Россия в глобальной политике http://www.globalaffairs.ru/ Самое влиятельное российское периодическое информационно-аналитическое издание, посвященное вопросам международной политики, дипломатии, проблемам экономического и культурного межгосударственного взаимодействия. http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/number/Upravlenie-naukoi-19365 Управление наукой Wed, 14 Feb 2018 10:10:00 +0300 Управление научно-техническим прогрессом в аэрокосмическоий отрасли: иностранный опыт для России / М.С. Барабанов, Т.И. Борисов, С.А. Денисенцев, Н.А. Ломов, М.Ю. Шеповаленко; под ред. Б.С. Але?шина, А.В. Дутова, С.Л. Черныше?ва. — М.: Центр анализа стратегии? и технологии?, 2017. — 216 с. ISBN 978-5-9909882-1-7 Тираж 1000 экз. Из печати вышла новая книга Центра анализа стратегий и технологий – "Управление научно-техническим прогрессом в аэрокосмической отрасли: иностранный опыт для России". Формат необычен – авторы взялись за чрезвычайно сложную тему организации авиационной науки в западных странах, но постарались изложить предмет максимально доступным широкому кругу читателей языком в небольшой по объему книге. Этот стиль уже был опробован в предыдущих изданиях Центра АСТ: "Радиоэлектронная борьба. От экспериментов прошлого до решающего фронта будущего", "Танки августа", посвященной конфликту в Южной Осетии (вышла в 2010 г.), изданной в 2015 г. в США книге "Brothers Armed: Military Aspects of the Crisis in Ukraine" и недавней "Сирийский рубеж" (рецензия Дмитрия Тренина на это исследование опубликована в №3, 2017 г.). Выбранный формат позволяет сделать вроде бы узкоспециальную тему интересной и доступной даже неспециалистам, а относительно небольшой объем книги – сэкономить время читателя. Почему выбранная тема актуальна в современных российских условиях? Прикладная авиационная наука отвечает за воспроизводство научно-технического задела, на который опирается уже непосредственно конструкторская деятельность и проектирование новых самолетов. В свое время прикладная советская авиационная наука могла задавать мировой уровень авиастроения благодаря стройной системе организации: под крылом Министерства авиационной промышленности была создана система мощных институтов, таких как Центральный аэрогидродинамический институт имени Н.Е. Жуковского (ЦАГИ), Всесоюзный научно-исследовательским институт авиационных материалов (ВИАМ), Центральный институт авиационного моторостроения (ЦИАМ). Однако в постсоветские годы после ликвидации Минавиапрома СССР исчез управляющий центр, и институты остались предоставлены сами себе. В условиях резкого сокращения оборонных расходов и финансирования прикладных авиационных исследований и разработок все НИИ были вынуждены выживать не только без единого координационного центра, но и в отсутствие системной политики развития авиапрома, платежеспособных заказчиков. Сходные проблемы возникали и у авиационной науки многих европейских стран. Скажем, после Второй мировой войны Франция и ФРГ также остались с несколькими разрозненными (а в немецком случае – разоренными) исследовательскими центрами и институтами. Старейшие авиационные школы двух стран оказались в роли догоняющих, столкнулись с необходимостью ликвидировать технологический разрыв перед мощнейшей американской и набравшей силы советской авиационной промышленностью и наукой. Европейцы нашли выход в виде консолидации усилий и создании национальных исследовательских центров. Такой же рецепт – объединение усилий и создание национального исследовательского центра по образу и подобию аналогичных авиационных научно-исследовательских центров крупных европейских стран – мог помочь и постсоветской России сохранить кадры и компетенции в условиях крайне ограниченного финансирования. Однако при общности концепции у каждой западной авиационной державы был собственный путь. Книга состоит из нескольких глав, каждая из которых посвящена соответствующей авиационной державе, точнее – ее национальному опыту организации научно-исследовательской работы в авиации и управлению созданными институтами. Это США, Великобритания, Франция, Германия, Италия, Испания, Нидерланды и Швеция. Соединенные Штаты, родоначальники самолетостроения, несомненно, остаются ведущей авиационной державой мира. Американская система прикладной науки включает государственные институты, такие как НАСА и Национальный научный фонд, исследовательские лаборатории ВВС США, исследовательские центры крупных частных корпораций аэрокосмической промышленности, так и университеты. Последние, например Университет Пердью, Массачусетский или Калифорнийский технологический университеты, зачастую располагают сопоставимым с правительственными лабораториями и центрами оснащением и научным потенциалом. Близка к американской концепции британская модель – с поправкой на существенно меньшие объемы финансирования и масштабы деятельности. Однако авторы книги отмечают, что англосаксонские модели с большой ролью университетской науки, частного финансирования и меценатства в научной деятельности не вполне подходят России с ее госкапитализмом и патерналистским мышлением граждан. Чтобы американская модель заработала в нашей стране, необходимы не только огромные инвестиции (по сути, создание университетской науки, широкая приватизация компаний авиапрома с непредсказуемым результатом), но и слом этатистского менталитета, что уж точно далеко выходит за рамки задачи модернизации системы авиационной науки. Поэтому намного больший интерес представляет опыт континентальной Европы, прежде всего Франции и Германии. До середины ХХ века авиационная наука там задавала мировой уровень. Совсем не случайно многие ставшие интернациональными авиационные термины – фюзеляж, лонжерон, элерон, шасси – имеют французское происхождение. Не случайно германская авиация первой шагнула в реактивную эру. Однако после войны обе отрасли столкнулись с одинаковыми проблемами: безденежье, отсутствие госзаказов и даже внятной государственной политики развития авиационной отрасли, годы деградации институтов, отъезд специалистов за рубеж (главным образом, в Америку) – совсем как в постсоветской России. А ведь для сохранения конкурентоспособности европейской авиационной науке необходимо было успешно конкурировать с американскими визави, не пострадавшими от войны, а, наоборот, выросшими на военных заказах. В таких условиях немцы и французы (а также итальянцы и испанцы) пошли по пути консолидации и создания государственных авиационных исследовательских центров. Во Франции – Национальное бюро аэрокосмических исследований ONERA, в Германии – Немецкий центр авиации и космонавтики DLR, в Италии – Итальянский центр аэрокосмических исследований, в Испании – Национальный институт аэрокосмической техники Испании "Эстебан Террадас". Примеры подробно рассмотрены в книге – логика принятия решения о создании центра, его правовой статус, структура, система финансирования, кем и как принимается решение о направлении исследований, как контролируются их результаты. А также, разумеется, история функционирования и достижений – реактивный "Конкорд", лайнеры Airbus, вертолеты Eurocopter (ныне Airbus Helicopters), существенное повышение безопасности полетов, системы управления воздушным движением и огромное количество спин-оффов, побочных прикладных решений, вроде тефлонового покрытия сковородок. Эти достижения были бы невозможны без государственного участия и консолидации авиационной науки. Без этих усилий потрепанная Второй мировой войной европейская авиационная наука и промышленность неизбежно проиграли бы американцам конкурентную борьбу. Большой интерес представляет приведенный в соответствующих главах краткий обзор основных направлений исследований, которыми в настоящий момент заняты национальные центры. Разработка нового поколения материалов для аэрокосмической отрасли, умных дронов с системами адаптивного управления, передовой фотоники и оптоэлектроники для авиации, освоение турбулентности, применение распределенных баз данных в управлении авиатранспортными потоками и многое другое – в книге обозначен передний край современной авиационной науки, будущее самолето- и вертолетостроения, воздушного транспорта. В заключительной части говорится о практическом воплощении изучения западного опыта – создании российского национального авиационного исследовательского центра. Как известно, в ноябре 2014 г. президент России подписал федеральный закон "О Национальном исследовательском центре Институт имени Н.Е. Жуковского". Авторы отмечают, что при создании НИЦ "Институт имени Н.Е. Жуковского" российское руководство опиралось на зарубежный опыт: прежде всего французский и германский. Так же, как и НИЦ "Институт имени Н.Е. Жуковского" ONERA и DLR являются головными национальными организациями, ведающими вопросами фундаментальных и прикладных научных исследований в области авиации и космонавтики. Во Франции и Германии создание этих структур позволило не только сохранить национальную авиационную науку, но и вывести ее на новый уровень за счет консолидации, оптимизации управления при относительно небольших государственных инвестициях. Авторы выражают надежду, что создание отечественного аналога позволит и российской авиационной науке восстановить свои позиции и стать прочной научной опорой российского авиастроения. http://www.globalaffairs.ru/number/Sderzhivanie-kiberatak-19364 Сдерживание кибератак Wed, 14 Feb 2018 09:36:00 +0300 The Cybersecurity Dilemma: Hacking, Trust, and Fear Between Nations. By Ben Buchanan. Oxford University Press, 2017, 304 стр. Cyberspace in Peace and War. By Martin C. Libicki. Naval Institute Press, 2016, 496 стр. Во время подготовки к президентским выборам в США 2016 г. хакеры атаковали ряд видных политических организаций обеих партий, включая Национальный комитет Демократической партии (НКД); хакерам также удалось украсть целую пачку документов, связанных с президентской кампанией Хилари Клинтон. В их руки попала частная переписка, включая переписку Дебби Вассерман Шульц, председателя НКД, а также Джона Подесты, руководителя кампании Клинтон. В некоторых письмах обсуждались щекотливые вопросы, такие как сбор средств для Фонда Клинтон, или высказывалась мысль, что высокопоставленные функционеры НКД стремятся помочь Клинтон в ее внутрипартийной кампании против сенатора Берни Сандерса от штата Вермонт. Когда приблизилась президентская кампания, ряд сайтов, в том числе WikiLeaks, начали публикацию украденной почты, что подлило масло в огонь теорий заговоров с участием Клинтон на правом фланге и вызвало гнев среди сторонников Сандерса. Дональд Трамп, кандидат-республиканец, ухватился за утечки, чтобы нападать на соперницу: "Обожаю WikiLeaks!" – заявил он на митинге в октябре. Тем временем в лагере демократов все дошло до точки кипения, поскольку стали поступать сообщения, что хакеры связаны с российским военным и разведывательным ведомствами.  Эти слухи были официально подтверждены в начале октября, когда Управление директора национальной разведки (УДНР) и Департамент внутренней безопасности издали совместное заявление, утверждавшее, что за хакерской атакой стояло правительство России, целью которого было вмешательство в выборы. В январе УДНР выпустило рассекреченный доклад, в котором еще более определенно говорилось, что взлом был частью попыток России "подорвать либеральный демократический порядок во главе с США", посеять хаос и разрушить веру в демократический процесс. "Не следует поднимать шум по этому поводу: русские вмешивались в наши выборы", – заявил Джеймс Коми, бывший директор ФБР, выступая перед Конгрессом в июне. До этого Коми выступил с предупреждением в отношении русских: "Они вернутся в 2020 году. Они могут вернуться в 2018 г., и один из уроков, извлеченных ими, состоит в том, что они добились успеха, потому что посеяли хаос, раскол и разногласия в нашем обществе". Одна из причин успеха Москвы в том, что Вашингтон не сумел разработать стратегию сдерживания кибератак или дать достаточно решительный ответ после их выявления. Перед лицом искусных и согласованных действий по подрыву интересов США Вашингтон не придумал ничего лучше, как ввести дополнительные и преимущественно символические санкции, а также ударить противника по руке в дипломатическом смысле. Ничего не изменилось и после беспрецедентного вмешательства в президентские выборы. Попросту говоря, США не сумели сдержать Россию; вместо этого Россия удержала США от серьезных мер возмездия.  В двух недавно изданных книгах объясняется переплетение чрезвычайно сложных вопросов и интересов. В книге "Дилемма кибербезопасности" Бена Бьюкенана – специалиста по кибербезопасности из Белферовского центра факультета госуправления имени Кеннеди в Гарварде – описываются структурные вызовы, уникальные для взаимодействия между государствами в киберпространстве. В книге "Киберпространство в мирное и военное время" экономист и специалист по безопасности Мартин Либики авторитетно и детально описывает операционные и стратегические соображения стран в киберпространстве. Эти две книги вносят дополнительные нюансы в дебаты о цифровых конфликтах и одновременно противостоят искушению расценивать их как действия, аналогичные ядерным конфликтам или войнам с применением обычных вооружений. Вместе они помогают объяснить, почему США не смогли надлежащим образом защитить себя от киберугроз. Хотя эти авторы не разбирают подробно хакерские атаки, нацеленные на избирательную кампанию 2016 г., они трезво анализируют реакцию США на спонсируемые государствами хакерские атаки, имевшие место до этого, и предлагают аналитические схемы, помогающие политикам продумать задачу недопущения цифровых атак в будущем. С прицелом на будущее Соединенным Штатам необходимо четко определить, что является неприемлемым поведением в киберпространстве и утвердить более широкий спектр мер возмездия, чтобы сдерживать атаки, которые, конечно же, будут становиться более жесткими и быстрыми, чем когда-либо раньше.   Условия взаимодействия Бьюкенан и Либики согласны с тем, что сдерживание, в основном, сводится к доведению до сведения другой стороны четкого сигнала или способности провести четкую границу и описать последствия ее нарушения. Либики формулирует суть сдерживания следующим образом: "если вы сделаете это, будет сделано то-то и то-то". Способность отправить четкий сигнал требует четырех вещей: атрибуция события (государство должно уметь определить мишень ответных действий), пороги (государство должно последовательно отличать действия, заслуживающие возмездия, от тех, которые не требуют отмщения), правдоподобие (другие страны должны верить в волю и желание страны осуществить акт возмездия) и возможности (государство должно быть способно резко отреагировать на акт агрессии). Каждый из этих компонентов на порядок сложнее в киберпространстве, нежели в обычной обстановке. Прежде всего, кибератаки трудно обнаружить. Как отмечает Бьюкенан, хакеры могут легко вторгаться в сеть, не привлекая внимания. Даже когда атака выявляется, трудно с уверенностью приписать ее какому-либо одному конкретному игроку. Хакер может быть государственным агентом или сотрудником, членом преступной организации, либо даже, как Трамп однажды грубовато выразился – "толстяк, не встающий с кровати и весящий 160-170 кг". И даже если власти выявят преступника, им необходимо определить, перешла ли данная кибератака порог возмездия и заслуживает ли она ответных действий. В обычных условиях подобные решения могут быть приняты в случае физического перемещения войск, прогресса на пути приобретения ядерного оружия или наращивания военной группировки. Но странам еще только предстоит договориться о цифровых эквивалентах подобных недружественных действий. Государство также должно просигнализировать о своей воле и способности ответить на агрессивные действия, не выдавая слишком много информации о том, как оно это сделает, чтобы агрессор не смог заранее подготовиться. Кибервозможности зависят от сохранения информационной асимметрии. Сохранение тайны и эффект неожиданности имеют большое значение, потому что киберзащита может полностью блокировать конкретные методы вторжения, в отличие от обычных оборонительных средств, которые не всегда могут предотвратить действия более могущественного государства. Когда сдерживание не дает результата За прошедшее десятилетие Вашингтон обрел достаточный опыт в решении этих стратегических дилемм, поскольку сталкивался с эскалацией киберугроз со стороны самых разных противников. Соединенные Штаты вполне могли бы сдерживать наиболее опасные атаки; в конце концов, они еще не сталкивались с кибератаками, представляющими прямую угрозу для жизни людей. Как это часто происходит в случае сдерживания, успех невидим, а провал становится достоянием гласности. Однако две громкие неудачи – хакерская атака на компанию Sony Pictures в 2014 г., приписанная Северной Корее, а также кибератака 2015 г. против Управления кадровой службы США (УКС), приписываемая Китаю, – вскрыли существенные слабости и недостатки в политике сдерживания. В 2009 года президент Барак Обама объявил о новой стратегии по отведению угроз со стороны все более агрессивных игроков в киберпространстве. "Теперь понятно, что эта киберугроза – один из самых серьезных экономических вызовов и проблем в области национальной безопасности, с которыми мы сталкиваемся как нация, – заявил он. – Понятно также, что мы не подготовлены должным образом". Администрация Обамы предприняла ряд шагов по укреплению кибербезопасности, таких как оптимизация каналов реагирования и обмен разведданными, повышение уровня безопасности государственных сетей и формулировка более явных порогов для нанесения ударов возмездия. Однако непрекращающиеся цифровые атаки протестировали новую политику на предмет ее комплексности и выявили существенные стратегические изъяны. В ноябре 2014 г. группа, спонсируемая Северной Кореей и называющая себя "Стражи мира", взломала компьютерные сети компании Sony Pictures, украв щекотливую личную информацию и копии невыпущенных фильмов. Хакеры попытались шантажировать Sony, требуя, чтобы студия отказалась от своих планов выпустить комедию с критикой верховного лидера Северной Кореи Ким Чен Ына. Раскрытие личных почтовых адресов руководителей студии дорого обошлось им и поставило их в неловкое положение. По оценке одного из руководителей Sony, урон составил 35 миллионов долларов. Однако правительство публично не обвинило Северную Корею, пока "Стражи мира" не начали угрожать реальными терактами против кинотеатров, если фильм выйдет на экраны. Поначалу Sony капитулировала, но после широкой общественной критики, в том числе со стороны Обамы, компания изменила решение и выпустила фильм в ограниченный прокат. Департамент внутренней безопасности настаивал на том, что реальной угрозы кинотеатрам не существует, и показ фильма прошел без инцидентов. В январе 2015 г. правительство США объявило о новых санкциях против государственных ведомств и официальных лиц Северной Кореи в ответ на хакерскую атаку. Однако эта спонтанная реакция продемонстрировала, что Вашингтону трудно определить порог нанесенного ущерба для акции возмездия. Эпизод с компанией Sony выявил три явных недостатка политики киберсдерживания, проводимой США. Во-первых, все время существовала некоторая двусмысленность во вмешательстве государственной власти, совершающей возмездие за атаки на частную информационную инфраструктуру. Во-вторых, государство и частная индустрия не могли согласовать единый ответ на угрозы. Наконец, пресса жаждала сообщить о содержании похищенных почтовых сообщений, хотя они увидели свет в результате агрессивных действий иностранного игрока, и гораздо больше внимания уделяли часто легкомысленному или непристойному содержанию почтовых сообщений, нежели мотивам хакерской атаки. Поскольку киностудия не подпадала под определение критически важной инфраструктуры, Вашингтон не сразу признал более широкие последствия атаки и необходимость государственной реакции. Проведение "красной черты", указавшей на недопустимость взлома государственных сетей, не смогло сдержать последующие нападения на частные сети. Похоже, что официальные лица не предвидели атаки на ключевые ценности страны – в данном случае, на свободу речи и самовыражения – в качестве потенциального спускового крючка для возмездия. И тот факт, что государство прибегло к каким-то действиям лишь после того, как до сведения Северной Кореи и других противников были доведены физические угрозы, показал, что Вашингтон не считал саму кибератаку достаточным основанием для возмездия. Но даже атаки на государственные сети не повлекли за собой решительного ответа, и это еще больше подорвало доверие к США. В июне 2015 г. администрация Обамы сообщила, что хакеры украли целый блок данных с серверов УКС, где хранится огромный объем личной информации деликатного свойства о сотрудниках государственного ведомства. Директор национальной разведки Джеймс Клэппер сказал, что главным подозреваемым в совершении этой атаки является Китай. Но, несмотря на явное указание виновного и тот факт, что кража этой информации перешла одну из линий, проведенных администрацией Обамы, за этим не последовало никакой видимой реакции (хотя Китай арестовал нескольких человек, которых считал виновными). Клэппер, пусть и неохотно, даже выразил свое восхищение хакерами: "Приходится отдать должное китайцам, которые блестяще провели эту операцию", – сказал он, признав, что подобные атаки будут продолжаться до тех пор, пока Соединенные Штаты не укрепят безопасность сетей и не начнут проводить более основательную политику сдерживания противников. Однако обновленная политика киберсдерживания администрации Обамы, утвержденная в виде закона в декабре 2015 г., не устранила те слабости, которые были вскрыты в ходе атак против Sony и УКС. Даже после таких видимых неудач в области сдерживания администрация Обамы продолжала узко определять пороги для операций возмездия в киберпространстве, сосредоточив внимание на угрозах человеческой жизни, критически важной инфраструктуре, экономической безопасности, а также военному командованию. И это явно не осталось без внимания России.  