное региональное противостояние холодной войны). Перестройка и окончание противостояния (ну или, если угодно, его приостановка – сейчас скорее напрашивается такая характеристика). Упразднение Советского Союза и коллизии уже "однополярной" эры, главной из которых стала Югославия. Последнюю автор разбирает особенно подробно, справедливо считая этот кризис не только источником, но и моделью многого, происходившего потом. Читать все эти сюжеты увлекательно – Анатолий Адамишин сохраняет баланс между серьезной оценкой важнейших исторических реалий и легким, иногда ироничным стилем изложения. А рассыпанные по тексту культурные маркеры советской эпохи – мимолетные аллюзии и цитаты – прекрасно передают атмосферу. Множество интересных деталей, в том числе личностного характера, позволяют гораздо лучше понять контекст и подоплёку событий. Мне в воспоминаниях Анатолия Леонидовича показалась самой примечательной его способность вписать дипломатическую работу в канву всеобщего общественно-политического развития. Он не мистифицирует дипломатический цех и не стремится преувеличить его роль в истории человечества, но ни в коем случае и не принижает значение этой сферы деятельности. В центре повествования – люди с их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами, которые в конечном итоге и определяют происходящее. Особенно примечательно описание того, как работал МИД и вся государственная машина, частью которой он был, в советское время. Среди мифов, охотно тиражируемых сегодня, – представление о сверхдержавном Левиафане, который мы потеряли – пугающем, но целостном и несгибаемом. Адамишин показывает, что советский аппарат был многослойным, часто весьма противоречивым и колеблющимся "вместе с линией партии" субъектом, отнюдь не настолько могучими и решительным, как некоторые представляют сегодня. Автор дает емкие характеристики действующим лицам – всегда корректные, но не оставляющие сомнений в том, как он относится к тому или иному персонажу. Выделяется фигура Андрея Громыко, которая интересует Адамишина не только потому что он с ним работал, а сам Андрей Андреевич на протяжении десятилетий играл ключевую роль в советской политике, но и как крайне интересная личность. Человек сильный и незаурядный, выдающийся дипломат, он был порождением и ярким представителем системы. Принадлежность к касте, нежелание противоречить "высшей воле" вступали в противоречие с профессиональным подходом. И последний уступал. Так, во всяком случае, полагает автор. Не менее интересны характеры двух других министров, с которыми работал мемуарист – Эдуарда Шеварднадзе и Андрея Козырева. Отдавая должное деловым качествам обоих, Адамишин оценивает их трезво и местами весьма критично, особенно первого постсоветского главу МИДа. Впрочем, стоит подчеркнуть еще раз, Анатолий Адамишин не помещает дипломатов в башню из слоновой кости: их работа – часть развития страны, важная, но не решающая. Автор мемуаров не скрывает собственных взглядов. Он убежден, что будущее России – в тесном взаимодействии с Западом, принадлежности к сообществу высокоразвитых государств. Поэтому посвящает заключительный раздел книги объяснению того, почему перестройка, окончание холодной войны были неизбежны и необходимы стране. Явно выражена поддержка Михаилу Горбачёву, кстати, Адамишин, вопреки распространенному ныне мнению, высоко отзывается от первом и последнем президенте СССР как о политике, умевшем добиваться своего. Эта оценка и времени, и фигуры, явно, вызовет немало обоснованных возражений. Однако важно, чтобы тот судьбоносный период стал предметом серьезной и глубокой дискуссии, а не поводом для пропагандистских штампов, как это, к сожалению, в основном происходит сегодня. К первому президенту России дипломат, напротив, относится без симпатии, хотя и признает объективные обстоятельства, благодаря которым он возглавил государство. Уверенность в правильности "западнического" пути России не мешает Анатолию Адамишину трезво и очень реалистично смотреть на политику Запада – и в советское, и особенно в постсоветское время. Иллюзий относительно того, в чем состояли интересы США и их союзников, у автора нет, униженное положение, в котором оказалась Россия после распада Советского Союза вызывает горечь. Адамишин не понаслышке знает, как жестко выкручивали Москве руки и как с ней не считали нужным всерьез считаться в период слабости 1990-х годов. "Если Ельцину давалась индульгенция на действия внутри России… то в международных делах он должен был “отрабатывать”. Здесь ни Буш-старший, ни сменивший его Клинтон, ни их госсекретарь особенно не церемонились" (с.231). Адамишин как и другие представители имперской, великодержавной школы отечественной дипломатии, конечно, не мог не испытывать глубокого разочарования тем, в каком положении оказалась страна после 1991 года. Здесь, наверное, кроется принципиальный вопрос, ответа на который так и не удалось найти за десятилетия, прошедшие после перестройки. Как сочетать современное развитие, требующее конструктивного, делового взаимодействия с наиболее продвинутыми странами мира, а это еще долго будет Запад, с проведением самостоятельной политики и отстаиванием национальных интересов? Как не превращать жесткую конкуренцию в неизбежную конфронтацию? И возможно ли это вообще? Просвещенный патриотизм, свободный от крайностей прозападного идеализма и самобытной реакционности, пока остается недостигнутой целью (на ту же тему см. статью Владимира Лукина в этом номере). Книга мемуаров Анатолия Адамишина "В разные годы. Внешнеполитические очерки" в очередной раз предлагает задуматься на эту тему. Тем более что окружающий мир последовательно лишает нас возможности полагаться на простые и понятные решения.