Из России с любовью Русские давно занимаются провокациями в киберпространстве: их мишенью нередко становятся выборы в стратегически важных соседних странах. Например, в 2014 г. группа, известная как "КиберБеркут", пользующаяся поддержкой России, вмешалась в президентские выборы на Украине. Группа временно вывела из строя украинскую систему подсчета голосов, запустила вредоносную программу, сообщившую о победе кандидата от ультранационалистов на государственных сайтах, а также предприняла кибератаку, из которой окончательный подсчет голосов задержался на несколько часов. В конечном итоге попытки срыва выборов были своевременно обнаружены и не повлияли на их исход. С учетом такого послужного списка, нет ничего удивительного в попытках России вмешаться в выборы 2016 г. в США. Мишенью русских, как и чуть раньше северокорейцев, стали негосударственные сети. Похоже, что Кремль отметил, что утечка почты руководителей Sony была воспринята как неловкая ситуация, но не как разновидность информационной войны. И в самом деле, поскольку сети Национального комитета Демократической партии (НКД) и Комитета по выборам в Конгресс Демократической партии США, взломанные русскими, не считались государственными системами или частью избирательной инфраструктуры, их взлом иностранной державой не вызвал достаточной тревоги в правительстве. Клэппер указал в мае 2016 г., что разведывательному сообществу известно о том, что мишенью хакера были президентские кампании, но оно исходило из того, что эти действия были частью обычного пассивного сбора разведывательной информации. Летом 2016 г. уже имелись убедительные доказательства участия России во взломе серверов и опубликовании переписки, украденной у НКД; однако правительство публично не обвиняло Россию в этих атаках вплоть до октября. В период вмешательства пресса считала обвинения в адрес России спекулятивными и не имеющими отношения к сути вопроса: как и в случае с утечкой почты руководителей Sony, СМИ сосредоточились преимущественно на содержании сообщений, не уделив должного внимания тому, что эта почта, возможно, была украдена и опубликована недружественной иностранной державой – в данном случае пытавшейся повлиять на выборы в Соединенных Штатах. Тот факт, что переписка была украдена втайне, создал впечатление, будто Клинтон было что скрывать по ходу предвыборной кампании. Информация, которой в противном случае никто не придал бы большого значения, стала главной новостью многих информационных изданий. Если бы правительство с самого начала решительно и конкретно указало на виновника, это переместило бы акценты на мотивы России. Когда администрация Обамы, в конце концов, отреагировала на хакерскую атаку русских, спусковым крючком стал не сам факт кражи или опубликования украденной переписки, а подозрение, что мишенью атаки стала инфраструктура выборов – опасность фактического искажения подсчета голосов – что было вскрыто выборными комиссиями штатов. Но даже публично обвинив Россию в атаке, Вашингтон продолжал уклончиво высказываться о возможных последствиях. К подобной риторике он прибегал и после хакерских атак на Sony и НКД: США ответят пропорционально; возможно, это будет невидимый ответ "в то время и в таком месте, которые они сами выберут". Дилемма кибербезопасности Хотя книга Бьюкенана увидела свет до выборов 2016 г., автор предлагает убедительное и прозорливое объяснение причин, по которым США не были готовы дать более решительный отпор: версию того, что политолог Джон Херц впервые обозначил в 1950-е гг. как "дилемма безопасности", применительно к киберпространству. Херц постулировал, что действия, предпринимаемые государствами по соображениям самообороны – например, увеличение расходов на оборону или концентрация войск на границе – часто воспринимаются другими государствами как угроза. В ответ они укрепляют собственную безопасность, что, в свою очередь, воспринимается как угроза третьими странами. Таким образом действия, нацеленные на оборону, непреднамеренно создают и подпитывают цикл эскалации. Но эти процедуры пока еще не распространились на киберпространство, где тесно переплетаются гражданские и государственные сети, и где часто трудно разграничить оборонительные и наступательные действия. Как объясняет Бьюкенан, государства иногда вторгаются в сети других стран в чисто оборонительных целях, но оценить намерения в киберпространстве зачастую намного труднее, чем судить об обычных военных маневрах. Когда государство не может распознать намерения, оно предполагает агрессию. Кроме того, Бьюкенан доказывает, что даже оборонительное вторжение в киберпространство может ослабить безопасность государства, становящегося мишенью, потому что создаются плацдармы или опорные пункты, которые впоследствии можно будет эксплуатировать для наступательных операций. Поэтому любое подобное действие несет в себе явную угрозу. При обычных вооруженных конфликтах, объясняет Бьюкенан, государства частично решают эту дилемму, пытаясь позаботиться о том, чтобы другие ошибочно не приняли их оборонительные действия за подготовку к наступательной операции. В результате государства научились точнее оценивать действия другой стороны и разработали ряд стандартов для понимания того, что считать стандартными мерами укрепления обороны. Острое осознание рисков эскалации удержало Вашингтон от ответа на кибератаки, равно как и то, что США больше зависят от информационных систем, чем их противники. Этим объясняется осторожность, граничащая с параличом. Но неспособность разработать действенную политику киберсдерживания повышает уязвимость США для противников, готовых пойти на риск. Неудача и последствия Обеспокоенность администрации Обамы относительно рисков возмездия в конечном итоге вылилась в ее полную беспомощность перед лицом вмешательства России в ход выборов. Согласно глубокому анализу, проведенному газетой The Washington Post, Белый дом рассматривал ответные меры, включая кибератаки на российскую инфраструктуру, экономические санкции, способные нанести реальный урон, а также опубликование информации, которая поставит российского президента Владимира Путина в неловкое положение. Некоторые официальные лица даже предлагали направить авианосцы к берегам Балтийского моря. Но администрация, в конечном итоге, избрала крайне умеренный вариант: введение экономических санкций против нескольких лиц, связанных с российской военной разведкой, изгнание 35 российских дипломатов из США, а также конфискацию двух российских объектов недвижимости в США, которые, как считал Вашингтон, Москва использовала для шпионажа. Согласно газете, администрация также одобрила тайную операцию по проникновению в российскую киберинфраструктуру, чтобы разместить в ней "кибероружие", которое можно будет использовать в будущем. Трамп, который, заняв президентский пост, не раз бросал тень сомнения на вмешательство русских в ход выборов, похоже, не склонен использовать эти инструменты. Более того, доклад правительства о российском вмешательстве не оправдал ожиданий: в нем лишь сообщалось о выводах разведывательного сообщества, но не приводилось убедительных доказательств, подкрепляющих эти выводы. Хотя защита источников и методов важна, документ не убедил скептиков, и публикация доклада дала обратный эффект. Последовавшая серия весьма конкретных утечек засекреченных сведений привела к раскрытию куда больших подробностей, но это не было официально подтвержденной информацией, а потому она была не столь убедительна. Внутриполитические факторы также способствовали немногословной реакции. Администрации Обамы крайне не хотелось, чтобы ее обвинили в неподобающем влиянии на выборы. Согласно The Washington Post, лидер республиканского большинства в Сенате Митч Макконнел, сенатор от штата Кентукки, сказал, обращаясь к администрации Обамы, что будет рассматривать любую попытку публично бросить вызов русским по поводу их вмешательства в ход выборов политически мотивированным шагом, тем самым исключив любую возможность единой двухпартийной позиции и реакции. Однако тонкости электоральной политики служат еще одной убедительной причиной установить более четкие дорожные правила, когда речь идет о кибератаках. Обнародовав нейтральные стандарты, будущие администрации смогут оградить себя от обвинений в защите узкопартийных интересов, если решат резко и решительно отреагировать на попытки иностранных игроков вмешиваться в американский политический процесс. Вне всякого сомнения, более резкая реакция сопряжена с большими рисками. Как пишет Либики, "вариант ничегонеделания не совсем уж сумасшедший". Иногда противник хочет добиться резкой реакции, поэтому отказ признавать атаку – тоже своеобразная реакция. Но Либики также отмечает, что, какой бы путь реагирования на кибератаку государство ни избрало, оно должно "быть убеждено в том, что своими действиями срывает стратегию нападающего, а также меняет его расчеты". В этом смысле американская стратегия киберсдерживания была провальной как в прошлом, так и в настоящем. Эта неудача уже повлияла на союзников США. В мае кандидат в президенты Франции Эммануэль Макрон стал очередной мишенью: его сервер был взломан, и его личная почта выложена в открытом доступе накануне выборов (он все равно победил). Хотя доказательства менее очевидны, чем в случае с Америкой, имеется широкий консенсус по поводу того, что это дело рук российских хакеров, поскольку Россия поддерживала соперницу Макрона – крайне правого кандидата-популиста Марин Ле Пен. Следующие шаги Чтобы избежать повторения фиаско 2016 г., США должны взять на вооружение новый курс, для которого характерна более высокая терпимость к стратегическим рискам. Для начала Вашингтону необходимо сформулировать более четкие линии. Киберстратегия администрации Обамы была двусмысленной в качестве тактики сдерживания. Она исходила из того, что отсутствие конкретики остановит другие страны, которые побоятся развертывать враждебные действия в киберпространстве, чтобы не перейти роковую черту. Однако опыт показал, что агрессивные недружественные страны считают эту зону двусмысленности зоной безнаказанности. Хотя проведение более четких линий сопряжено с риском активизации враждебных действий, не выходящих за "красную черту", сдерживание недружественных действий в этом пространстве – лучший исход, чем допущение безнаказанности более серьезных нарушений. Точно так же Соединенным Штатам нужно быть более последовательными и действовать на опережение, публично объявляя об инициаторах кибератак. Когда официальные лица не указывают пальцем на виновного, чтобы не раскрывать источники и методы, они тем самым позволяют врагам США все отрицать, сохраняя видимость правдоподобия. Разоблачение виновных и заявления, в которых возмездие недвусмысленно увязывается с соответствующими преступлениями – важные шаги к формированию и принятию норм поведения государств в киберпространстве. Наконец, Соединенным Штатам необходимо избавиться от страха стать инициаторами циклов эскалации. Более резкая реакция на хакерские атаки – ответные атаки и агрессивные санкции – несут в себе существенные риски, но Вашингтон больше не может полагаться на принцип ничегонеделания или делать очень мало. Политика киберсдерживания должна отражать реальность, согласно которой отсутствие реакции на атаку – это уже выбор с соответствующими неприятными последствиями. http://www.globalaffairs.ru/number/Upuschennaya-vozmozhnost-kak-gryaduschaya-neizbezhnost-19363 Упущенная возможность как грядущая неизбежность Tue, 13 Feb 2018 21:32:00 +0300 Rein Mullerson, Dawn of a New Order: Geopolitics and the Clash of Ideologies. I.B.Tauris & Co. Ltd: London, New York, 2017, i-ix; 277 pp., notes, index. ISBN 978-1-78453-972-6 Уже мало кто отрицает, что мир пребывает в состоянии беспорядка, сопоставимого с цивилизационным кризисом. Сложившиеся ранее экономические, культурные, правовые и иные социальные регуляторы перестают работать. Одной из причин происходящего называют кризис международной политической коммуникации, но проблема глубже, уверен автор книги "Начало (истоки) нового порядка: геополитика и столкновение идеологий" Рейн Мюллерсон. Авторский взгляд не замыкается в рамках одной дисциплины, а оценивает затрагиваемые события в широком социально-политическом и правовом ракурсах, охватывая политику, культуру, историю, идеологию, международное право. Жизненный и профессиональный путь автора проходит через несколько исторических эпох, многие страны, различные сферы деятельности. Выпускник МГУ, юрист-международник, доктор юридических наук и профессор, руководитель в 1980-е гг. отдела международного права Института государства и права АН СССР, советник команды первого и последнего президента СССР Михаила Горбачёва, первый заместитель министра иностранных дел Эстонии после выхода ее из состава СССР, член Комитета ООН по правам человека, советник ООН в Центральной Азии, профессор Лондонской  школы экономики и King’s College в Лондоне, по возвращении на родину руководитель, а затем профессор-исследователь юридической школы Таллинского университета, президент ‘Institute of International Law (l’Institut de Droit International)’. Лейтмотив книги, – мир переживает период ожесточенной борьбы между стремлением отстоять "однополярность", установившуюся после завершения эпохи социализма, и неизбежной тенденцией к многополярному миру с укреплением новых центров мировой силы и мощных государств (Россия, Китай, Индия и др.). Последние все больше влияют на мировой порядок, формирование векторов развития, создают новые центры мировой политики на фоне отчаянных попыток сохранить один центр и одну супердержаву. Сторонники последнего пути не признают многополярности и тянут назад в "однополярный век". Западные (и особенно американские) политики, как и эксперты, убеждены, что верный путь лишь один – либерально-демократический – и только они на "правильной стороне истории" (с. 2). Как результат – мир балансирует на грани двух противоположных и несопоставимых тенденций. Начальная глава "Геополитика и международное право сквозь призму идеологии" посвящена в большей степени изучению взаимоотношений этих трех феноменов. Одного международного права недостаточно для объективного познания и оценки глобализированной мировой реальности, поскольку оно часто используется как инструмент геополитики и идеологии (с. 22). На конкретных примерах вооруженных конфликтов, на основе материалов СМИ, политических исследований профессор Мюллерсон формулирует собственное видение современного сложного мира, скрепляя его интересными оценками, выводами и замечаниями. Так, демократия – сложное по своей сути явление, оно может обретать разные формы в зависимости от истории, культуры и ценностей конкретного общества, но может и не работать в определенных политических обстоятельствах вовсе. Подобно тому как Россия и США защищают выгодные им концепции геополитики – универсальный глобализм для Америки и суверенитет и многосторонность для России, есть и два совершенно разных идеологических видения – универсализация и расширение единообразия против мировой многополярности и суверенности (с. 25). В следующей главе "Процессы превращения мира в гомогенный и гетерогенный " автор логически продолжает предложенные рамки исследования. Речь в ней о создаваемой акторами (прежде всего политиками) субъективированной реальности, которую выдают за реальность объективированную (с. 64). Автор обращает внимание на иллюзорность неудавшихся попыток интегрировать Россию в проамериканский миропорядок: "Страны, такие как Россия, не могут быть интегрированы в международную систему на условиях, предписанных самопровозглашенным интегратором" (с. 70). Он даже акценирует свой пассаж, приведенный на с. 25, сравнивая западных либеральных демократов и марксистов: сторонники универсальной истории для человечества, будь то марксисты или либеральные демократы, склонны недооценивать различия, приобретенные во время путешествия из африканской деревни (с. 75-76). Стремление к однополярному миру, и в частности, реализации "американской мечты для всего мира", не становится слабее. Это происходит на фоне соперничающих процессов: мир в целом медленно и болезненно становится более и более однородным, тогда как большинство обществ (стран) все больше отличаются друг о друга. Преобладающая тенденция – усугубление различий. И политика этнической, религиозной, культурной или языковой гомогенизации неизбежно столкнется с доминирующей тенденцией (с. 79, 83). Вероятно, полагает Рейн Мюллерсон, Европе необходимы три глобальные стратегии. Прежде всего, подлинная интеграция мигрантов, которые уже есть и которые неизбежно прибудут туда; далее регулирование, контроль и сдерживание миграционных потоков путем установления внешнего контроля вдоль границ ЕС; наконец, реальные усилия по сокращению глобального неравенства, как и помощь в разрешении конфликтов, но без некомпетентного вмешательства в развивающийся мир. Полемизируя с американским философом Дэниелем Деннеттом, который среди священных для него ценностей поставил демократию на первое место перед жизнью, любовью и правдой, автор спрашивает: неужели демократия является столь уж вселенской и священной, в самом ли деле она имеет сущностную ценность, или эта ценность на самом деле инструментальна? В этом вопросе ключ к пониманию основной идеи Мюллерсона: нет абсолютной, единственной для всех "правды", многие общества веками жили без демократии, не стремятся к ней и теперь. И попытки насильно "привить" западные либеральные ценности в других регионах мира бесперспективны. Как и вся работа, глава изобилует фактическими данными и ссылками на исследования специалистов различных профилей. Чего не хватило, так это прояснения причин гомогенизации и ее экономических, цивилизационных и иных основ. Вопросу, занимающему умы многих "Запад против России или наоборот?" посвящена третья глава, предлагающая взвешенный подход к анализу информационного противостояния. Интересно замечание, что "языки не являются нейтральными. Язык несет в себе подсознательное мировоззрение" (с. 100). Это применимо и к международному праву. Автор перекидывает тем самым своеобразный мост, с помощью которого до западного читателя можно донести наивность и узость одно-языкового (чаще – англоязычного) представления о действительности. Информацией манипулируют везде, и одноязычие создает для такой манипуляции подготовленную среду. Весьма иллюстративен в этом отношении один из разделов "Русофобия как форма промывания мозгов". Автор выявляет причины, но делает это максимально отстраненно и объективно, и его нельзя заподозрить в особых "поддавках" России. Вашингтон и Москва придерживаются различных взглядов на будущее мирового порядка (однополярный против многополярного). Конфронтационный подход, основанный на идее либеральной экспансии и сдерживании тех, кто сопротивляется, продолжает доминировать на Западе. И поскольку Россия не склонна, по крайней мере в обозримом будущем, к либеральным изменениям, она не может быть включена в "Европейский концерт" и подвержена, таким образом, сдерживанию со стороны НАТО и ЕС. Такая альянсо-центристская, конфронтационная и трайбалистская позиция опасна, поскольку порождает непрерывные конфликты, а также и препятствия к сотрудничеству в сферах общей озабоченности. Существование и расширение НАТО – не только яд для отношений Запада и России, это делает намного более трудной, если не сказать невозможной, координацию в вопросах глобальной важности, таких как борьба с терроризмом. Двойственная политика Вашингтона – мир, управляемый из одного центра и его гомогенизация через усугубление различий отдельных обществ – контрпродуктивна. Многие общества не поддаются, а порой неспособны соответствовать единой общественной модели (с. 113, 118-120). Ни Россия, ни Китай не могут быть интегрированы в международную систему на условиях, определяемых и диктуемых западными альянсами и предписываемых из Вашингтона. Условия должны обговариваться, иначе серьезные конфликтные ситуации неизбежны. Пока же реальность такова, что если в 1961 г. Москва воздвигла Берлинскую стену в буквальном и фигуральном смыслах слова, то сейчас именно Вашингтон восстановил ее и подвинул на восток. В заключительной главе "Будущее международного права" Мюллерсон ставит диагноз: "Международное право во многом более политизированный феномен, чем национальные правовые системы". Он предлагает и "лечение": по крайней мере в сегодняшнем мире, а не в неких утопических представлениях международное право может быть основано на трех взаимосвязанных феноменах: многополярность, политическое равновесие и "концерт" сил (concert of powers) (с. 158, 161). Он очерчивает первые возможные шаги по консолидации нового многополярного сбалансированного миропорядка, исключающего какие-либо альянсы, основанного на нормах jus cogens и на реформированной ООН. Основа для эффективного международного права – многополярность – связующее звено авторской концепции и логическое продолжение его предыдущих рассуждений и утверждений. Прослеживается развитие одной из прежних книг Рейна Мюллерсона, опубликованной им во время работы в Лондоне.[1] Международное право, особенно в наиболее "чувствительных" областях (применение силы, самооборона, коллективная безопасность, гуманитарная интервенция, R2P) не работает, если диктуется из одного центра, что противоречит самой его координационной природе. Выступая как антиглобалист и противник супергосударств, автор анализирует причины – в большей степени геополитические – фрагментации и диверсификации международного права, обращает внимание на его конвергенционный эффект, но отмечает, что мир не готов, если вообще когда-то будет готов, к международной системе наподобие Европейского союза, соответственно, и к мировому праву, в какой-то мере похожему на европейское. Автор верно замечает, что международное право "полно неопределенности и двусмысленности". Но оно же является и утилитарной материей, в основе которой должны лежать базовые универсальные для всего человечества ценности независимо от политического устройства, религиозных догматов, культуры и т.д. Поэтому в главе не хватает конкретизации обозначенных выше трех авторских предложений о новом международном порядке. Работа Рейна Мюллерсона представляется убедительной попыткой откровенного разговора о политике и геополитике на языке международного права. Его сложно обвинить в ангажированности или субъективизме, потому книга и ценна тем, что успешно соперничает с "черной" пропагандой, обозначает тонкую грань между объективностью и субъективностью, информированием и пропагандой. В начале автор с некоторым разочарованием пишет о неоправдавшихся после холодной войны ожиданиях (в том числе его собственных) мира, в котором право, беспристрастно толкуемое и применяемое, будет иметь приоритет над политикой. Вместо этого право используется как средство гегемонистского доминирования либо наоборот, противостояния такому доминированию. В 1991 г., уверен Мюллерсон, Вашингтон имел наилучшую возможность в истории человечества приблизиться к миру без войн. Получилось наоборот: супердержава порождает противостоящие ей силы. Но неизбежен новый порядок – многополярный, основанный на балансе сил и "концерте" (согласованности) властей (государств). Он воспринял бы различия не только внутри стран (как принято в западных либеральных обществах), но также и между странами. И в этом смысле был бы более либеральным, чем тот, что возник в 1945 году. [1] Rein Mullerson, Ordering Anarchy. International Law in International Society. (Martinus Nijhoff Publishers, 2000). http://www.globalaffairs.ru/number/Stereotipam-vopreki-19362 Стереотипам вопреки Tue, 13 Feb 2018 21:19:00 +0300 Постсоветская история Северной Кореи представляет собой ценный социально-политический эксперимент. Ее изучение способно привести к важным выводам, касающимся экономики, промышленной политики и международных отношений. И в частности, опыт КНДР позволяет по-новому взглянуть на последние десятилетия холодной войны и обстоятельства гибели Советского Союза. Правильная же оценка нужна не для очередного витка болезненного исторического правдоискательства. Она необходима для понимания эффективности инструментов политики, использовавшихся участниками противоборства. Уже в 1992 г. утвердился тезис о победе США в холодной войне. Победе столь грандиозной, что у нее не могло не обнаружиться многих отцов. Эти люди написали книги, из которых возникли целые отрасли знания, посвященные изучению победоносных стратегий. А они оказали и продолжают оказывать влияние на американскую политику (и не только). Северная Корея: наперекор ожиданиям КНДР представляет собой химически чистый пример применения всех возможных стратегий холодной войны против, казалось бы, уязвимой цели – и столь же абсолютный пример их катастрофического провала. Среди социалистических государств, которым удалось пережить крах СССР, Северная Корея, с точки зрения экономики и внешней политики, находилась в наихудшем положении. В отличие от Китая и Вьетнама КНДР к моменту распада Советского Союза имела довольно сложную по структуре, энергоемкую и неконкурентоспособную экономику. Природные условия в сочетании с социалистическими методами в сельском хозяйстве означали, что страна не в состоянии себя прокормить. Она не обеспечивала себя энергоносителями. Предпринятые еще в 1980-е гг. попытки создать экспортно-ориентированные индустрию (легкую промышленность) не увенчались успехом. Экспорт военной техники постепенно рос, но не мог покрыть потребностей в иностранной валюте. Жесткая централизованная система управления экономикой представляла собой доведенную до абсурда советскую командно-административную модель. После крушения Советского Союза северокорейские руководители долгое время не спешили с реформами. С ограниченными и непоследовательными преобразованиями стали экспериментировать в 2000-е годы. Но лишь после прихода к власти Ким Чен Ына в конце 2011 г. начались относительно быстрые изменения. Северокорейские руководители не были сильны и в области идеологии и пропаганды, которая носила примитивный, зачастую анекдотический характер. А с определенного момента Пхеньян уже не мог полагаться на закрытость страны. Во время голода 1990-х гг. сотни тысяч жителей бежали в Китай. Многие из них потом вернулись назад. В 2000-е гг. из-за рубежа стали массово проникать дешевые DVD-проигрыватели, а вместе с ними – южнокорейский кинематограф и поп-культура. Многие десятки тысяч граждан КНДР работают за границей, и правительство поощряет экспорт рабочей силы. Сегодня северокорейцы имеют представление о жизни соседей по региону. Это не сказалось пока явным образом на стабильности режима. На протяжении всей истории Северная Корея не признается США, Японией и Южной Кореей, что само по себе делало невозможным развитие нормальных экономических отношений. После ядерных испытаний 2006 г. началась эскалация санкций. В результате нескольких волн ужесточения санкционного давления (наиболее серьезные – в 2009, 2013, 2016 гг.) КНДР отключена от мировой финансовой системы. Запрещен импорт и экспорт продукции военного назначения. Ограничены поставки основных видов сырья (уголь, морепродукты, цветные и редкоземельные металлы и т.п.). Тем не менее именно с 2006 г. наблюдается особенно быстрый рост северокорейской экономики и прогресс в военном производстве. Экономический подъем достигался  за счет принятия серии довольно очевидных решений по частичному демонтажу социалистических отношений в сельском хозяйстве, сфере услуг и промышленности, а также на основе целенаправленных инвестиций в восстановление инфраструктуры. Видимые негативные последствия санкций стали проявляться лишь к концу 2017 г., когда уровень давления стал приближаться к экономической блокаде. Находясь в полной изоляции, северокорейский ВПК показывает быстрый прогресс в создании новых типов ракетного оружия, и в ряде случаев разработки носят вполне оригинальный характер. Успехи не ограничиваются военной промышленностью. Северная Корея самостоятельно производит подвижной состав для железных дорог и метро, наземный городской транспорт, различные модели легковых и грузовых автомобилей. Изготавливаются сложные виды промышленного оборудования (например, станки с ЧПУ, лазерные 3D-сканеры), оборудование для тепловых и гидроэлектростанций. Санкции не помешали развернуть выпуск смартфонов и планшетных компьютеров с собственными ОС на основе Android и создать довольно развитую инфраструктуру собственного, отделенного от мира Интернета. В нем есть свои поисковики, магазины, соцсети, многопользовательские онлайн-игры и т.п. Немало стран, не находящихся под санкциями, пытаются проводить активную промышленную политику, но не производят ничего подобного. Несмотря на эти успехи, КНДР остается беднейшей страной Северо-Восточной Азии с низким уровнем жизни населения. Это не мешает властям удерживать ситуацию под контролем и чувствовать себя вполне уверенно. Уверенность отчасти поддерживается мощными службами безопасности, но это не единственное объяснение. В конце концов, Северная Корея пронизана коррупцией, в ней действует огромная теневая экономика. В такой ситуации система не смогла бы выживать исключительно на основе насилия. Она сохраняется и развивается благодаря заинтересованности в ее существовании значительной части населения. Эта заинтересованность – главное и единственное отличие сохранившихся коммунистических режимов от СССР и его восточноевропейских сателлитов, где такие режимы пережили молниеносный демонтаж. Верхи могут, низы хотят? Неустранимым конструктивным изъяном социализма советского образца является постепенная, но неизбежная утрата "верхними" 10–15% населения (а они и участвуют в принятии решений) интереса к сохранению социалистической системы. Уничтожив внутреннюю оппозицию, обеспечив внешнюю обороноспособность, закрепившись "наверху", социалистическая элита постепенно проникается ощущением собственной безопасности и осознает, что система действует против ее интересов. Ответственная работа, сопряженная с серьезными усилиями, рисками и стрессом, требующая высокого уровня образования, не получает адекватного вознаграждения. В рамках социалистической системы советского типа накопленный этими людьми огромный социальный капитал лишь в ничтожной мере может быть конвертирован в комфорт и потребление. Сопоставление собственного уровня жизни с уровнем жизни элиты других государств деморализует. Таким образом, демонтаж социалистической системы сверху становится неизбежен. Но в одних случаях он носит характер неуправляемого распада, а в других – поэтапной и планомерной корректировки с сохранением основ и принципиальной возможностью по крайней мере частичного поворота вспять. Cохранившиеся коммунистические режимы (будем называть их так, идейная мутация и ревизия многих установок очевидна практически во всех случаях, но и отказа от идеологической базы не происходит) во многом не похожи друг на друга, но все их отличает одно качество: осознание связи между выживанием политической системы, с одной стороны, и физической безопасностью и благополучием элиты, с другой. Все другие параметры, влияющие на устойчивость социалистической системы, имеют ничтожное значение. Управленческие ошибки в командно-административной экономике и отсутствие рыночных механизмов саморегулирования периодически приводят к жестоким кризисам. Но при наличии у авторитарного государства под социалистическими лозунгами воли к жизни оно способно довольно быстро справляться с этими кризисами, пользуясь такими преимуществами, как возможность быстро концентрировать ресурсы на приоритетных проектах и направлениях. КНДР – пример явной заинтересованности элиты в выживании социалистического по своему генезису государства. Частично это обусловлено крайне репрессивным характером, исторически присущим северокорейской модели. В стране сложилось довольно архаичное общество с обширными прослойками лиц, пораженных в правах или привилегированных по признаку классового происхождения и революционных заслуг предков, с масштабной пенитенциарной системой, широким применением смертной казни и к тому же пережившее массовый голод. Ситуация усугубляется внешним давлением. С точки зрения Южной Кореи, все северокорейские институты и органы преступны по своей природе и подлежат ликвидации. При гипотетическом поглощении Югом (по германской модели, например) не только высшие, но и средние и низшие эшелоны северокорейского партийно-государственного аппарата, офицерского корпуса спецслужб и армии ждет утрата социального статуса и поражение в правах, с высокой вероятностью – нищета, репрессии и стихийные расправы. Давление Соединенных Штатов, доказавших свою агрессивность на примере Ливии и Ирака, дополнительно мобилизует северокорейскую элиту и позволяет принимать необходимые решения по проведению реформ и перераспределению ресурсов. Схожие условия характерны и для других успешно трансформировавшихся коммунистических государств. Например, Китай в начале реформ оставался страной, только что пережившей кровавую культурную революцию, сопровождавшуюся голодом и массовыми репрессиями. Падение власти КПК с неизбежностью привело бы к масштабному насилию и расправам над представителями режима – такая опасность вполне осознавалась руководителями "второго поколения" во главе с Дэн Сяопином. Китайское решение проблемы устойчивости социалистической системы заключалось в запуске механизма поэтапных рыночных реформ, которые давали возможность для быстрого обогащения прежде всего старой элите и ее окружению. К настоящему времени ведущие позиции в китайском бизнесе принадлежат родственникам либо доверенным лицам представителей коммунистической номенклатуры. Элита в ходе реформ приобрела ясно выраженный династический характер, при этом собственность и власть часто объединяются в одной семье путем заключения тщательно спланированных браков. Разумеется, реформы и экономический рост привели к общему повышению благосостояния населения, но концентрация богатства в руках избранных впечатляет. По данным исследовательского доклада Hurun report, в 2016 г. Китай  обогнал США по числу долларовых миллиардеров (594 против 535), хотя две страны несравнимы по богатству и уровню развития. В Китае пока еще меньше миллионеров, чем в Соединенных Штатах (3,6 млн против 6,9 млн), но, возможно, это связано с трудностями идентификации, поскольку в КНР многие скрывают свои состояния. И в любом случае число миллионеров растет весьма высокими темпами. Государство сохраняет ведущие позиции в экономике. Данные китайской статистики о том, что на частный сектор приходится 60% ВВП, многие экономисты считают ненадежными. Китай завышает число частных предприятий, относя к ним так называемые "не полностью государственные компании", т.е. компании со смешанной формой собственности, где у государства менее 100% акций. Целью китайского государства является сохранение основ старой системы. Например, в докладе XIX съезду КПК председатель КНР, генсек ЦК КПК Си Цзиньпин заявил, что госпредприятия должны стать "больше и сильнее". Правительство рассматривает их как своего рода "национальных чемпионов", аккумулируя гигантские государственные ресурсы для поддержки международной экспансии. Большое внимание уделяется модернизации органов коммунистической партии и закреплению ее руководящей роли. Такими же характерными для социалистических государств методами мобилизации и концентрации ресурсов на ключевых направлениях под персональным контролем высшего руководства решаются и другие важнейшие задачи, например, связанные с ликвидацией технологического отставания от Запада. Противоположностью китайскому варианту трансформации социализма является его полный демонтаж, осуществленный в странах Восточной Европы. Он сопровождался более или менее полной распродажей госсобственности, проведением сверхлиберальной экономической политики, демонстративным разрывом с прошлым на уровне риторики и даже ограниченными репрессиями против некоторой части старой элиты, составлявшей ее обособленное меньшинство (например, сотрудники органов госбезопасности). При этом   большая часть прежней элиты смогла в полной мере использовать свой социальный капитал в новых условиях; она составляла основу политического класса до начала естественной смены поколений в 2010-е годы. Такие изменения стали возможными благодаря отсутствию страха старой верхушки перед расправой, небольшим размерам и относительно высокому уровню развития этих стран, поддержке, оказанной им Западом. Выбор в пользу постепенной трансформации социализма или его быстрого демонтажа определялся при этом не экономическими факторами, а исключительно интересами безопасности и благосостояния тех самых 10–15% населения, составлявших элиту "старого режима". Главную роль здесь играл фактор страха: его наличие заставляло делать однозначный выбор в пользу постепенной трансформации. Российский путь развития можно считать промежуточным. Двинувшись первоначально по пути полного демонтажа старой системы, Россия столкнулась с довольно быстрым возобновлением внешнего давления (расширение НАТО, попытки Запада ликвидировать российское влияние на постсоветском пространстве), с одной стороны, и с угрозой утраты управляемости страной, с другой. В результате Москва свернула на траекторию, более присущую режимам, выбравшим трансформацию. Наряду с отдельными либеральными реформами произошло закрепление ведущей доли государственного сектора экономики и укрепление контроля над общественной жизнью (хотя в этом отношении Россия по-прежнему не может сравниться с КНР или Вьетнамом). Срок жизни социалистического государства советского типа определяется, по существу, лишь одним параметром, а именно скоростью падения лояльности элиты. Все прочее не имеет существенного значения. Опыт КНДР показывает, что при высоком уровне консолидации власти социалистическая система способна противостоять высочайшему уровню экономического, политического и даже военного давления извне. Небезобидный миф Стратегии, которым приписывался успех в холодной войне, имели мало отношения к действительным обстоятельствам краха СССР. Более того, многие из них фактически продлевали жизнь советской системы, пугая и мобилизуя руководство в Москве. Финансово-экономические санкции, военное запугивание и пропагандистская демонизация – примеры таких заведомо проигрышных стратегий. Попытки их применения для подрыва авторитарных режимов в последние десятилетия приносили разочаровывающие результаты, даже если объект воздействия был откровенно слаб. Например, экстремальные санкции против Ирака под властью Саддама Хусейна, включавшие жесткие ограничения как на импорт, так и на экспорт, не сыграли никакой роли. После 13 лет санкций режим был настолько прочен, что не шла речь даже о его свержении путем спецопераций или ограниченных ударов. Для решения этой задачи потребовалось полномасштабное вторжение войск США в 2003 г., имевшее катастрофические последствия и для самих Соединенных Штатов, и для Ближнего Востока. Технологические санкции приносят ограниченный эффект: социалистическое государство при общем дефиците ресурсов в состоянии сконцентрировать гигантские усилия на нескольких приоритетных направлениях науки и техники, где оно, скорее всего, добьется впечатляющего результата. И северокорейские успехи не являются исключительными. СССР, унаследовав весьма скромную военно-промышленную базу от Российской империи, на протяжении всей своей истории планомерно сокращал отставание в военных технологиях от ведущих западных стран. Начав с простого копирования западных конструкций танков, самолетов и кораблей, к концу своей истории он добился по многим направлениям примерного паритета, а в отдельных случаях – даже превосходства. Нищий маоистский Китай смог наладить самостоятельную разработку и производство целой линейки баллистических ракет для доставки ядерного оружия, в то время как богатая и развитая Великобритания с этой задачей не справилась. Разумеется, отрасли, не пользующиеся приоритетным вниманием высшего руководства, будут испытывать застой независимо от внешних факторов, таких как западные санкции. Если советский завод 30 лет производил одну и ту же модель автомобиля, то это происходило не из-за отсутствия доступа к чудесам западной конструкторской мысли, а только потому, что это было выгодно руководству предприятия и автомобильной промышленности в целом: таким способом без напряжения выполнялся план. Расположенное по соседству конструкторское бюро могло при этом разрабатывать вполне футуристические проекты вроде электромобилей на солнечных батареях и автомобилей на водородном топливе (реально проходившие испытания в 1970-е – 1980-е гг. в СССР модели). Проблемой, таким образом, являлась не несовместимость социализма или тоталитаризма с инновациями, а, скорее, прогрессировавший паралич системы управления. Фактически все, на что были способны США в ходе холодной войны – это сдерживание советской экспансии до тех пор, пока социалистический механизм не развалился под влиянием заложенных в него конструктивных ошибок. И даже с этой задачей американцы, обладая на порядок большими ресурсами, справлялись из рук вон плохо: советская сфера влияния расширялась до конца 1970-х гг. на фоне уже необратимого внутреннего гниения системы. КНДР не пытается осуществлять экспансию: ее целью является гарантированное выживание режима путем обретения ядерного оружия и навязывания Соединенным Штатам прямого диалога о нормализации отношений. Первая часть плана успешно выполнена, несмотря на активное противодействие Вашингтона при поддержке практически всех других крупных стран мира. Сейчас, на фоне панических рассуждений американских экспертов и политиков о том, "как же так получилось", мы движемся в направлении реализации его второй части. Мифологизированный взгляд на холодную войну, согласно которому Запад во главе с США одержал победу над СССР благодаря успешно разработанной стратегии, вовсе не безобиден. Реализация основанных на этом мифе абсурдных стратегий уже привела к серии катастроф, в том числе иракской и, отчасти, югославской и сирийской. К этому списку может добавиться самая крупная катастрофа – корейская. В России этот миф подпитывал реваншистские настроения и ностальгию по Советскому Союзу – печалиться по империи, которая погибла в бою, куда проще, чем по империи, которая всего лишь бесславно сгнила. В США результатом укоренившегося мифа стала фактическая неспособность страны выполнять данную ей судьбой роль мирового лидера и наметившаяся (кажется, уже необратимая) утрата этой роли. http://www.globalaffairs.ru/number/Posle-yubileya-19361 После юбилея Tue, 13 Feb 2018 20:55:00 +0300 Революция 1917 г. в России была одним из ключевых событий XX века. Теперь, когда разнообразные мероприятия, связанные с ее столетним юбилеем, подходят к концу, мы можем проанализировать опыт 2017 г. и как часть профессиональной дискуссии историков о революции, и как часть политики памяти в отношении того исторического периода. Революция и российская политика памяти Дистанцирование властных элит от революционного наследия началось уже в 1990-е гг., когда 7 ноября перестали проводить торжественные парады на Красной площади. Вскоре, в 1996 г., день 7 ноября из Дня Октябрьской революции был переименован в День согласия и примирения, что направляло фокус внимания на преодоление последствий раскола и Гражданской войны. Отметим, что не было предпринято попыток сделать Февральскую революцию новым "мифом основания", то есть представить ее в однозначно положительном ключе и возвести к ней генеалогию постсоветской демократической России. В 2004 г. праздник 7 ноября был отменен вовсе. Высшие лица государства практически не обращались к революции в своих публичных выступлениях. Коротко подход властей к столетнему юбилею революции можно определить так: отмечать, но не праздновать. Распоряжение о подготовке и проведении мероприятий, посвященных 100-летию революции 1917 г. в России, президент Владимир Путин подписал в декабре 2016 г., менее чем за два месяца до юбилея революции Февральской. Распоряжение было предельно кратким и "техническим". Государство лишь определяло размер финансирования юбилейных мероприятий, главным образом научных конференций и музейных выставок. Власти не взяли на себя роль организатора коммеморативных акций, перепоручив эту миссию Российскому историческому обществу (РИО), что заметно понижало статус юбилея. Если мы вспомним, что указ о подготовке к празднованию 70-летия победы в Великой Отечественной войне был принят в 2013 г., а заседаниями оргкомитета руководил лично президент Путин, разница в отношении властей к двум ключевым датам советской эпохи станет очевидной. В постановлении говорилось о "революции 1917 г. в России", то есть не употреблялось никаких эпитетов. Появившееся впоследствии в ходе обсуждений РИО и академического истеблишмента определение "Великая Российская революция" так и не было ни разу использовано главой государства. В поисках приемлемой формулы коммеморации столетия революции руководство первоначально вернулось к ельцинской формуле "примирения и согласия", от которой отказались в 2004 году. Именно она использовалась в послании президента Федеральному собранию, где говорилось о необходимости "еще раз обратиться к причинам и самой природе революций в России" и подчеркивалось, что "уроки истории нужны нам прежде всего для примирения, для укрепления общественного, политического, гражданского согласия, которого нам удалось сегодня достичь". Наряду с выставками, конференциями, круглыми столами, издательскими и образовательными проектами план мероприятий предусматривал установку и открытие памятника Примирения в Керчи, запланированное на 4 ноября 2017 года. Практически устранившись от формулирования официальной позиции в отношении революции, власти оставили публичное пространство открытым для дискуссий о причинах, последствиях и смысле революционных событий. Помимо власти важным игроком в сфере политики памяти или, как принято говорить на профессиональном жаргоне исследователей этой проблематики, важным "мнемоническим актором" в вопросе о революционном наследии являются коммунистические силы. В логике советского исторического нарратива Октябрь 1917 г. был мифом основания для государства рабочих и крестьян. Советская власть создала и поддерживала мощную инфраструктуру коллективной памяти этого мифа. Трактовка событий 1917 г. современными коммунистами в целом продолжает советскую традицию: либеральный Февраль, который начал распад страны, и Октябрьская революция, которая страну спасла, открыв народу путь к светлому коммунистическому будущему. КПРФ оказалась единственной политической силой, намеренной праздновать эту дату в нарративе "Октябрьская революция – момент национальной славы". Теперь, правда, акцент делается не на классовом значении Октября, но на его, как утверждается, ключевой роли в спасении и укреплении державы. Наследие советского нарратива Октября намного шире и устойчивее, чем кажется. Частью концепции является представление о дореволюционной России как о погрязшей в социальных противоречиях, отсталой, безграмотной стране. В этом нарративе именно Октябрь открывал путь к модернизации. Даже осудив методы и многие результаты советской модернизации, наши современники часто остаются в рамках советского подхода, когда речь идет о дореволюционной России. Социологические опросы показывают, что более 40% до сих пор оценивают Октябрьскую революцию как положительное явление. При анализе этих цифр стоит помнить, что в современной России почти нет людей, появление которых на свет не было бы в той или иной мере обусловлено революцией. "Отрицание" революции становится своеобразным "отрицанием" себя, что, конечно, психологически очень непросто. На наследие Октября помимо коммунистов претендуют "несистемные" политические силы, например, "Другая Россия", созданная членами Национал-большевистской партии. Следует отметить, что на левом фланге есть силы, не идентифицирующие себя с Октябрем, а скорее акцентирующие тему "упущенных возможностей", которые, по их мнению, открывали бы приход к власти небольшевистских левых – прежде всего эсеров, ставших накануне выборов в Учредительное собрание самой популярной партией в России. Другим важным мнемоническим актором в данном контексте является Русская православная церковь (РПЦ), для которой 1917?г. – это, с одной стороны, начало национальной трагедии, где бедствия народа соединились с распадом государства и гонениями на духовенство, а с другой – первый с XVII в. Поместный собор и восстановление патриаршества. РПЦ является одним из наиболее влиятельных игроков в сфере политики памяти в целом. Наглядным свидетельством этому служит масштаб исторических парков "Россия – моя история", созданных под ее кураторством. У РПЦ особая позиция в вопросе о критической проработке прошлого, необходимость которой не отрицается. Но повестка такой проработки, предлагаемая РПЦ, существенно отличается от повестки либеральной оппозиции и, например, "Мемориала". Можно предположить, что голос РПЦ в этих вопросах в обозримом будущем будет все более влиятельным. Если либеральная версия сфокусирована на преступлениях коммунистического режима и проблеме "деспотической природы" российской власти в дореволюционный период, то в версии РПЦ проработка прошлого включает преступления большевиков и революционную и либеральную традицию в Российской империи, которые в этой интерпретации подрывали государство и готовили разрушительный революционный кризис. Менее влиятельны, но вполне заметны в публичном пространстве позиции либеральных публицистов, видящих в Февральской революции нереализованный шанс на демократическое развитие страны. Также заявлена точка зрения, делающая акцент не столько на интерпретации революции 1917 г., сколько на использовании юбилея для артикуляции предсказаний о неизбежности новой революции в России. В целом имеет место фрагментированный конфликтный режим памяти по поводу революции 1917 года. В этих условиях самоустранение властей от официальной оценки революции выглядит как наиболее конструктивная и прагматичная политика, особенно в ситуации, когда необходимо сохранить широкую поддержку накануне президентских выборов. В то же время Путин в менее официальных обстоятельствах не раз излагал свою позицию по вопросу о легитимности революции как инструмента решения социальных и политических проблем, который находится в центре идеологического конфликта вокруг событий 1917 года. Так, выступая на ежегодном заседании Международного дискуссионного клуба "Валдай", он сказал: "Революция – это всегда следствие дефицита ответственности. Как тех, кто хотел бы законсервировать, “заморозить” отживший, явно требующий переустройства порядок вещей, так и тех, кто стремится подстегнуть перемены, не останавливаясь перед гражданскими конфликтами и разрушительным противостоянием. Сегодня, обращаясь к урокам столетней давности, к русской революции 1917 г., мы видим, какими неоднозначными были ее результаты, как тесно переплетены негативные и, надо признать, позитивные последствия тех событий. И зададимся вопросом: разве нельзя было развиваться не через революцию, а по эволюционному пути? Не ценой разрушения государственности, беспощадного слома миллионов человеческих судеб, а путем постепенного, последовательного движения вперед. Вместе с тем общественная модель, идеология, во многом утопичные, которые на начальном этапе после революции 1917 года пыталось реализовать образовавшееся новое государство, дали мощный стимул для преобразований по всему миру (это совершенно очевидный факт, это нужно тоже признать), вызвали серьезную переоценку моделей развития, породили соперничество и конкуренцию, выгоды из которых, я бы сказал, в большей степени извлек именно так называемый Запад. Что имею в виду? Это не только геополитические победы по итогам так называемой холодной войны. Ответом на совсем другое, ответом на вызов со стороны СССР стали многие западные достижения ХХ века. Я имею в виду повышение уровня жизни, формирование мощного среднего класса, реформы рынка труда и социальной сферы, развитие образования, гарантии прав человека, включая права меньшинств и женщин, преодоление расовой сегрегации, которая, напомню, еще несколько десятилетий назад была постыдной практикой во многих странах, включая Соединенные Штаты".  Таким образом, революция для Путина – это "разрушительное противостояние", "беспощадный слом миллионов человеческих судеб", альтернативой которому он считает "эволюционный путь". Положительные последствия революции Путин видит не там, где она произошла, но на Западе, который извлек из нее уроки, избежав негативных последствий. Весьма знаменательно, что запланированное в год столетия революции открытие памятника Примирения в Керчи, позднее переименованного в памятник Единства, так и не состоялось. Он не был сооружен из-за протестов местных жителей, с которыми не согласовали его строительство. Зато в этот год президент принял участие в открытии монумента жертвам политических репрессий на проспекте Сахарова в Москве и памятника Александру III в Крыму. Революция и историки Противоречивость оценок революции свойственна и среде профессиональных историков. В их дебатах можно выделить несколько ключевых взаимосвязанных тем. Во-первых, причины революции. Во-вторых, связанный с ними вопрос о состоянии России и тенденциях ее развития в начале XX века. В-третьих, пропорции разрыва и преемственности между дореволюционной и послереволюционной Россией. В-четвертых, значение Февральской революции и жизнеспособности "демократического сценария". В-пятых, хронологические рамки революции. И, наконец, историки, как и политики, спорят о том, является ли революция продуктивным инструментом модернизации. В вопросе о причинах революции можно условно выделить "монокаузальные" интерпретации, позволяющие назвать тот или иной фактор главным и решающим. Среди них окажутся и теории заговора, популярные у радикальных националистов, и теории социально-экономического детерминизма, унаследованные от советской традиции. Сегодня такие подходы занимают маргинальное положение. Существенно возросло внимание историков к субъективным факторам – общественным настроениям и представлениям, которые "застилают" реальность, становятся в определенном смысле более реальными, чем она, а также механизмам манипуляции этими настроениями и представлениями. Все чаще историки пытаются построить концепции, учитывающие множественность обстоятельств, которые способствовали революции. В этом случае субъективные факторы и поведение мобилизованных элитных групп иногда оцениваются как решающие моменты, а иногда как своеобразное дополнение к старой концепции социально-экономического детерминизма. Таким образом, профессиональное историческое знание идет по пути усложнения представлений о причинах революции, о решающих факторах на разных этапах. При этом число специалистов, считающих субъективные обстоятельства главными, особенно на первом этапе революции, растет. Показательно, что российские историки довольно мало внимания уделяют национальным проблемам империи как революционному фактору, в то время как в исторических нарративах в бывших республиках этот момент приобретает большое, если не решающее значение. Важный научный вклад в осмысление революции в юбилейном году – книга Бориса Колоницкого "Товарищ Керенский". В ней показано, как сразу после Февраля начинает формироваться культ Александра Керенского как вождя революции. Это на самом деле очень важный тезис, поскольку он свидетельствует, что уже в тот момент, когда рушится монархия и начинается "либерально-демократический" февральский этап, запускается процесс формирования культа личности вождя, причем осознанный и спланированный. Отсюда следует, что вовсе не Сталин придумал культ личности, и даже не Ленин. Важно, что таким образом Керенский сотоварищи пытались заполнить вакуум, возникший в политическом воображении масс после краха монархии. Уже тогда надежды на гладкое демократическое развитие России были наивны. Для понимания роли Февраля важны исследования социально-экономической ситуации, в особенности работы Леонида Бородкина, показывающие, что обвал начался на рубеже 1916 и 1917 гг., приняв катастрофический характер после Февральской революции. Если до 1917 г. рост зарплат следовал за ростом цен, компенсируя большую его часть, то после революции рост зарплат резко увеличился по политическим причинам, и, как следствие, начался галопирующий рост цен. Если принять за 100 значение индекса цен в 1913 г., то в январе 1917 г. оно было равно 294, а в декабре того же года – уже 1545. Масштаб катастрофы наглядно показывают такие цифры: с учетом инфляции средняя реальная зарплата в 1916 г. была 278 руб., в 1917 г. – 220 руб. и 27 руб. – в 1918 году. Между тем вплоть до конца 1916 г. в стране не было продовольственных карточек, не считая карточек на сахар, введенных в 1916 г., притом что все остальные воюющие державы Европы такие карточки имели уже в 1915 году. Развал государственных структур отчасти компенсировался силой и устойчивостью муниципалитетов крупных городов, постепенно набиравших силу после реформы 1870 года. Разгром муниципалитетов Советами и дезертирами осенью 1917 г. окончательно погрузил страну в социально-экономическую катастрофу. Революция, открывая двери в определенный коридор с принципиально новыми возможностями и обстоятельствами, одновременно закрывает двери в другие коридоры, куда страна могла войти, если бы революция не случилась или случилась бы в менее разрушительной версии. В начале XX века у России был шанс стать лидирующей мировой державой. Именно тогда во всех областях жизни был накоплен потенциал, позволявший в течение ближайших десятилетий рассчитывать на ускоренное развитие, которое в XX веке принято было называть "экономическим чудом". Речь идет и о промышленном росте, и о трансформации сельского хозяйства, и о развитии инфраструктуры, и об инновационном потенциале науки и инженерной мысли. В высшем образовании впечатляют даже абсолютные цифры высших учебных заведений и их студентов, а в начальном – основанием для оптимизма служит динамика, говорящая о том, что накануне войны страна вплотную подошла к введению всеобщего начального обучения. Эта ситуация возникла не в результате бесконечного цикла реформаторских попыток и срывов, как нередко описывают российскую историю имперского периода. Она была следствием накопления качественных изменений в результате длительного ряда преобразований, кульминацией которых стали реформы Петра Столыпина. Важно подчеркнуть, что и после его гибели эти тенденции отнюдь не исчерпались. Эти процессы наиболее полно освещены в книге Михаила Давыдова "Двадцать лет до Великой войны: Российская модернизация Витте-Столыпина". Были кризисные явления, но это был кризис роста. Вплоть до осени 1916 г. страна справлялась с вызовами военного времени. Первые годы войны, при всех сложностях и неудачах, особенно отступлении 1915 г., подтвердили высокий потенциал российской экономики. К 1916 г. удалось радикально нарастить производство боеприпасов и практически сравняться по этому показателю с Германией. С точки зрения производства вооружений и продовольственного снабжения военная экономика России демонстрировала большой запас прочности и потенциал роста. Именно революция обрекла Россию на поражение в войне и отняла у нее уникальный шанс прорыва в число ведущих – не только по объему, но и по инновационному потенциалу – экономик мира. В вопросе о преемственности и разрыве между Российской империей и СССР нетрудно найти элементы континуитета. Это неудивительно, поскольку новое государство возникло на том же географическом пространстве и использовало экономические, интеллектуальные и демографические ресурсы, унаследованные от Российской империи. Однако трудно представить себе более масштабный разрыв преемственности, чем тот, который принесла Октябрьская революция. Она изменила всю систему правовых и экономических отношений, уничтожив частную собственность, разрушив прежние механизмы развития промышленности и со временем подвергнув повторному закрепощению крестьянство. Октябрь и Гражданская война привели к массовому уничтожению и изгнанию из страны образованных слоев, интеллектуальной элиты. Советский Союз стал воплощением принципиально иной по сравнению с Российской империей национальной политики. Большевики долгое время видели, и не без оснований, своего главного противника в лице носителей дореволюционного русского национализма. Новая советская национальная политика была основана на отрицании прежнего проекта триединой русской нации, институционализации и территориализации этничности, что создало колоссальную пирамиду из более чем 10 тыс. образований, от национальных колхозов до номинально суверенных союзных республик. Для понимания динамики этих поистине революционных процессов логично рассматривать революцию не в рамках 1917–1922 гг., как предложено РИО, но включая и коренизацию, и коллективизацию, и индустриализацию, и политический террор 1930-х годов. Если мы примем предложенную оценку социально-экономического потенциала развития России накануне Первой мировой войны как дававшего шанс на устойчивый инновационный рост, темпы которого превышали общемировые, то сможем оценить революционную модернизацию как весьма затратный, мобилизационный вариант, давший заведомо более ограниченные и неустойчивые результаты. Будем также помнить, что Гражданская война подорвала, а коллективизация и индустриализация окончательно сломали ту демографическую модель, которая позволяла в начале века прогнозировать численность населения России, превышающую 300 млн человек. Конечно, эта модель в любом случае должна была измениться по мере урбанизации, но это произошло бы существенно позже и более плавно. *  *  * Подводя итог, можно сказать, что год юбилея революции прошел плодотворно. Имела место вполне свободная и интенсивная общественная дискуссия о событиях столетней давности. Мы не достигли единства в трактовке тех событий, но на это и не приходилось рассчитывать. Зато дебаты не вызвали в обществе какой-то дополнительной напряженности и отчуждения, и это важно. Профессиональные историки существенно продвинулись в изучении революции, и остается только пожелать, чтобы всплеск их активности не стал исключительно юбилейным. Есть основания полагать, что этого и не случится, потому что мы видели начало нескольких весьма оживленных дискуссий вокруг по-новому сформулированных исследовательских вопросов. Так, наверняка вызовет интерес выходящая вскоре на русском языке книга Юрия Слёзкина "Дом правительства", о которой он рассказал во время дискуссии на заседании Международного дискуссионного клуба "Валдай". В книге большевики рассматриваются как своеобразная милленаристская секта, стремившаяся к радикальной трансформации мира. Уже активно обсуждается недавно опубликованная книга о революции другого эксперта клуба "Валдай" – Доминика Ливена "Империя, война и конец царской России". В 2016 г. премию "Большая книга" получил документальный роман Леонида Юзефовича "Зимняя дорога". Это рассказ об одном из последних эпизодов Гражданской войны в Якутии в 1922–1923 гг., о белом генерале Пепеляеве и красном командире-анархисте Строде. Они заслуживают этого рассказа потому, что оба ведут себя в условиях ожесточения общества и армии достойно – не добивают пленных и раненых, не прибегают к пыткам и т.д. Мы знаем о людях, которые отказывались встать на чью-либо сторону в Гражданской войне, устранились от борьбы, заступались за красных перед белыми и наоборот. Таким был, например, поэт Максимилиан Волошин. Но в книге Юзефовича речь об активных участниках борьбы, сумевших сохранить моральные нормы и конвенциональные ограничения, которые у большинства в условиях гражданской войны снимаются. Кажется, это первая такая книга в нашей литературе. Она указывает на путь к примирению, по которому нам предстоит еще долго идти. Вопрос не в том, чтобы выяснить, какая сторона была права в революционном конфликте, но принять, что приверженность человечности важнее того, красный ты или белый. Данная статья написана в рамках гранта Российского научного фонда (проект №17-18-01589) в Институте научной информации по общественным наукам РАН. Она опубликована в серии "Валдайских записок", выходящих в рамках научной деятельности Международного дискуссионного клуба "Валдай". С другими записками можно ознакомиться по адресу http://valdaiclub.com/publications/valdai-papers/ http://www.globalaffairs.ru/number/Umnye-sanktcii-19360 Умные санкции Tue, 13 Feb 2018 19:00:00 +0300 Экономические санкции являются неотъемлемой частью американской внешней политики на протяжении десятилетий, но никогда прежде они не пользовались такой популярностью, как сегодня. Практически по всем крупным внешнеполитическим проблемам – будь то воинственность Северной Кореи, ядерные амбиции Ирана, российская агрессия или жестокость ИГИЛ – Соединенные Штаты прибегали к той или иной форме санкций. Важность санкций – один из немногих вопросов, по которым и бывший, и нынешний президенты США придерживаются сходного мнения. Барак Обама использовал санкции чаще, чем его предшественники, а Дональд Трамп за первые восемь месяцев в Белом доме поддержал расширение американских санкций против КНДР, Венесуэлы и, несмотря на сомнения, против России. Одни американские санкции направлены против одиозных иностранных лидеров, нарушающих права человека, – Ким Чен Ына в КНДР, Роберта Мугабе в Зимбабве и тех, кто причастен к смерти юриста Сергея Магнитского в России. Другие призваны лишить террористов, наркомафию и тех, кто занимается распространением ядерного оружия, денег и других инструментов, необходимых для нанесения ущерба. Однако в последнее время американские власти все чаще прибегают к третьему виду – принуждающим экономическим санкциям. Их суть – использовать экономическое давление, чтобы заставить иностранное правительство делать то, что оно не хочет (или заставить его воздержаться от каких-то действий). Ярким примером можно считать санкции, вынудившие Иран пойти на жесткое ограничение ядерной программы и подписать в 2015 г. Совместный всеобъемлющий план действий. Несмотря на популярность санкций, система их применения не проработана до конца. Американская администрация практически никогда не обговаривает санкции с союзниками, пока не наступит кризис, поэтому принимаемые меры выглядят поспешными, плохо продуманными и слишком медленными для сдерживания оппонента. Эти недостатки делают санкции неэффективными сегодня, а в будущем нанесут еще больший вред. Поскольку правительства разных стран стремятся расширить собственные возможности ведения экономических войн и одновременно ищут умные способы защиты от воздействия американских мер, Вашингтон рискует оказаться среди отстающих в сфере, где долгое время лидировал. Поэтому американским властям давно пора модернизировать свой любимый внешнеполитический инструмент. Всё умнее и умнее Вашингтон предпочитал санкции другим инструментам внешней политики на протяжении всего периода после холодной войны. Призрак противостояния великих держав постепенно исчез, и политики стали считать санкции эффективным средством продвижения американских интересов без применения военной силы. Однако взрыв санкционных программ при Клинтоне заставил экспертов кардинально изменить взгляды. В конце 1990-х гг. и в начале нынешнего столетия репутация санкций была существенно испорчена. В частности, считалось, что жесткое эмбарго Совета Безопасности ООН на торговлю с режимом Саддама Хусейна в Ираке обездолило простых граждан, но не оказало воздействия на руководство страны. Падение международной поддержки подобных мер заставило госсекретаря Колина Пауэлла предложить новый подход – так называемые умные санкции, которые выходили за рамки эмбарго и были нацелены непосредственно на лидеров и влиятельных персон. Но начиная с 2006 г., когда Вашингтон сосредоточился на санкциях против Ирана, стало ясно, что такой подход не решит проблему обуздания ядерной программы Тегерана. Необходимо давление на иранскую экономику, прежде всего на финансовый и энергетический сектор. Поэтому эксперты по санкциям в Госдепартаменте и Министерстве финансов целились выше, разрабатывая меры, которые нанесут ущерб иранской экономике, но не станут дополнительным бременем для обычных граждан и не приведут к дестабилизации мировых рынков. В результате ужесточения санкций крупные банки Ирана лишились доступа к глобальной финансовой системе, торговый флот потерял возможность страховаться и проходить ремонт, а нефтяные доходы режима постепенно начали падать. Стратегия сработала: с 2012 по 2013 гг. ВВП Ирана сократился почти на 9%, а продажи нефти упали с 2,5 млн баррелей в сутки до 1,1 миллиона. В то же время расширенный список исключений из санкций обеспечил простым иранцам доступ к импортным продуктам питания, лекарствам и мобильным телефонам. Санкции стали умнее, но их точное воздействие по-прежнему чрезвычайно сложно прогнозировать. Дело в том, что реализацией санкций занимаются банки и компании, невозможно предсказать, как они справятся с этой задачей. Иногда они просто прекращают совместный бизнес с целой страной, опасаясь нарушить запреты, и тогда принятые меры становятся драконовскими, даже если изначально подобного не предполагалось. Так было с Сомали, где произошла блокировка перевода средств, после того как американские банки прекратили контакты с компаниями, отправлявшими в страну деньги. В других случаях санкции оказываются слабее, чем планировалось, потому что частный сектор привыкает работать на грани законности, а нелегальные акторы находят обходные пути. Соединенные Штаты обладают двумя главными активами, чтобы справиться с этой неопределенностью. Во-первых, масштабы и охват экономики (а также глобальное доминирование доллара), что обеспечивает широкие пределы погрешности. Во-вторых, гибкость правовых институтов позволяет Министерству финансов выдавать лицензии, обновлять санкционные списки и вносить другие коррективы. Два этих фактора объясняют успех американских санкций против России – крупнейшей экономической державы, против которой Вашингтон когда-либо вводил санкции. Но, вероятно, главный элемент данной программы заключается в том, что с самого начала Соединенные Штаты сотрудничали с Европой (санкционный режим против Ирана стал по-настоящему многосторонним проектом после многолетнего давления со стороны Вашингтона). Учитывая тесные связи между Россией и европейскими экономиками, было чрезвычайно важно привлечь на свою сторону ЕС. Если бы Россия смогла компенсировать потери от прерванного сотрудничества с американским бизнесом, обратившись к Европе, санкции не дали бы результата, а единственной проигравшей стороной оказались бы компании из Соединенных Штатов. Отличительной чертой антироссийских санкций является их точность. Обычно перед объектами санкций целиком закрываются двери в американскую экономику, в данном случае меры в первую очередь были сфокусированы на том, чтобы блокировать российским госкомпаниям доступ к капиталу на западных финансовых рынках и препятствовать арктическим, глубоководным и сланцевым нефтяным проектам российских энергетических компаний. Таким образом США и Евросоюз постарались оказать давление на Россию, ограничив риски для рынков, которые неизбежно влекут за собой санкции против крупного игрока глобальной экономики. На бумаге антироссийские санкции далеко не такие жесткие, как меры, принятые против Ирана до соглашения 2015 года. Однако благодаря огромной роли западных банков и нефтяных компаний в мировых финансах и энергетике санкциям удалось задавить экономику России, не нанося существенного финансового ущерба США и Европе. За шесть месяцев после введения первого пакета санкций против ключевых секторов российской экономики в июле 2014 г. рубль обесценился более чем наполовину. По оценкам МВФ, санкции изначально привели к падению ВВП России на 1,0–1,5%, а за пять лет они обойдутся стране в 9% ВВП. Падение мировых цен на нефть, начавшееся в 2014 г., безусловно, является ключевым фактором спада в российской экономике, однако санкции замедлили восстановление страны, ограничив инвестиции, блокировав доступ к кредитам и затруднив разработку энергетических проектов. Санкции не заставили Россию уйти из Украины. Но они не позволили Москве пойти на более радикальные меры – например, захват большей территории на востоке Украины, применение военной силы для получения сухопутного коридора в Крым или свержение демократически избранного правительства в Киеве. Сложно говорить в сослагательном наклонении, однако Москва вряд ли воздержалась бы от таких шагов, будучи уверена, что ее действия останутся безнаказанными. Хронология событий является доказательством сдерживания. Москва приостановила две крупномасштабные военные операции в сентябре 2014 г. и феврале 2015 г., когда Вашингтон и Брюссель готовили ужесточение санкций. А весной 2015 г., после нескольких пакетов санкций и ясных сигналов Запада о готовности к их дальнейшему ужесточению, Москва отказалась от проекта Новороссии, который предполагал поглощение почти половины украинской территории. Опыт России позволяет сделать следующий вывод: сутью санкций может быть не нанесение ответного удара, а сдерживание. Когда вводить санкции Несмотря на последние успехи, санкции нельзя считать панацеей. В некоторых случаях они могут выполнять вспомогательную роль – как средство, удерживающее оппонента от радикальных поступков, но не способное разрешить проблему. В каких-то случаях санкции вообще непригодны. Соединенным Штатам стоит воздерживаться от применения санкций по собственной прихоти, поскольку это позволит оппонентам приспособиться к их тактике, ослабит стремление союзников к сотрудничеству, а международные корпорации постараются снизить зависимость от американской экономики. Прежде чем прибегать к санкциям для решения той или иной проблемы, политики должны задать себе четыре вопроса. Во-первых, стоят ли на кону деньги? Санкции повлияют на политическое руководство страны, только если ее экономика в значительной степени зависит от внешней торговли и доступа к международным финансовым рынкам. Поэтому санкционные программы, стагнирующие на протяжении нескольких лет, наименее эффективны: их объекты уже давно сократили зависимость от американской экономики. Яркий пример – санкции против Кубы, которые действовали с 1960-х гг., но не дали ощутимых результатов. Аналогичную динамику можно проследить и с эмбарго против Ирана, которое первоначально было введено администрацией Рейгана в 1987 году. Учитывая минимальную торговлю между Соединенными Штатами и Ираном, санкции оставались безрезультатными до 2010 г., когда администрация Обамы начала угрожать введением мер против компаний из Азии, Европы и с Ближнего Востока, ведущих бизнес с Ираном, – давление на иранскую экономику значительно превысило воздействие многолетнего эмбарго. Второй вопрос касается убедительной теории успеха, которую необходимо проработать: сможет ли экономическое давление реально изменить политику страны? Все правительства, даже автократические, в определенной степени заботятся о положении своих граждан, поскольку падение уровня жизни может привести к политическим беспорядкам. В целом, чем выше политическая активность населения, тем больше вероятность, что санкции сработают. Возьмем Иран. Это далеко не демократия, тем не менее в стране избирается президент (из числа одобренных кандидатов, разумеется). После того как манипуляции на выборах 2009 г. вызвали массовые протесты, а ужесточение санкций Запада привело к резкому экономическому спаду, аятолла Али Хаменеи, верховный лидер Ирана, одобрил избрание Хасана Роухани в 2013 году. Роухани построил свою избирательную кампанию на обещании освободить Иран от санкций, и без его избрания вряд ли бы удалось прийти к ядерному соглашению. Аналогичным образом санкции могут сработать в случае с Россией, еще одной страной, где проводятся управляемые выборы. На протяжении более 15 лет Владимир Путин обещал россиянам политическую стабильность и повышение уровня жизни в обмен на поддержку его личной власти. Но западные санкции в сочетании с экономическими ошибками Кремля сделали этот общественный договор недействительным и заставили Путина искать новый, основанный на его роли защитника России от захватнических устремлений Запада. Популярность Путина достигла пика после аннексии Крыма в 2014 г., но поскольку до полного восстановления экономики еще очень далеко, недовольство уже зреет и может начать расти. Третий вопрос, который должны задать себе политики, касается диспозиции в коалиции, вводящей санкции: обладают ли США и их союзники достаточной решимостью, чтобы реализовывать эти меры длительный период? Если нет, то страна – объект санкций постарается их переждать, надеясь, что лоббисты и оппозиционные партии на Западе ухватятся за внутренний ущерб от санкций и вынудят Вашингтон или Брюссель поднять белый флаг. Ситуация с Россией показывает, как санкции могут превратиться в гонку на время. Последние несколько лет Россия пыталась освободиться от санкций, не давая Западу то, что он требует, – т.е. восстановление признанных границ Украины, и стараясь подорвать его решимость. Запустив процесс, когда все страны-члены каждые полгода должны единогласно одобрять продление санкций против России, Евросоюз сделал себя удобной мишенью: Москва пытается влиять на действующих лидеров, например Виктора Орбана в Венгрии, и поддерживает оппозицию, например Марин Ле Пен во Франции. Однако провал российского вмешательства на недавних президентских выборах во Франции и принятие Конгрессом закона, ограничивающего возможности Дональда Трампа снять санкции против России, ясно дали понять, что Запад не намерен отступать. Тем не менее санкции Евросоюза были бы более эффективными, если бы не требовали регулярного подтверждения. Четвертый вопрос касается политической цели санкций: есть ли у страны, против которой они введены, возможность для маневра? Даже самые жесткие санкции не могут привести к полной капитуляции, и глупо ожидать, что лидер страны совершит политическое самоубийство ради их снятия. Этим фактором обусловлен провал санкций против КНДР: ядерная программа стала основой легитимности Ким Чен Ына внутри страны, поэтому политические потери от соглашения о денуклеаризации перевешивают экономические плюсы от снятия санкций. Чтобы санкции действительно могли изменить поведение страны, у ее руководства должна быть возможность согласиться на требования США и при этом сохранить лицо. Хотите мира – готовьтесь к экономической войне В марте 2016 г. министр финансов США Джейкоб Лью сделал важное предостережение: "Мы должны осознавать риск чрезмерного использования санкций, которое может подорвать наши лидирующие позиции в глобальной экономике и эффективность самих санкций". Чем больше Соединенные Штаты полагаются на санкции, отметил Лью, тем активнее другие страны пытаются избавиться от зависимости от американской финансовой системы и таким образом уменьшить свою уязвимость в случае введения санкций США. Замечания Лью логичны, однако он игнорирует ключевой факт: мы уже живем в эпоху интенсивных экономических войн. За последние два года Китай угрожал санкциями против американских компаний, которые продают оружие Тайваню. После того как Турция сбила российский военный самолет, Москва ограничила туризм и импорт продуктов питания. Саудовская Аравия и другие арабские страны приняли меры против Катара. В период, когда государства стараются бросить вызов либеральному мировому порядку, но так, чтобы это не привело к войне великих держав, активизация экономической борьбы неизбежна. Не говоря уже о политических стимулах для введения новых и новых санкций, которые ощущают в Вашингтоне: следование этим импульсам – самый простой путь, когда разыгрывается карта национальной безопасности. Сокращая применение санкций, вы рискуете повторить ошибку луддитов, которые крушили ткацкие станки, протестуя против промышленной революции: человек может отказываться от инструмента, но его применение все равно продолжит распространяться. Соединенным Штатам нужно готовиться к грядущим экономическим баталиям, реформируя свой санкционный аппарат. С помощью санкций удалось заставить некоторых оппонентов отказаться от уже предпринятых шагов – как в случае с ядерной программой Ирана, однако всегда легче предотвращать еще не совершенные действия. Поэтому главная цель – разработка санкций как самого мощного инструмента США в серой зоне между войной и миром, где сегодня в основном и происходит борьба на международной арене. В первую очередь нужно на постоянной основе наладить процесс проработки санкций на экстренный случай. Так же как военные прорабатывают детальные планы войн, которые когда-нибудь могут понадобиться, сотрудники Госдепартамента, Минфина и других ведомств должны создать и постоянно обновлять типовые планы быстрого введения санкций в случае необходимости. Чтобы отработать эти планы на практике и продемонстрировать готовность властей США их применить, нужно регулярно проводить что-то вроде военных учений с симуляцией кризисов, в разрешении которых санкции способны сыграть существенную роль. Соединенным Штатам также следует укрепить защиту от возможных ответных действий. В приоритете должен быть сбор разведданных о разработках противника в сфере экономических войн в дополнение к их военным планам. Необходимо также определить уязвимые точки американской экономики и спокойно работать над их устранением совместно с частными компаниями. Некоторые важнейшие американские продукты, в том числе самолеты и лекарства, зависят от поставок компонентов из других стран, которые могут ввести санкции против США, поэтому федеральному правительству вместе с производителями следует заблаговременно найти альтернативных поставщиков. Эффективное наступательное и оборонительное планирование потребует регулярных консультаций политиков с экспертами по санкциям и ведущими представителями частного сектора. В Соединенных Штатах традиционно остерегаются многих видов тесных контактов бизнеса и власти, которые широко распространены в других странах, однако в данном случае стоит сделать исключение в интересах национальной безопасности. В команды по разработке санкций Госдеп и Минфин должны привлекать не только дипломатов и юристов, но и опытных профессионалов из финансового, энергетического и технологического секторов. Экспертное мнение необходимо, чтобы санкции сохраняли эффективность и в то же время не ударили по США и их союзникам. Это особенно важно в случае применения мер против крупных экономик, когда возрастает риск финансовых потерь. Последний ингредиент сдерживания, основанного на санкциях, – регулярное обсуждение способов ведения экономической войны с союзниками. Несмотря на манящие перспективы широкой международной поддержки, Совет Безопасности ООН – неподходящая площадка для дискуссий в силу разногласий между его постоянными членами, что часто приводит к выхолащиванию смысла санкций. Слабость попыток Соединенных Штатов оказать давление на КНДР связана именно с Советом Безопасности ООН и наследием санкционной программы, которая строилась не на экономическом принуждении, а на противодействии получению Пхеньяном компонентов для ядерных ракет. Поскольку Россия и Китай обладают правом вето в решениях по санкциям и сами следят за нарушениями санкционного режима на своей территории, у Соединенных Штатов осталось гораздо меньше возможностей воздействовать на КНДР, чем в случае с Ираном и Россией. Кроме того, Пекин и Москва вполне могут согласиться на резолюции Совбеза и при этом тайно продолжат помогать Пхеньяну. Интересам США в большей степени отвечает обсуждение принуждающих экономических санкций с союзниками-единомышленниками в ЕС и "Большой семерке", в то время как в рамках ООН можно сосредоточиться на мерах, не вызывающих особых разногласий, – касающихся плохих акторов, распространения оружия и отмывания денег. Соединенным Штатам также следует привлекать союзников к разработке планов санкций и учениям, большое значение имеет совместная работа по использованию санкций в интересах коллективной безопасности. Разумной стратегией по сдерживанию новых попыток России вмешиваться в выборы, например, могла бы стать совместная декларация ЕС и НАТО, предупреждающая, что подобные действия будут рассматриваться как атака на весь блок и приведут к жестким многосторонним санкциям. Экономические войны – реальность современной международной обстановки, и Соединенным Штатам необходимо совершенствовать искусство их ведения, чтобы эффективно сдерживать оппонентов. Конечно, кризисы не прекратятся: США всегда будет трудно нивелировать агрессивные действия и защищать свои интересы в таких горячих точках, как Южно-Китайское море, Персидский залив и постсоветское пространство. Если Вашингтон ужесточит свою санкционную политику так, что его возможности не будут ставиться под сомнение, а намерения будут безошибочными, это поспособствует длительному миру между великими державами: кризисы удастся предотвращать до того, как они выйдут из-под контроля. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 6, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Velayate-fakikh-po-amerikanski-19359 Велаяте-факих по-американски Tue, 13 Feb 2018 18:04:00 +0300 Конституция Соединенных Штатов, величайшего демократического государства мира, похоже, не в ладах с демократией, а местами противоречит принципам эффективного государственного управления. Дебаты в американском сенате зашли в тупик, и в работе значительной части правительства снова ожидаются сбои. Подобного рода происшествия не случаются ни в одной другой стране развитого мира. Так как же дошла до жизни такой страна, столь долго служившая для всего мира образцом демократии, хорошо отлаженного государственного управления и всего самого передового? Неповторимая старушка Ответ кроется в сочетании шести различных факторов, как очень старых, так и новых. В американском обществе на глубинном уровне существует межрасовая напряженность, возникшая в тот момент, когда первый англичанин высадил на берег раба либо вступил в схватку с коренным обитателем этих мест. Эта напряженность возрастала по мере того, как относительная численность белого населения сокращалась и оно превращалось в меньшинство. В 1960-е гг. проявились резкие религиозно-культурные противоречия; социально-экономический упадок значительных слоев белого среднего класса породил враждебные чувства в среде консервативно настроенных белых американцев; двухпартийная система способствовала усилению радикалов с обеих сторон; и, наконец, сама Конституция послужила своеобразным котлом, где смешались все эти ингредиенты, образуя варево, парализующее власть. Большинство прочих проблем и противоречий (за исключением консервативной религии) теперь уже свойственно и остальным западным демократиям. Благодаря миграции расовая проблема, долгое время составлявшая исключительно американскую специфику, стала актуальной и для европейского континента. Но роль, которую играет американская Конституция, уникальна. Ни у одной другой демократии нет такой старинной и почитаемой конституции, и, как все прочие "старики", 229-летняя конституция начинает вести себя довольно странным образом, изъясняясь словами, совершенно не похожими на те, что произносились в момент ее появления на свет. Более всего сторонних наблюдателей озадачивает то, что в некоторых отношениях основной закон величайшего демократического государства мира, похоже, в некотором смысле не в ладах с демократией, а местами противоречит принципам эффективного государственного управления. В ответ на это можно сказать только одно: да, именно такой она и задумана отцами-основателями Америки. Они все до единого были богатыми патрициями и рабовладельцами, и менее всего им хотелось "демократии". Погруженные в историю античной Греции и Рима (и, по-видимому, получившие подтверждение своим страхам в горьком опыте революционной Франции), они полагали, что демократия неизбежно приводит к охлократии (власти толпы), а затем и к тирании. Глубокий страх перед тиранией в свою очередь побудил их воздвигнуть на пути эффективного государственного управления значительные препятствия, воплощенные в знаменитой системе "сдержек и противовесов". Все тот же страх перед толпой и тираном заставил их ввести конституционные правила, чрезвычайно затрудняющие изменение основного закона и делающие полностью невозможным его фундаментальный пересмотр. Таким образом, американская Конституция является документом в высшей степени несуразным, ибо не обеспечивает ни защиты демократии (чего можно было бы ожидать от конституций, основанных на демократических традициях), ни автономности и эффективности управления (чего следовало бы ожидать от конституций, основанных на авторитарных традициях). Кроме того, – и это еще одна важнейшая причина – Конституцию США не принимали, как в наши дни, на всенародном референдуме. Ее окончательный вариант выработан в процессе трудных переговоров тринадцати полунезависимых государств и ратифицирован ими. "Основатели" опасались, что, заложив в Конституцию положение о возможности ее пересмотра, они откроют путь к развалу Соединенных Штатов, которые вновь распадутся на независимые государства или группы государств. Кстати, именно это и случилось в 1850-х – 1860-х гг., когда возникли разногласия по поводу рабства. На многое проливает свет и следующая подробность. До Гражданской войны использовалась официальная (и, разумеется, грамматически правильная) формула "the United States are" (множественное число). После 1865 г. и поныне говорят и пишут "the United States is" (единственное число). Грамматический пустяк, но за него поплатились жизнью 620 тыс. американцев. Отцы-основатели не предвидели ни грядущих расовых столкновений, ни тем более конфликтов на почве принадлежности к тому или иному полу (чтобы понять абсурдность попыток обосновывать суждения сегодняшнего дня на толковании намерений отцов-основателей, представьте себе, что вы спрашиваете у Джорджа Вашингтона, какого он мнения о браках гомосексуалистов и правах трансгендеров). И, конечно же, никто из них и вообразить не мог, как увеличится размер и объем обязанностей современного государства. Проблемы Конституции США берут начало – но, безусловно, на том не кончаются – в факте существования коллегии выборщиков. Три раза за 57 лет (1960, 2000, 2016) президентом становился кандидат, за которого не проголосовало большинство, что вызывало недоумение во всем мире. В прошлом проигравшие признавали поражение в силу внушенного им с детства уважения к священности конституционного процесса и потому еще, что в следующий раз надеялись на аналогичное везение. Выиграли же демократы в 1960-м, а республиканцы в 2000-м! Однако в наши дни коллегия выборщиков получила небольшое, но важное преимущество в штатах с малочисленным населением, что создает перевес в пользу республиканцев, за которых постоянно голосует большинство выборщиков в малонаселенных западных штатах, где преобладает белое консервативно настроенное население. Учитывая небольшую разницу в количестве голосов, поданных на общенациональных выборах за кандидатов от обеих партий в последние годы, такое незначительное преимущество становится решающим. Если голосование коллегии выборщиков будет и дальше противоречить результатам общенациональных выборов, рано или поздно вся система утратит легитимность. Неувязки в организации коллегии выборщиков воспроизводятся в неизмеримо большем масштабе при распределении мест в сенате. Правило, по которому каждый штат представляют два сенатора, ставит в неравное положение демократов, чей электорат сосредоточен в густонаселенных урбанизированных штатах восточного и западного побережья. Изменить такое положение невозможно, так как этому препятствует Конституция. Однако, по-видимому, существует определенная возможность исправить еще более скандальную черту системы – право администраций штатов устанавливать границы избирательных округов на выборах в палату представителей, что позволяет осуществлять грубейшие подтасовки в пользу той или иной правящей партии. В прошлом этим грешили как демократы, так и республиканцы, однако при жизни нынешнего поколения система неизменно работает в пользу республиканцев. Так что от выборов к выборам демократы получают большинство в национальном масштабе, а республиканцы – большинство мест в палате представителей, либо республиканцы выигрывают общенациональные выборы с небольшим преимуществом, но опять же обретают значительное большинство мест. Но такое откровенно скандальное положение дел нельзя исправить – не предусмотрено Конституцией, тогда как в остальном демократическом мире уже создано соответствующее учреждение – национальная избирательная комиссия, которая и регулирует распределение мест в парламенте. Впрочем, кое-какие шаги по ограничению наиболее одиозных форм избирательного "блата" предпринимают американские суды: дело должно решиться в течение нынешнего года. Диковинный суд Все это подводит к рассмотрению самого диковинного учреждения, предусмотренного американской Конституцией. Я имею в виду Верховный суд. В Конституции записано, что основополагающим принципом государственного устройства и демократии является разделение власти на исполнительную, законодательную и судебную и что государственная система функционирует в соответствии именно с этим принципом. Однако на деле из высших государственных учреждений у США имеется лишь одна исполнительная ветвь – администрация президента – и две законодательные: Конгресс и Верховный суд. Ведь Верховный суд имеет право выносить постановления на основании не закона, а собственного толкования Конституции и в силу этого является не исполнителем законов, а их создателем. Об этом свидетельствует целый ряд его постановлений (сначала в пользу либералов, а затем – консерваторов), отменяющих существующие нормы в отношении расовой дискриминации, абортов, прав гомосексуалистов, торговли оружием и финансирования избирательных кампаний.   В наше время это тем более актуально, что в Конституции нет ни слова о многих современных проблемах (например, однополых браках или финансировании избирательных кампаний). Поэтому по таким вопросам решения Верховного суда основываются на том, что, по мнению большинства судей, имеется в виду в Конституции. Или, иначе говоря, это упражнение (весьма распространенное в массовой литературе и кино) на угадывание того, что люди, жившие 230 лет тому назад, подумали бы или сделали, будучи, как по волшебству, перенесены в наше время. Еще более странно то, что судьи Верховного суда не избираются коллегами-судьями, а назначаются президентом, что в прошедшие десятилетия предопределило раскол Верховного суда на враждующие партийные клики. В политическом отношении суд качало то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, настигала ли кого-то из судей скоропостижная смерть или, наоборот, они отличались завидным долголетием. Подобным образом не функционирует ни один верховный суд в мире. В сущности, здесь можно провести лишь одну параллель – иранский "Велаяте-факих" и Совет стражей конституции. Велаяте-факих означает "власть правоведа", главным же толкователем права является рахбар, верховный руководитель, то есть "верховный правовед". Задачей верховного правоведа и стражей конституции является вынесение решений о соответствии законов и политики правительства священным текстам шиитского богословия. Поскольку верховный законовед – это не только старшее духовное лицо, но также политик и иранский националист, некоторые из решений, выносимых данным учреждением, отличаются значительной гибкостью, вполне сравнимой с гибкостью, которую в толковании скрытого смысла их собственного священного документа – Конституции США – проявляют судьи Верховного суда. Учитывая, что американская Конституция считается чуть ли не священным документом (некоторые консервативные ученые даже высказываются в том смысле, что в ней отражается естественный закон, а это, в сущности, то же самое, что и термин "богоданный", использовавшийся деятелями Просвещения в XVIII веке), изменить ее чрезвычайно трудно. Этому препятствуют и положения, прописанные в самом документе, где говорится, что для принятия любой поправки требуется одобрение двух третей членов Сената, а затем ратификация тремя четвертями членов законодательных собраний штатов, чего в нынешние времена жесткой межпартийной борьбы невозможно представить, даже предавшись вольному полету фантазии. Существующие правила просто-напросто дают слишком много преимуществ республиканцам. Но время от времени они работают и на демократов: ведь смогло же демократическое меньшинство в Конгрессе и американские суды заблокировать исполнение административных распоряжений Трампа. Поскольку любая попытка реформировать Конституцию поневоле должна опереться не на (безнадежный) конституционный процесс, а на массовые уличные протесты, а капиталистическая элита Демократической партии в глубине души таких протестов боится, шансов на коррекцию сейчас просто нет. Долгое время перед Гражданской войной и в период, отмеченный завоеваниями Движения за гражданские права чернокожих, мы наблюдали схему, в соответствии с которой теснимые противником консервативные белые американцы, ожесточенные экономическими утратами среднего класса, используют положения Конституции, ведя долгие и жестокие арьергардные бои с силами, выступающими за расовые и культурные перемены. Демократы же при любой возможности будут отбиваться тем же оружием. Как можно изменить эту неприглядную схему, пока непонятно. Разве что какие-нибудь американцы (американцы в военной форме?) смогут создать новую, третью, политическую партию, которая сплотит население в поддержке политики, угодной большинству, и оттеснит на обочину и радикалов-демократов, и радикалов-республиканцев. Но сейчас нет абсолютно никаких признаков того, что это может произойти. Античные греки придумали политический термин "стазис" (stasis), означающий сочетание безысходного противостояния между противоположными силами, политического кризиса и паралича государства. Сегодня мы живем в разгар эпохи американского "стазиса", исход которого невозможно предугадать. Написано по заказу сайта Международного дискуссионного клуба "Валдай" http://ru.valdaiclub.com, где можно ознакомиться с другими материалами автора. http://www.globalaffairs.ru/number/Razvod-s-mirom-i-ego-posledstviya-19358 Развод с миром и его последствия Tue, 13 Feb 2018 17:54:00 +0300 Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов, недавно анонсированная администрацией Трампа, концептуально настолько далека от подобных документов предыдущих президентов, будь то демократы или республиканцы, что ее появление можно считать данью внутриполитической конъюнктуре. Некоторые эксперты просто не верят, что внешняя политика США захочет или сможет сделать такой поворот, особенно ввиду огромной силы инерции в отношениях Америки с миром. Трамп уйдет, говорят они, и все вернется на круги своя. Может быть, так оно и будет, но трамповская концепция отношений с миром уже живет собственной жизнью, переформатируя ожидания партнеров и оппонентов и создавая этим новую реальность. Сразу после того как один из супругов сказал "я тебя не люблю, давай разведемся", в жизни семьи мало что происходит, кроме эмоционального шока и нежелания партнера верить сказанному. Детей все так же нужно забирать из школы, собаку выгуливать, по счетам – платить. Но после того как эти слова прозвучали, включается долгий и болезненный процесс взаимных упреков, попыток примирения со стороны родственников, и в конце концов – раздела мебели и разъезда. Более того, если партнер вдруг снова скажет "люблю", ему уже трудно будет поверить. Здесь так же. Хотя администрация Трампа уже анонсировала развод с миром, с виду все продолжается как прежде. Но слова сказаны. Примечательно, что демократы в Конгрессе, считай они выходку Трампа с новой стратегией совершенно неприемлемой, могли бы развернуть такую же кампанию по ее дискредитации, как по вопросу о "российском вмешательстве в выборы". Например, послать сенаторов из комитетов по разведке и международным отношениям во все союзнические страны, заклиная не верить Трампу и подождать с выводами, пока не сменится хозяин Белого дома. Но не было не криков, ни делегаций. Не было единого фронта демократов, как мы привыкли его видеть. Эксперты обсуждали плюсы и минусы документа. Критики фокусировались не на самой стратегии, а на расхождениях между декларациями и реальным курсом администрации, в частности, поведением экстравагантного главы государства. Но в целом политический истеблишмент подписался под стратегией Трампа. Значит, Америка и мир изменились. Значит, это всерьез и надолго. Анализ новой стратегии национальной безопасности примечателен с нескольких точек зрения. Во-первых, в плане оценки концептуальных подходов и приоритетов Америки. Во-вторых, потому что она предлагает американское видение будущего мира. И наконец, с точки зрения эволюции понимания американцами роли и места США в мире, произошедшей за последние несколько лет. (Заметим, что опубликованные после Стратегии национальной безопасности Оборонная стратегия и Ядерная доктрина в полной мере подтвердили направление изменений, заложенных в первом документе.) В этом смысле наибольший интерес представляет сравнение документа Трампа со стратегией национальной безопасности президента Обамы 2010 г., когда его администрация только что пришла к власти и провозгласила собственное видение мира. Стоит оговориться, что трамповский текст стал результатом компромисса между адептами концепции "Великой Америки", пришедшими в администрацию вместе с президентом и старожилами аппарата Совета национальной безопасности, которые как могли попытались сохранить преемственность с предыдущими стратегиями, по крайней мере на риторическом уровне. Эта внутренняя напряженность в тексте очевидна. Пример "немодерированного" аппаратом языка дает введение, написанное Трампом лично. Однако даже после попыток сохранить преемственность контраст между двумя документами, которые разделяет всего лишь восемь лет – срок по историческим меркам небольшой – не может быть резче. Да, за восемь лет мир изменился. Но еще больше изменилась сама Америка. Можно сказать, что постепенно недопонимание между Соединенными Штатами и миром перешло в новое качество. В основе годами накапливавшегося конфликта – расхождение как объективных экономических и геополитических интересов, так и культуры политического общежития, универсальность которой США всегда провозглашали, но не принимали в принципе, с самого начала определив для себя эксклюзивное место. За прошедшие восемь лет незападный мир стал взрослым и самостоятельным – и экономически, и политически. Поворотным событием, которое еще получит признание у историков, стало укрепление БРИКС. Как бы ни сложилась судьба этого объединения, появление глобальной организации крупнейших стран, основанной на принципах реального суверенитета и равенства, похоронило Pax Americana. Можно аллегорически сказать, что в последние годы между Америкой и остальным миром (оставим заверения натовских бюрократов об "атлантическом единстве" – мы еще помним подобные от бюрократов советских) произошел развод. Трамповская стратегия национальной безопасности его официально оформила. Попытаемся сравнить стратегии национальной безопасности администраций Трампа и Обамы с точки зрения их философий, заложенного восприятия окружающего мира, а также понятийного аппарата, оценок того, что составляет силу. Как Америка видела свое будущее тогда и сейчас.  От полиции к армии Для администрации Обамы мир идет в правильном направлении – к свободе и демократии наций, к открытым глобальным рынкам, к социальному прогрессу. Глобальная экономика едина. Демократия сделала возможным мир между крупными державами. Человечество подходит к желаемому порядку, ему только нужно помочь. США руководят этим миром. Интересы международной системы и Соединенных Штатов, которые эту систему построили, считаются эквивалентными – что хорошо для Америки, хорошо для всех. Да, еще есть угрозы – некоторые государства не хотят вписываться в глобальную систему, другие просто потеряли контроль над своими территориями. Еще существуют ненависть и насилие, источниками которых являются экстремистские негосударственные образования. Но в целом глобальной системе и благополучию самих США ничто серьезно не угрожает. Режимы, "отбившиеся от стада", которые еще не поняли преимуществ игры по американским правилам, надо воспитывать, вовлекать (engage). Тех, кто упорствует, придется изолировать. В целом обамовскую парадигму национальной безопасности и военного строительства можно назвать "полицейской". В ней нет военных, в классическом смысле, угроз безопасности Соединенным Штатам. Ее фокус – поддержание соответствующего американским интересам мирового порядка. Стратегия Трампа, напротив, констатирует, что мир идет явно не туда, куда США хотелось бы. Сегодняшняя Америка разочарована в окружающем мире. Более того, авторы документа сожалеют, что Соединенные Штаты питались иллюзиями о том, будто мир будет их другом, "наивно полагали", что "сила Америки будет поддерживаться сама собой и никто не бросит ей вызов". Авторы считают, что интересы США и остального мира – совсем не одно и то же. Окружающий мир опасен. Крупные глобальные конкуренты, особенно Китай и Россия, "намеренно вынашивают долгосрочные планы подорвать американскую безопасность и процветание". Они угрожают самому "американскому образу жизни". В сфере экономики они, особенно Китай, ведут себя нечестно – воруют то, что создано трудом и интеллектом американцев. Конкуренты хотят перестроить мировую систему под себя, используя в свою пользу существующие глобальные институты. Американцы особенно разочарованы тем, что созданные ими же международные структуры "предали" Америку. Китай и Россия не разделяют базовых принципов Соединенных Штатов – политической свободы и "честности" (справедливости) в экономических отношениях. Поэтому конфликт с Пекином и Москвой "экзистенциален". Это конфликт идеологий, столкновение "свободного мира" с "несвободным", компромисс невозможен. Это борьба не просто за сохранение лидерства (читай – доминирования) в мире, но за само выживание США. Америка снова борется с глобальным злом, как во времена холодной войны. Национальная безопасность и военное строительство по Трампу – это парадигма классического столкновения великих держав, предполагающая военное противостояние с ними и нацеленная на создание потенциала для их разгрома. Понятийный язык, используемый в двух стратегических документах, также свидетельствует об огромной концептуальной дистанции, их разделяющей. Это отражает в том числе и разницу в языке демократов и республиканцев. Если документ 2010 г. постоянно апеллирует к "международной системе" как глобальной реальности и главному инструменту американской политики, то из трамповского мира такое понятие практически выброшено, акторами являются отдельные конкурирующие суверенные нации. Интересно, что документ Трампа акцентирует непривычное для Америки как "лидера свободного мира" понятие суверенитета, которое выражает самодостаточность, отделенность, независимость от глобальной системы, способность идти собственным курсом. Много раз используется и понятие "национальных границ". Такую терминологию Обама не употреблял вообще. Изменились и критерии деления на "своих" и "чужих". Если в обамовском документе оно идет по принципу приверженности "общим ценностям, демократии и прогрессу", то стратегия Трампа проводит черту по наличию "общих интересов" – то есть готовы ли они "делами поддерживать интересы Америки" и "честно" (fair) ли ведут себя как экономические партнеры, а также "свободны" (free) они или "не свободны". Понятия свободы и несвободы – это уже прямые заимствования из рейгановского языка времен холодной войны, хотя в случае с командой Трампа можно полагать иную интерпретацию – свободны или нет именно в деле поддержки интересов США, не мешают ли им в этом собственные интересы или чье-то влияние. Если выбрать наиболее часто встречающиеся слова, отражающие направленность стратегического мышления, то более яркий контраст просто трудно придумать: от обамовского "взаимодействия" (engagement) Америка переходит к "конкуренции" (competition). В чем сила, брат? Это кардинальное изменение стратегического мышления еще ярче выражается в оценках командой Обамы и командой Трампа того, в чем сила Соединенных Штатов. Если для Обамы она в первую очередь заключается в союзниках, альянсах, которые выстроили США, а потом уже в военном потенциале и конкурентоспособности, то для Трампа военная сила и конкурентоспособность – единственные факторы. Характерно, что одним из компонентов силы и влияния Соединенных Штатов Обама считал американское внутреннее демократическое устройство. В концепции Трампа упоминаний о "мягкой силе" нет вообще. Зато вводится понятие "реализма, основанного на принципах", как руководящего подхода к принятию решений. Заложенные постулаты определяют и характер стратегий. Если стратегию Обамы можно в целом охарактеризовать как наступательную, направленную на проактивное формирование глобальной системы, выгодной для США, то стратегия Трампа – оборонительная. Упрощая, можно сказать, что она предполагает защиту от остального мира посредством строительства американской крепости, откуда будет легче отражать атаки конкурентов. Соответственно, выстраивание и укрепление альянсов под американским лидерством было для демократов Обамы приоритетом. Стратегия "включения" предлагала сотрудничать с "хорошими" (и потенциально хорошими, чтобы они выбрали правильную сторону, видя преимущества для себя) и изолировать "плохих". В этом духе предлагалось "развивать эффективные партнерства" с "другими центрами влияния" – Китаем, Индией, Россией. При Обаме Соединенные Штаты предполагали "руководить глобальной системой" посредством взаимодействия и влияния не только на правительственном уровне, но и непосредственно через многочисленные неправительственные, неофициальные, "межчеловеческие" связи – систему созданных на американские деньги или под американским покровительством НКО. Такой подход должен был привести к постепенному наращиванию вокруг США массы экономических, политических и военных союзников, что выразилось, в частности, в политике создания торговых и инвестиционных альянсов в атлантическом и тихоокеанском бассейнах, которая "цементировала" бы контроль Америки над этими регионами, не приди к власти Трамп с его радикально иным пониманием мира. Стратегия Трампа предполагает защиту (protection) от опасного окружающего мира, официально называя приоритетом укрепление могущества Америки (America First). Это означает, с одной стороны, активное наращивание военного потенциала, дающего возможность вновь говорить с позиции силы. Причем потенциал должен быть достаточен не только для того, чтобы "поддерживать мир" – то есть чтобы конкуренты даже не могли подумать о возможности победить Америку. Он должен быть таков, чтобы США были способны "победить", а не просто "наказать" врагов. С другой стороны, стратегия Трампа предполагает "отделение" от остального мира (disengagement), которое позволило бы Америке перестроить экономику, собраться с силами, создать долгосрочные преимущества, в первую очередь военные и технологические. На данном этапе взаимодействовать с конкурентами предполагается лишь по некоторым вопросам, где возникают общие интересы, например, в области нераспространения ядерного оружия или борьбы с террористическими организациями. Примечательно, что в перечне инструментов, которые Америка собирается использовать для поддержания мира, дипломатия практически всегда стоит на последнем месте, а союзники упоминаются лишь вскользь. Стоит сказать несколько слов и о подходах к укреплению конкурентного потенциала Соединенных Штатов, нашедших отражение в двух сравниваемых стратегиях. Эти подходы, как и во внешней политике, в значительной степени предопределены партийными традициями и внутриполитической риторикой. Если демократ Обама видит инструменты экономического роста в развитии образования и инвестициях в новые технологии энергетики, позволяющие стать независимыми от зарубежных энергоносителей, то Трамп и окружающие его республиканцы ставят на раскрепощение бизнеса путем снижения налогов и снятия накопившихся регуляторных процедур. По большому счету, обе стратегии едины только в одном – инновации являются инвестиционным приоритетом и ключевым фактором американской военной мощи и конкурентоспособности. Антикитайский поворот Столь радикальный отход Трампа от проверенной модели управления миром через альянсы заставляет заподозрить: а не является ли новая стратегия просто-напросто документом для внутреннего пользования, предлагающим Америке, находящейся в глубоком кризисе самосознания, понятных и удобных внешних врагов? Если да, то, может быть, ее и не стоит принимать всерьез? Возникают сразу несколько вопросов. Насколько реален конфликт американских элит с остальным миром? Что же такое произошло между США и миром за восемь лет, что так радикально ухудшило их отношения? Куда приведет Соединенные Штаты и мир стратегия Трампа? Каковы силы, двигающие американскую политику в этом направлении? Во-первых, Трамп своей предвыборной риторикой официально закрепил признание того, что конфликт с Китаем, который в последнюю пару десятилетий потихоньку, кусочек за кусочком, отъедал от предназначенного для американцев глобального пирога, стал неизбежен. Антикитайский поворот в американской внешней политике предрекали уже несколько раз, в том числе в 2000 г., когда к власти пришел республиканец Буш-младший. Однако теракт 11 сентября переключил внимание на Ближний Восток. Тогда победила идея, что "включение" в глобальную систему сможет изменить Китай, да и американские компании, которые рвались в Поднебесную, не хотели, чтобы им портили бизнес. Теперь же, не без помощи самих США, Китай из дополнения к американской экономике превращается в конкурента, а новые технологии ведут к возвращению в Соединенные Штаты вывезенных за рубеж производств. Это неизбежно уменьшает взаимозависимость двух экономик и усугубляет их противоречия по целому спектру проблем. В Вашингтоне, и не только в республиканских кругах, все громче звучали голоса тех, кто говорил, что американская стратегия по отношению к Китаю сводится к экономике, а выгодно это в первую очередь Пекину. Потребовалась смена администрации, чтобы сделать официальное признание. Во-вторых, антикитайский поворот – это больше, чем обострение отношений ввиду прихода к власти Трампа. Одновременно "идеологический рупор англосаксонского капитализма" – лондонский The Economist – в декабре 2017 г. по сути анонсировал мобилизацию всех англосаксонских стран против нового главного конкурента (What to do about China’s “sharp power”, The Economist, 16.12.2017). Эта мобилизация обнажила уже начавшийся процесс обособления англосаксонского сообщества как отдельного блока, возможно, предвосхищая новую конфигурацию мира. В этом смысле "Брексит" – не случайность. Таким образом, Америка, отказываясь от невозможного контроля над всей глобальной системой, на деле не изолируется, не замыкается в себе. Она занимает "новую линию обороны", продолжая быть лидером более компактного, сплоченного и управляемого, но тем не менее глобального англосаксонского мира, включающего не только США и Великобританию, но и Канаду, Австралию, Новую Зеландию, а в будущем, возможно, и некоторые другие страны. Теперь о том, каких результатов можно ожидать от стратегии национальной безопасности Трампа. Как же США собираются бороться со своими официальными конкурентами – Китаем и Россией? А кроме них, еще и с КНДР и Ираном. Почитаем между строк… Первым стратегическим направлением станет наращивание экономического и военного потенциала – ускорение роста и модернизация экономики, укрепление традиционных компонентов вооруженных сил, как ядерных, так и неядерных, а также, скорее всего, создание "мобилизационного" резерва техники и вооружения. Последний будет абсолютно необходим, если противостояние перейдет в горячую фазу, а пока позволит обеспечить рост и прибыльность военной промышленности. Второе направление – попытка перевода военно-стратегической конкуренции в новые области, способные обеспечить доминирование в следующие пару десятилетий – в первую очередь в космосе и киберпространстве. Вполне возможно, что поиск новых сфер, через которые Америка могла бы продолжить силовое доминирование, а военный бизнес – получать заказы, приведет к попыткам милитаризации тех областей науки о человеке, где ожидаются огромные инвестиции и концептуальные прорывы, например, искусственный интеллект, микробиология и генетика.  Еще одним очевидным направлением будет попытка создать альянс против своего главного конкурента – Китая, используя Индию, Японию и соседние с ним государства. Однако их желание стать американским инструментом в противостоянии с КНР совершенно неочевидно. Без России (а тем более с Россией на стороне Китая) такой антикитайский альянс – это, скажем прямо, "too little, too late". Оттолкнуть Россию Что касается России, то на фоне углубляющегося конфликта с Китаем она попала в дуэт "ревизионистских" держав, так сказать, по инерции. Потому что в головах американских стратегов страна, активно противодействующая Соединенным Штатам и имеющая сходный ядерный потенциал, другого места занимать не может. Однако обе области, которые поддерживают "противостояние" России и США, относятся к прошлому, а не к будущему. В первой – ядерной сфере, если не пытаться сломать сложившийся паритет (что и глупо, и опасно), оба государства являются скорее союзниками по нераспространению ядерных технологий. Необходимость развития противоракетной обороны, в том числе и для Москвы, проистекает именно из проблем с нераспространением ядерного оружия. Конфликт во второй сфере, которая является камнем преткновения в двусторонних отношениях, а именно отказ США признать стратегические и экономические интересы России в ее ближайшем географическом окружении и приближение НАТО к российским границам, затухает по мере перехода Соединенных Штатов в стратегическую оборону и отказа от традиционной доктрины глобального контроля и смены режимов. Очевидной становится главная стратегическая ошибка Вашингтона за все время с окончания холодной войны. Идеологическая зашоренность и просто недальновидность переоценивших себя американских элит оттолкнула Россию и позволила создать российско-китайский стратегический тандем. Теперь разбить его будет непросто – обе страны прекрасно понимают значение тандема. Говорят, что Германия проиграла две последних войны еще до того, как они начались – оба раза ввиду необходимости воевать на два фронта. Перефразируя, можно сказать, что Америка потеряла контроль над мировой системой, когда сделала своими противниками одновременно и Китай, и Россию. Отсюда главной задачей американской дипломатии последующих лет будет раскол российско-китайского тандема, в том числе путем выстраивания новых, гораздо более позитивных отношений с Москвой. Трамп как человек, которому не надо отвечать за прошлые стратегические провалы, об этом прямо и говорит. Других эффективных путей сдерживания Китая у США просто-напросто нет. К сожалению, у Америки остается еще одна опция для противостояния России и Китаю, да еще и усиливающемуся Ирану – развязать в Большой Евразии серию конфликтов. Такая дестабилизирующая "ползучая" война, которая уже вовсю идет при де-факто американской поддержке на Ближнем Востоке, может стать новой мировой, в лучшем случае "партизанской", в худшем – последней. Учитывая растущую напряженность в Евразии, набор сепаратистских и радикальных движений в каждой из южноазиатских стран, это абсолютно реальная угроза. Поэтому для России исключительно важно обеспечить эффективность ШОС и БРИКС, создать общую систему евразийской безопасности и экономического сотрудничества, не дать Индии превратиться при поощрении США во врага Китая. Угроза разжигания конфликта в Евразии усугубляется ошибочным пониманием американскими стратегами ключевых процессов, происходящих в мире. По духу трамповская линия противодействия Пекину и Москве – слепок с рейгановского курса, который постулирует, что главное конкурентное противостояние идет по линии "свобода – несвобода". Во времена Рейгана Вашингтон успешно использовал стремление людей к свободе как для смены неугодных режимов, так и для привлечения союзников. Стратегия Трампа ставит на то, что мир будет бороться с "несвободными, диктаторскими режимами" на стороне Соединенных Штатов, не делая различия между Китаем, Северной Кореей, Ираном и Россией.  Однако мир за 40 лет изменился. Теперь главная напряженность идет по линии "справедливость – несправедливость", которая отражает углубившееся до экстремального уровня неравенство – как внутри стран, так и между Западом, представляющим "золотой миллиард", и остальным человечеством. Соединенные Штаты и связанные с ними режимы вроде саудовского, как и местные проамериканские элиты, во многих странах выступают защитниками этого несправедливого статус-кво. Даже ИГИЛ (запрещена в России), понимая настроения в арабском обществе, рекрутирует боевиков для войны под лозунгом поиска справедливости, а отнюдь не свободы. Китай и Россия в настоящее время воспринимаются подавляющим большинством незападного мира (да и многими на Западе) отнюдь не как душители свободы, а как страны, выступающие против несправедливого статус-кво. Да и внутри России, Китая и Ирана жажда справедливости проявляется много сильнее, чем тяга к свободе. На лозунгах свободы в этих странах американцы серьезных оппозиционных сил сформировать не смогут. А примером справедливости американское общество не является. Пока не вполне понятно, в какой степени декларации об Америке как "защитнице свободы" написаны для внутреннего потребления, а в какой они станут инструментом политики. Есть надежда, что такая идеология конфронтации уже израсходовала свой потенциал. Люди, писавшие стратегию борьбы с Китаем и Россией как с новыми "силами зла", выросли в эпоху холодной войны и впитали ее философию и риторику. Однако стратегия создается на годы вперед. Проводить ее в жизнь придется уже новому поколению, видящему и мир, и Америку по-другому. Американцы по натуре прагматики и умеют считать. И хотя смена лидера на глобальной арене всегда происходила военным путем, будем надеяться, что рассуждения о "победе над Китаем и Россией" так и останутся риторикой. Понимая, как может сложиться будущее США в свете трамповской стратегии, стоит забежать на десяток лет вперед и поставить вопросы о том, каким будет следующий конкурентный цикл и какие вызовы он принесет России. В мире начинается новый этап соревнования социально-экономических систем. Соревнование идет за то, какая общественная система, восточная (китайская) или западная (американская), сможет создать инфраструктуру и культуру, необходимые для первенства в новом техноэкономическом цикле. Выиграет тот, чья модель развития окажется более эффективна, чье общество будет более адаптировано к новому миру и к новому витку конкуренции. Это общество необходимым образом должно быть более справедливым, иначе оно сломается под социальными перегрузками на крутом повороте истории. Уже сейчас ясно, что США и Китай станут основаниями для будущих техноэкономических блоков, располагая полным набором ключевых технологий нового цикла, своими финансовыми центрами и подконтрольными рынками. Первый объединит англосаксонский мир, второй включит в себя многие азиатские страны. Европа и Япония, которым Соединенные Штаты недавно отказали в равноправном партнерстве, а также Бразилия, Индия и Россия окажутся перед трудным выбором. Стать подчиненными игроками чужого блока? Если пытаться сформировать свой, то с кем? У Индии, как и у Южной Африки, существуют языковые, исторические и стратегические предпосылки для того, чтобы получить место в американском блоке. То же относится и к Японии. В таком случае к противоречиям Пекина с Вашингтоном добавится весь груз исторических и конкурентных противоречий Китая с Индией и Японией. Это будет взрывоопасная ситуация. Начавшееся обособление англосаксонских стран остро ставит вопрос о месте Европы и России в новой глобальной системе. Если Европа не интегрируется экономически и политически с США в "единый Запад", как хотелось Обаме, она может выжить только как часть панъевразийского техноэкономического пространства от Лиссабона до Шанхая и, может быть, даже до Сингапура и Токио. Формирование его – фундаментальный вопрос, о котором стоит задуматься уже сейчас.  * * * Новая стратегия национальной безопасности администрации Трампа, независимо от того, насколько реальная политика будет ей следовать, декларирует отказ от принципов, на которых отношения Америки с окружающим миром строились на протяжении почти ста лет. Эта декларация "развода" ведет Соединенные Штаты путем, который ни им, ни миру незнаком. На этом пути и для Америки, и для мира обнаружатся как неприятные сюрпризы и непредвиденные последствия, так и неожиданные возможности. Для России самое важное в новом американском документе даже не то, в каком направлении движется стратегическое мышление в США, а то, что оно, впервые за многие десятилетия, пришло в движение. Стратегический диалог о новом месте Америки в мире, который был задавлен вашингтонскими элитами в течение последних 25 лет, вновь начался. http://www.globalaffairs.ru/number/Mir-na-vyrost-19357 Мир на вырост Tue, 13 Feb 2018 17:46:00 +0300 Уже с десяток лет как мир вошел в острую фазу разложения большинства унаследованных от прошлого международных систем. Процесс распада и создания будущего мирового порядка продлится еще несколько десятилетий. У России есть хорошие возможности активно повлиять на его формирование. Не менее важная задача – не допустить срыва в новую большую войну, вероятность которой крайне высока. Необходимо продолжать поворот к Азии и наполнять содержанием концепцию всеобъемлющего партнерства Большой Евразии. Перспективы серьезного улучшения отношений с Европой и особенно Соединенными Штатами пока не просматривается, прежде всего из-за обстоятельств внутри западного сообщества. Российская политика должна быть тактически гибкой, готовой к неожиданностям, но более чем обычно стратегической – направленной на строительство стабильного, мирного и комфортного для России миропорядка. Не столько завтрашнего – 2020-х, а "послезавтрашнего" – 2030–2040-х годов.  Развал порядков Главная причина нынешней растерянности в элитах и напряжения в мировой политике и экономике – вызревавший давно, но вышедший на поверхность лишь десятилетие назад процесс одновременного разложения большинства мировых и региональных систем, доставшихся нам от прошлого. Образно выражаясь, под ногами задвигалось сразу несколько тектонических плит, на которых зиждется мир и представления о нем. Самый глубинный из сдвигов – завершение пятисотлетнего господства Европы и Запада в мировой политике, экономике, идейной сфере. Главная причина – утрата  военного превосходства, которым они обладали примерно с XVI–XVII веков. (Россия в этом смысле относилась к западному миру. Ее стремительная экспансия к Тихому океану обусловлена не только лихостью казаков и их стремлением уйти от гнета в коренной России, но и превосходством стрелкового оружия и военной организации над стрелами и луками местных племен.) Переломным моментом в многовековой истории западного военного превосходства стала середина ХХ века, когда противостоявшие Западу державы – Россия, а затем Китай – обрели ядерное оружие. Не случайно именно после этого США сначала не смогли выиграть корейскую войну, а потом проиграли вьетнамскую. В обоих случаях вопрос о ядерной эскалации ставился, но на нее не решились. Ощущение превосходства вернулось на историческую секунду – с 1991 по 2008 гг., когда Советский Союз развалился и перестал быть военно-политическим балансиром, а Запад провозгласил "либеральный мировой порядок". Сейчас (после военно-политических неудач в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии) и он распадается, вызывая злую досаду архитекторов. Кризис 2008 г. выявил, что западная экономическая модель не выдерживает открытой, не подкрепленной военными козырями, конкуренции. Либеральная торгово-экономическая система была выгодна прежде всего тем, кто создавал ее правила и опирался на военно-морское превосходство. Сначала им обладала Великобритания. Потом – Соединенные Штаты. Лучшие пушки и военные корабли, эффективная военная организация позволяли завоевывать и грабить колонии или диктовать условия торговли. Наиболее яркий эпизод – навязывание Китаю в XIX веке через череду войн торговли опиумом из Британской Индии, что погрузило значительную часть китайского общества в наркотический дурман и ускорило деградацию. Мировую историю, какой мы ее знаем, писали победители – европейцы. Немец Фердинанд Рихтгофен назвал регион экономического и культурного взаимодействия, шедший из Китая на Запад, "Шелковым путем". Теперь китайцы, борясь за новые позиции в идеологическом мире, назвали его современное воплощение "Один пояс – один путь". Термины "Ближний" и "Дальний Восток" придумали британцы, исходя из отдаленности от Лондона. А мы до сих пор называем Дальним восточные регионы Сибири. В ближайшие десятилетия человечество, а не только ученые, будет узнавать новую, ненаписанную европейцами, историю. В которой, например, блистательная Византия, во времена темного Средневековья сохранившая и развившая лучшее в европейской культуре, соединив ее с Востоком, окажется не "византийством", а одним из высших достижений человечества. А борьба и смена китайских династий представится не менее важной, чем чередование Стюартов, Бурбонов, Габсбургов или Романовых. Это, кстати, будет очередным вызовом для преимущественно европейской культурно-исторической идентичности россиян. Экономический порядок, созданный Западом (прежде всего США) в Бреттон-Вудсе и с 1990-х гг. распространившийся практически на весь мир, подрывают накопленные противоречия, нежелание поднимающихся "новых" играть исключительно по правилам "старых". Но главная причина – в действиях Соединенных Штатов, поворачивающихся к протекционизму, увидевших, что от либерального экономического порядка, не подкрепленного военным и политическим превосходством, больше выигрывают эти самые новые, и не желающих оплачивать конкурентов, в том числе и на Западе. "Америка прежде всего" Трампа в утрированной форме передает настроения американской элиты и населения. США и Европа пока сохраняют ведущие позиции в системе международной экономической взаимозависимости и пытаются использовать это в своих интересах через политику санкций, подрывая по дороге и либеральную систему, и доверие к себе. Необратимо уходит двухполярная конфронтация, хотя американцы и часть послушных "новоевропейцев" нацелены возродить раскол Европы. Западная Европа хотела бы избежать конфронтации, но держится за атлантическую связку, в рамках которой за безопасность платили американцы. Последние же дистанцируются, хотя и не прочь сохранить зависимость от себя. Зато США стараются "обложить" КНР с юга и востока, пытаясь ослабить ее позиции угрозой перекрытия торговых и энергетических путей через Индийский океан и южные моря, заодно (вопреки здравой внешнеполитической логике) толкают Китай и Россию к углублению де-факто союза. Однако в современном мире, гораздо более сложно устроенном и менее зависимом от воли больших держав, не получится возродить старую двухполярность, относительно выгодную Соединенным Штатам и Западу. Новая же, если вдруг она и установится, едва ли будет в пользу Запада. Учитывая набранный Пекином темп, уровень инвестиций в науку, образование, технологическое развитие, способность сохранять авторитарную – более эффективную с точки зрения международной конкуренции – политическую систему при соединении с рыночной экономикой, Китай идет к тому, чтобы уже через десять-пятнадцать лет стать по совокупной мощи первой державой мира. Одна из наиболее обсуждаемых тем в этой связи – "ловушка Фукидида", высокая вероятность прямого столкновения поднимающейся и уступающей держав. Давление с востока и юга, обострение соперничества с США толкают Пекин к экспансии на запад и юго-запад. Это будет иметь двойственные последствия. Даст импульс формированию новых поясов развития в центральной Евразии, стимулирует тенденцию к формированию всеобъемлющего партнерства Большой Евразии. Но станет нарастать и противоположная тенденция, связанная с опасениями соседей гигантской мощи Китая. Положение Запада Западные общества, еще недавно считавшиеся образцово высокоэффективными, переживают нелегкие времена. Все больше жителей западных стран ощущают себя в проигрыше от глобализации, средний класс столкнулся с перспективой жить хуже и хуже. Информационная революция, прежде всего соцсети, ослабляет рычаги контроля над обществом со стороны элит, партий и традиционных СМИ. Особенно ярко это проявляется в Соединенных Штатах, где коренной средний класс в обход традиционных каналов влияния проголосовал за "нестандартного" кандидата, представляющего его взгляды. Этим, а не колоритной личностью Дональда Трампа или его неопытностью, объясняется граничащая с безумием ярость, охватившая большую часть американской элиты. Неопытными и колоритными были и Джимми Картер, и Рональд Рейган, и Барак Обама. Но – в отличие от Трампа – "своими", выдвинутыми элитой, чтобы провести необходимую коррекцию после кризисов. Американский истеблишмент, "глубинное государство", как его иногда называют, бьется за восстановление управляемости политической системы. Борьба лишь частично направлена против Трампа. Антироссийская риторика по большей части напоминает прикрытие стремления переформатировать внутреннюю политику самих США, сделать ее снова управляемой, в первую очередь через ужесточение контроля над новыми СМИ.  Т.е. для спасения демократии в ней пытаются стимулировать вполне авторитарные тенденции. Разумеется, раздражение Россией имеет и геополитические причины. Россия – символ и во многом причина потери военного превосходства. Она сознательно противостояла "либеральному мировому порядку". Так что корни антироссийской политики глубоки, и ожидать "потепления" не приходится. И уж точно его не случился, пока американская элита не восстановит контроль над внутренней ситуацией. Возвращение к status quo ante 1990-х – начала 2000-х гг. невозможно. Американская экономика динамична, а Трамп ее, похоже, еще и подстегнет, так что и через несколько лет США останутся сильными. Открыт вопрос, пойдут ли Соединенные Штаты путем частичного изоляционизма – "крепости Америки" (которая, естественно, не сможет отказаться от глобальной экономической вовлеченности) или же мир снова столкнется с политикой силового реваншизма в стремлении восстановить позиции единственного глобального лидера. Второй вариант качественно более опасен, чем во времена Рейгана. Первый более вероятен. Он поставит перед миром и Россией немало проблем, но и создаст возможности. Сходная ситуация и в Европе. Почти повсеместно звучат обвинения Москвы во вмешательстве, "русский след" обнаруживают даже в "Брекзите" или каталонском сепаратизме. "Популисты" – значительная часть коренного электората, недовольная проводимой политикой и ухудшением своего положения, теснят элиты, навязывают им свою повестку дня, ослабляют традиционные партии. Но что и кто придет на смену привычной проатлантической верхушке – неясно. Перед Европейским союзом рисуются четыре сценария. Первый – попытка на худших, чем прежде, условиях зацепиться за союз с уходящими США, возможно, стремясь компенсировать унижение частичным улучшением отношений с Россией. Второй – попытаться добиться стратегической самостоятельности, в том числе за счет создания эффективной политики безопасности, но это требует огромных финансовых и политических инвестиций, пересмотра основ европейского проекта. Такое движение может вести как к сближению с Востоком для отражения реальных вызовов, так и к сохранению более привычной антироссийской линии. (Пока слабеющий европейский проект пытаются стянуть "скрепой" санкций.) Третий – не разрывая с Америкой, стать участником партнерства Большой Евразии. Но оно будет строиться на отличных от нынешних европейских ценностных и политических основах. Четвертый – продолжение нынешнего курса латания дыр с опасностью дальнейшей эрозии европейского проекта. Пока большинство элит призывают ко второму, хотят первого, идут к четвертому. Третий может появиться через несколько лет. Все варианты требуют от России новой и более активной европейской политики. Структурно ситуация внутри Запада полна таких напряжений, что становится серьезным вызовом международной безопасности. Если еще десять-пятнадцать лет назад целью международной системы провозглашалось управление подъемом "новых", то сейчас, похоже, впору говорить об управлении упадком "старых". Нынешнее состояние международных отношений – не новая холодная война, но оно много опаснее. Больше структурных напряжений, нерешаемых глобальных проблем, игроков, меньше регулирования. И почти такое же острое идеологическое противостояние. Только не между коммунизмом и капитализмом. Оно идет изнутри западных элит, пытающихся остановить деградацию своих идейных, политических и экономических позиций. Россия, Китай, Индия, другие "новые" практически не ведут идеологическую экспансию. Их в целом устраивает направление развития миросистемы. Они – державы нарождающегося статус-кво. Оно претит старым. Вызовы безопасности На фоне усугубления структурной напряженности в международных отношениях особенно опасны региональные кризисы. Просыпаются конфликты на Ближнем и Среднем Востоке, подавлявшиеся старой международной системой. Почти обречена на деградацию большая часть Экваториальной Африки. Подъем Азии – субконтинента независимых государств – "размораживает" застарелые противоречия, тоже купировавшиеся двухполярностью или колониальными державами, порождает новые очаги. Ширится волна распространения ядерного оружия. После Израиля, Индии, Пакистана, получивших его безнаказанно, и особенно после агрессий против Ирака, Ливии, отказавшихся от ядерных программ, ожидать отказа от него Северной Кореи бессмысленно. В эту же логику укладывается и присоединение Крыма к России. Геополитически необходимое и исторически справедливое, оно нарушило обещание уважать территориальную целостность Украины, которое содержалось в Будапештском меморандуме (призванном подсластить Киеву отказ от оставшегося от СССР ядерного оружия). Моральное обоснование режима нераспространения подорвано. Если продолжится жесткое давление на Иран, рано или поздно ядерным станет и он. А тогда почти наверняка последуют Саудовская Аравия и Египет. После КНДР, весьма вероятно, ядерный статус захотят обрести Южная Корея и Япония. Но и без такого малоприятного сценария стратегическая стабильность заметно слабеет, а вероятность развязывания ядерного конфликта растет. Появляются новые виды вооружений – ядерных, околоядерных, обычных. Кибероружие приобретает стратегический характер с точки зрения способности наносить ущерб, сравнимый с применением оружия массового поражения. Если совместными действиями не поставить его под контроль, оно превратится в идеальное оружие террористов – относительно дешево, трудно отслеживаемо, нанесение же скрытного удара по объектам жизнеобеспечения спровоцирует международные конфликты, возымеет мощный мультиплицирующий эффект. Возможно, уже в работе генетическое оружие и еще более экзотические способы нанесения тяжкого ущерба обществам и странам. Все это на фоне развала старой системы ограничения ядерных вооружений и связанных с ней стратегических диалогов. По новым угрозам серьезных обсуждений практически не ведется. Частично происходящее – порождение стратегической фривольности (термин, подаренный мне Тимофеем Бордачёвым) или паразитизма. Государства и общества привыкли к длительному состоянию относительного мира, хотят по-страусиному думать, что так будет всегда. Или предлагают эскапистские схемы полной ликвидации ядерного оружия, страх перед которым – главная, если не единственная гарантия сохранения относительного мира. Особенно настораживает на этом фоне уровень отношений между Москвой и Вашингтоном. На поверхности по крайней мере они характеризуются презрением одних и ненавистью других. Скверный фон с точки зрения стратегической стабильности. Увеличение числа игроков, отсутствие диалога усугубляется интеллектуальным смятением большинства элит, не понимающих, что происходит. А темп изменений нарастает. Четвертая технологическая революция принесет, как и предыдущие, огромные выгоды. Но обострит социальное и политическое напряжение. И неизвестно как. Вспомним, как лет пятнадцать назад США, рассчитывая на превосходство в киберсфере, отказывались от любого ее международного регулирования. Теперь выяснилось, что сами американцы уязвимы. Напомню: социальные сети, другие новые медиа явились одной из причин выхода ситуации во внутренней политике из-под контроля. И сейчас в Соединенных Штатах, еще недавно выступавших за полную свободу Интернета, ведут дело в сторону ее ограничения. И мощные геостратегические сдвиги, и смятение элит, и новые технологии не только объективно увеличивают угрозу возникновения войны, но и возвращают международные отношения на базовый уровень. Из-под недавно доминировавших экономических, информационных и политических уровней все жестче проступает несущий военно-силовой скелет. Россия на пороге Уже приходилось писать (см. статью "2016 – победа консервативного реализма", РГП №1, 2017) о том, что в последние годы российская внешняя политика была крайне успешной. Удалось оседлать историческую волну – ренационализацию, суверенизацию, негативную реакцию многих обществ на глобализацию, повышение роли военно-политического фактора. В моду вновь входят суверенитет, приоритет вопросов безопасности, традиционные ценности. К ним во все времена и почти повсеместно относилось и превалирование интересов общества над интересами индивида, возможность реализации последних, в первую очередь через общественное служение и признание. На Западе мир и благосостояние второй половины прошлого века подхлестнули возникновение нового индивидуализма. Но в глобальном мире он отступает перед генетически обусловленной общественной сутью человека (за эту мысль спасибо Рейну Мюллерсону). Крым остановил угрожавшее войной расширение западных союзов, изменение баланса не в пользу России, Сирия вернула Москве статус игрока первого уровня. Ощущение побед, возвращение великодержавной уверенности в себе, озлобленная реакция Запада пока сплотили общество и элиту, подстегнув тенденцию к "национализации" последней, вытесняя компрадорские настроения. С главной мировой державой недалекого будущего – Китаем – установлены фактически союзнические отношения. А ведущая часть российской элиты изменила геостратегическую самоидентификацию. Из маргинальной европейской, готовой платить за приближение к "центру", она превратилась в центральную евроазиатскую. То есть модернизируется в соответствии с современным и будущим состоянием мира. Выдержав волну враждебности и санкций, Россия выиграла и морально. Победные реляции можно было бы продолжить. Но перейду к вызовам стратегического характера. Первым и главным, помимо объективно растущей угрозы войны, является отсутствие серьезной стратегии экономического и социального развития и роста, как и, похоже, даже желания ее продвигать. Накопленный внутренний жирок все тоньше. А компенсация внешнеполитическими победами – ненадежная стратегия. Как, впрочем, и попытка выйти из борьбы, к чему призывают уставшие от нее или не очень знающие мир сограждане. Пока действуем умело и лихо, но срывы возможны и даже вероятны. И уже сейчас относительная экономическая слабость ограничивает желание партнеров дружить и подстегивает стремление противников враждовать. А если стагнация продолжится, любая геополитическая неудача, промах рассеют ауру победителей. Под ней откроется экономическая слабость. У России не только нет привлекательной стратегии собственного развития, но (что важнее для этой статьи) и позитивной картины будущего мироустройства. Мы (как и Китай) не заполняем идейный вакуум, образовавшийся в результате крушения почти всех международных систем. Многополярность – не желаемое состояние мира, а хаос. Концепция победила лишь как антитеза ушедшей однополярности. Но что дальше? Нет у России и внятной стратегии (помимо укрепления собственных сил сдерживания) повышения уровня международной безопасности, находящейся в состоянии тяжкого стресса, если не перед угрозой срыва. Отношения с Западом крайне скверные, пусть в значительной степени и не по нашей вине. (Хотя и наша есть – прошлая слабость, глупость, уступки в надежде на благодарность, многолетнее игнорирование неизбежной украинской проблемы.) Пространство экономического и политического маневра сужено. Мы расширили его поворотом на Восток, но продвижение дальше будет все больше наталкиваться на слабость "западного фланга". Уступки "западным партнерам" бессмысленны. Они разожгут уже не высокомерный и глупый экспансионизм, как прежде, а желание "добить", усилят "партию войны". Да и от большинства санкций, особенно американских, избавиться в обозримом будущем практически невозможно. Однако и нынешний характер отношений контрпродуктивен и вреден, нужна  смена координат, другой угол зрения, отказ от одержимости Западом как в про-, так и в антизападной форме. Контуры политики Нужно отчетливо понимать тенденцию к военизации международных экономических отношений и соответственно подбирать внешних партнеров по развитию. Развал всех прежних мировых систем требует активного и творческого участия в создании нового сбалансированного мирового порядка. Краеугольным камнем российской стратегии должно стать осознанное лидерство в предотвращении новой большой войны, превращение в ведущего экспортера безопасности. И путем развития сил и доктрины сдерживания, и через предложение, если не навязывание, ведущим странам совместных усилий по укреплению международной стратегической стабильности. Не только и не столько при помощи традиционных переговоров по ограничению вооружений (хотя и они могут быть полезны, а их прошлые результаты стоит сохранять), сколько через предложение и навязывание системы диалогов, повышающих прозрачность, уменьшающих риски случайных конфликтов и их эскалации. Если США пока не хотят, начинать нужно без них – России, Китаю с приглашением других ведущих держав. Другой вариант – инициирование серии неофициальных диалогов с привлечением американцев, китайцев, специалистов из других стран по укреплению международной стратегической стабильности. Ситуация, повторюсь, много опаснее, чем в последние десятилетия холодной войны. Естественно, нужны и новые теоретические подходы к сохранению мира. В частности, стремление не к преодолению ядерного сдерживания, а к его совместному укреплению как главного на обозримое будущее инструмента предотвращения войны (более подробно см. мою статью "О новом ядерном мире", РГП, № 2, 2017). Стоит бороться против распространения ядерного оружия. Но нужна нацеленная в будущее философия и практика диалогов, вовлекающая новые и даже пороговые ядерные державы, направленная на укрепление их безопасности. Только тогда распространением можно управлять или даже остановить его. Как правило, международные системы формируются в результате войн. Сейчас большая война станет реальным концом истории. Усилия России должны быть гласно нацеленными на обеспечение ее продолжения. Россия де-факто  – крупнейший поставщик безопасности в мире. Это и Ближний Восток, и Центральная Азия, и предотвращение ведущего к войне распространения западных союзов в Европе, и, конечно, сдерживание Соединенных Штатов, других крупных держав. Нужно стремиться к политическому и интеллектуальному оформлению этого статуса. Создав фундамент будущего мирового порядка посредством взаимного сдерживания и диалогов ведущих держав, можно начать говорить и о принципах этого порядка: сотрудничестве, уважении суверенитета и территориальной целостности, свободе политического, культурного и ценностного выбора. Универсализм коммунизма или либеральной демократии остается в прошлом. России необходимо возродить легалистскую традицию – приверженность международному праву, подзабытую в ответ на "закон джунглей" времен "либерального мирового порядка". Условия и балансы для этого воссоздаются. Геополитически в ближайшие годы наиболее перспективный путь – продолжение поворота на восток к созданию всеобъемлющего партнерства Большой Евразии. Видимо, США с тем или иным набором государств Европы образуют другой условный центр будущего мира. Существует маловероятный вариант, что Вашингтон и Пекин "договорятся". Это создало бы дополнительные проблемы для позиционирования России. Но стало бы огромным благом для всех. Россия и Китай подтвердили готовность создавать вместе с другими странами всеобъемлющее партнерство в Евразии, Россия поддержала "Один пояс, один путь", который сможет вместе с другими проектами стать экономическим каркасом партнерства. Но дальше Москва утратила инициативу. Злую шутку сыграл русский характер – прорвались и успокоились. Идея партнерства требует системной работы через активное взаимодействие, прежде всего с Китаем, Индией, Японией, Южной Кореей, странами–членами ЕАЭС, ШОС, АСЕАН. Большое Евразийское партнерство – не только концептуальная рамка для строительства ключевого элемента будущего миропорядка. Это и способ погрузить в систему институтов, связей, диалогов, балансов растущую мощь КНР. Перед Пекином, во многом продолжающим традицию Поднебесной с ее системой вассальных государств по соседству, стоит нелегкая задача преодоления этой традиции. В глобальном мире она не сработает и приведет к объединению большинства против Китая. Относительно мирного, управляемого и малоконфликтного миропорядка двух центров не получится. (Подробнее о некоторых возможных контурах и ключевых проектах, которые могли бы лечь в основу всеобъемлющего Евразийского партнерства, см. мою статью "От поворота на Восток к Большой Евразии" в журнале "Международная жизнь" № 5, 2017). На следующем этапе – года через три-четыре – новая политика должна быть дополнена улучшением отношений с ведущими европейскими странами и ЕС, усилиями по вовлечению их в большой евразийский проект, в том числе через диалог ЕАЭС–ЕС, создание треугольника мира и развития Китай–Россия–Европа, в котором Россия была бы и связующим звеном, и балансиром. Нельзя повторять ошибку 1990-х – 2000-х гг. и пытаться укрепить отношения в Европе через институты, оставшиеся от холодной войны, успешно хранящие и воспроизводящие ее – ОБСЕ, НАТО. Их надо использовать инструментально, где они еще могут быть полезны (для регулирования кризисов, предотвращения столкновений), но оттеснять. Желательна и нормализация отношений с США. Она зависит от американской внутренней динамики и может произойти не скоро, однако градус напряженности стоит по возможности снижать, стремиться к выходу из существующих конфликтов, не вовлекаться в новые. Действиями в Сирии и на Украине мы достигли всего, что требовалось. В последнем случае даже сильно переусердствовали. * * * Не только история, но и собственные усилия последних лет создали возможность для активного участия в формировании нового мирового порядка. Три четверти века назад мы заплатили за такое право миллионами жизней. И система оказалась невыгодной. Сегодня нужно попробовать за меньшую цену и с большей выгодой. Уйти от вызова не удастся, ведь иначе порядок будет создаваться без нас, а то и против нас. Нужно продолжить проявлять русскую интеллектуальную лихость, но дополненную и не совсем свойственными отечественной традиции системностью, настойчивостью, готовностью к сотрудничеству, стремлением к балансу. И, конечно, укреплять экономический фундамент. Иначе ни везение, ни лихость не помогут. И мы станем не субъектом, а объектом мировой истории. http://www.globalaffairs.ru/number/Natcionalnaya-kriptovalyuta-shag-za-shagom-19356 Национальная криптовалюта: шаг за шагом Tue, 13 Feb 2018 17:26:00 +0300 На волне популярности биткоина криптовалюты превратились в модную тему. Государственные органы во многих странах смотрят на них с подозрением. Как обобщил эксперт Илья Булгаков, правительства опасаются, что по мере распространения частных криптовалют может стать затруднительно: контролировать инфляцию и кредитование; защищать интересы инвесторов, которые вкладывают средства в криптовалюты; взимать поступления в бюджет от оборота криптовалют; наконец, противодействовать теневым рынкам. Власти могут считать цифровые валюты опасными также из-за угрозы "перехвата" у государства функции денежной эмиссии. Вместе с тем существование подконтрольных властям частных валют не противоречит, например, американской ментальности. Ведь даже американские доллары, строго говоря, выпускаются частными банками системы Федерального резерва. Еще в 1996 г. председатель Федерального резерва Алан Гринспен заявлял, что, вполне возможно, в будущем эмитентами валют могут стать специализированные корпорации с надежными балансами и открытыми кредитными рейтингами. Основная дискуссия идет вокруг частных криптовалют, но, на наш взгляд, тема куда более существенная – национальная цифровая валюта. Ведь невозможно представить, что государства откажутся от такого признака суверенитета, как исключительное право эмиссии национальной валюты, либо разрешат выплачивать частными криптовалютами налоги. Президент России издал 21 октября 2017 г. поручение, которое среди прочего предписывает правительству и Банку России представить предложения по формированию единого платежного пространства Евразийского экономического союза с применением новых финансовых технологий, в том числе технологии распределенных реестров. Возможность эмиссии национальной криптовалюты – едва ли не единственное, в чем сходятся председатель Банка России Эльвира Набиуллина (критически настроенная к частным криптовалютам, но смягчившая позицию в отношении национальной) и советник президента Сергей Глазьев, считающий национальную криптовалюту возможным антисанкционным механизмом. По словам первого заместителя председателя правления Сбербанка Льва Хасиса, блокчейн поможет банкам найти рабочую альтернативу и на случай отключения от международной межбанковской системы передачи информации и осуществления платежей (SWIFT), так как распределение базы данных исключает политический фактор. Национальные криптовалюты могут стать привлекательными, только если будут лишены минусов обычных фиатных денег. Хотя критика биткоина нобелевским лауреатом Полом Кругманом не всегда обоснована, он прав, что биткоины вследствие их высокой ценовой волатильности непригодны быть средством накопления и сбережения. Неслучайно Владимир Путин в июле 2015 г. отметил как недостаток биткоина именно его бестоварность. И действительно, национальная криптовалюта, будь она бестоварной, быстро начнет утрачивать реальную стоимость по тем же причинам, что и обычные фиатные деньги. Кто собственник денег? Бум финансового мониторинга Чем плохо существующее денежное обращение, во что оно превратилось на практике? Ключевая проблема в том, что правительства необоснованно дискредитируют наличные деньги, искусственно снижают возможности расчета в них, а безналичные средства даже не признаются собственностью владельца счета. Российские юристы-теоретики на полном серьезе считают безналичные деньги принадлежащими банкам. Это означает, по сути, грандиозное перераспределение собственности реального сектора в пользу банкиров. Некоторые же ученые вообще отрицают право собственности на безналичные деньги. В дискуссию о формах денег недавно вступил даже патриарх Кирилл, отметивший, что полностью безналичный оборот опасен из-за возможности относительно легко отключать людей от денежного обращения, даже за их нелояльные взгляды. В ряде западных государств клиентам нередко отказывают в открытии новых счетов и закрывают уже существующие под лозунгами "финансового мониторинга". Это искажает нормальную экономическую функцию банков. В прошлом банк совместно с вкладчиками зарабатывал на выдаче вкладов клиентам-заемщикам, неся преимущественно экономические риски неправильной оценки бизнес-конъюнктуры. Сегодня главным для банков становится вовсе не кредитование реального бизнеса; они действуют по принципу "как бы чего ни вышло", опасаясь вдруг нарушить какое-нибудь регуляторное правило вообще и финансового мониторинга в частности. При этом вклады многим западным банкам даже особо и не нужны, поэтому за них и предлагаются мизерные процентные ставки, нередко не покрывающие даже инфляцию. Происходит раздувание до предела забюрократизированной "инфраструктуры соблюдения (compliance)". Кристен Гринд и Эмили Глейзер описывают ситуацию в США. Они говорят о: постоянном присутствии в офисах финансовых организаций массы представителей регуляторов; двукратном росте с 2007 по 2013 г. расходов крупных банков на выполнение требований надзора; стремительном увеличении и без того колоссального числа сотрудников, занимающихся вопросами контроля (в Citibank оно возросло с 24 тыс. в 2011 г. до 43 тыс. в 2015 г.); формализации общения – сворачивании нормальных человеческих отношений между сотрудниками банков и контролирующих органов; взаимоисключающих указаниях разных государственных органов; непонимании содержания формулировок новых регуляторных актов не только участниками рынка, но даже сотрудниками регуляторов, которые издали эти акты. Скоро мы можем дойти до ситуации, когда едва ли не большинство финансовых транзакций и клиентов будут считаться "подозрительными". Уже сейчас в России огромное число мелких и средних предпринимателей сталкиваются с неожиданной блокировкой банками их счетов под лозунгами финмониторинга. Процесс кредитования российского мелкого бизнеса до предела забюрократизирован, сопровождается длительным сбором "макулатуры", а затем ее многомесячной оценкой банком с непредсказуемым результатом. И во многих западноевропейских странах на практике государственному служащему гораздо легче получить банковский кредит, чем мелкому бизнесмену. Итак, государство через кассовые правила не разрешает расчеты наличными организациям и частным предпринимателям, кроме как на очень мелкие суммы; стремится максимально ограничить расчеты наличными даже по непредпринимательским сделкам; формирует общую атмосферу подозрительности по отношению к клиентам банков; кардинально искажает функции кредитных организаций, превращая последние из агентов экономического роста в агентов государственного надзора. Как наступление на наличные, так и создание организации по финансовому мониторингу FATF на практике служат не борьбе с терроризмом и отмыванием средств, ведь никакого существенного уменьшения этих печальных явлений в мире в результате появления жесткого финмониторинга не произошло. Они способствуют установлению контроля западных правительств за всеми платежами в мире, а также блокированию нежелательных им платежей. Западный финтех (отрасль, состоящая из компаний, использующих технологии и инновации, чтобы конкурировать с традиционными финансовыми организациями в лице банков и посредников на рынке финансовых услуг) тоже становится подконтрольным правительствам. Яя Джей Фануси, директор аналитического департамента Center on Sanctions and Illicit Finance, озабочен, что некоторые иностранные режимы ищут независимости от SWIFT и могут воспользоваться отсутствием централизованной власти в блокчейн-технологии. Он отмечает, что в 2012 г., в период эскалации напряженности вокруг ядерной программы Ирана, регуляторы Евросоюза под давлением Конгресса США отключили некоторые иранские банки от SWIFT. Это мешало Тегерану заключать сделки с иностранными банками, что критично для нефтяного сектора. Иран и другие страны, возможно, извлекли уроки из этого "де-SWIFTинга". Появление настоящей блокчейн-альтернативы означало бы создание экономики, в которой основные отрасли промышленности ведут транзакции в цифровой валюте, как и их международные торговые партнеры, что очень трудно. Тем не менее даже разговоры о таких намерениях укажут американскому Казначейству на попытки оппонентов оградить себя от угрозы санкций. Уже появляются специальные компьютерные решения, обеспечивающие соблюдение законодательства о противодействии терроризму и отмыванию грязных денег при обороте цифровых валют. Это означает близкий конец даже относительной анонимности существующих криптовалют, она сохранится только в мелких сделках внутри небольших сообществ. В условиях функционирования таких контрольных систем причина запрета на транзакции того или иного субъекта даже не будет иметь особого значения. Если технологически возможно отслеживать и блокировать блокчейн-транзакции в режиме реального времени, это в равной степени будет относиться к блокировке, связанной как с "антиотмывочным" законодательством, так и с экономическими санкциями. Как утверждает Джошуа Гарсия, адвокат одной из ведущих мировых юридических фирм Cooley LLP, с точки зрения американских властей с лицами, внесенными в санкционные списки (SDN List), операции в цифровых валютах не должны проводиться так же, как в обычных валютах. Примерами таких запрещенных операций являются: компания, владеющая кошельком с цифровыми валютами, позволяет перемещать биткоины через P2P сервис, и ее пользователи регулярно делают такие переводы из США террористическим организациям в Сирию; биткоин-биржа разрешает пользователям из санкционных списков открывать счета, и эти средства потом вовлекаются в биткоин-торговлю Соединенных Штатов с использованием биржевых платформ через кошельки, которыми владеет биржа, – майнинговая компания продает свое оборудование организациям из санкционных списков; компания, занимающаяся краудфандингом, принимает фонды от лиц из санкционного списка и взамен предоставляет финансовую долю в компании. Иногда можно встретить утверждение, что, существуй биткоин во время блокады WikiLeaks международными платежными системами, сайт избежал бы блокады платежей. Так, операторы кредитных карт и PayPal при возникновении скандала с Эдвардом Сноуденом и WikiLeaks отказались принимать перечисления в их пользу. Блокада WikiLeaks платежными системами с подачи американских властей оценивается в монографии финансового и технологического обозревателя газеты The New York Times Натаниела Поппера как "способ внесудебной расправы с инакомыслящими". Однако Поппер одновременно напоминает, что биткоин в тот момент уже существовал и фактически в нем сработала "самоцензура". Основатель этой криптовалюты Сатоши Накамото просил WikiLeaks не принимать пожертвования биткоинами, поскольку его сеть только становится на ноги, и конфликт с властями помешает ее развитию. Правительства и общий контроль за оборотом криптовалют Ценность цифровой валюты якобы заключается в отсутствии жесткой привязки к конкретной стране. Однако привязка есть. Она касается контроля за точками захода из фиатных денег в цифровые и обратно, лицензирования инфраструктуры обращения операторов цифровых валют, надзора за ними. Биткоин и его технологическая инфраструктура не существуют "в воздухе", поскольку владельцам приходится расплачиваться за криптовалюту обычными деньгами; им так или иначе нужно заводить на биткоин биржи и выводить оттуда обычные фиатные деньги. Банки, попав под антиотмывочные штрафы, начали перестраховываться, отказывать в обслуживании клиентам в ситуациях, связанных с оборотом цифровых валют. Биткоин-сообщество опасалось, что правительства вовсе запретят криптовалюты. Однако в конце 2015 г. Казначейство и Министерство внутренних дел  Великобритании распространили результаты комплексного исследования (UK national risk assessment of money laundering and terrorist financing), в котором делается вывод об отсутствии повышенного риска использования цифровых валют для отмывания грязных денег и финансирования терроризма. Более того, указанный риск был оценен как относительно меньший по сравнению с использованием обычных фиатных валют. Но власти не собираются делать для операций с цифровыми валютами исключений в плане раскрытия информации об участниках сделок. В свою очередь, американские регуляторы начали выдвигать претензии к сделкам с ценными бумагами через криптовалюты за несоблюдение правил надлежащей регистрации оборота ценных бумаг. В частности, основатель Института изучения блокчейна Мелани Свон обращает внимание на ожесточенные споры о легальности краудфандинга, если сделка предусматривает получение доли в акционерном капитале краудфандинговой компании, поскольку это может нарушать законы о ценных бумагах. Американское криптовалютное сообщество неоднородно. В нем действительно есть радикальные либертарианцы и анархисты, но ключевые игроки не находятся в оппозиции к властям. Их убедили, что если не выстраивать сотрудничество с регулятором, то как минимум будет выдвинуто требование прекратить деятельность. Ключевые лица, занимающиеся администрированием операций с биткоинами, неанонимны, кроме, возможно, легендарного Сатоши Накамото, да и с ним непонятно. Как пишет Натаниел Поппер, они получили от американских властей массу вопросов о лицензировании, предоставлении массы документов, соблюдении законодательства о защите прав потребителей и борьбе с отмыванием средств, добытых преступным путем. 11 декабря 2017 г. председатель Федеральной комиссии по ценным бумагам и биржам США Джей Клейтон распространил заявление, в котором утверждал, что в зависимости от конкретных обстоятельств криптовалюты могут относиться или нет к ценным бумагам. Но даже в случаях, когда криптовалюты не обладают признаками ценных бумаг, операции с ними не могут подрывать обязанностей, предусмотренных законодательством о борьбе с отмыванием средств и принципом "знай своего клиента". Поскольку Еврокомиссия планирует в будущем применить четвертый пакет мер по борьбе с отмыванием денег и к биржам цифровых валют, новые правила обяжут биржи биткоинов и поставщиков услуг электронных кошельков идентифицировать своих клиентов. Как отметил еврокомиссар Валдис Домбровскис, цель принимаемых мер – "окончательно ликвидировать анонимность пользователей таких бирж". 15 декабря 2017 г. Европейский союз объявил об ужесточении правил, направленных на противодействие отмыванию денежных средств и финансирование терроризма. В частности, новые правила обязывают биткоин-платформы и онлайн-кошельки криптовалют идентифицировать пользователей. Перспективное глобальное регулирование криптовалют Начались разговоры о глобальном регулировании оборота криптовалют. В настоящее время в данной области не существует органа глобального регулирования. Вполне вероятно, что Соединенные Штаты станут проталкивать идеологию унифицированных, подконтрольных им правил обращения цифровых валют. При этом уже существуют концепции перехода от доллара к международной валюте, контролируемой Западом, как способа и глобального управления, и ликвидации номинированного в долларе американского долга. Возможно даже, что международные унифицированные подконтрольные властям США правила обращения цифровых валют создадут частные корпорации. Это в духе американских традиций по делегированию публичных функций частным компаниям. Еще один мотив для западных правительств не препятствовать обороту криптовалют – бесплатно проверить, возможен ли полностью безналичный оборот валюты. И если да, то настаивать на отказе от наличных в обороте обычных фиатных денег, переводе денежного обращения в полностью безналичную форму, что, по сути, сделает всех граждан заложниками правительств и банков. Также важно, что при кражах цифровых валют (например, крупное хищение клиентских биткоинов на бирже Mt.Gox) люди обращаются с требованием найти преступников к государственной полиции. Это тоже способ легального вмешательства государств в оборот криптовалют. Один из идеологов финтеха Аксель Апфельбахер объясняет вопросы раскрытия личности владельцев в будущих денежных операциях следующим образом. Национальные правительства и наднациональные комитеты по финансовым рынкам будут добиваться внедрения полностью прозрачных глобальных баз данных активов, которые дают возможность отслеживать движение финансовых потоков в режиме реального времени. Наличные денежные средства, возможно, долго будут иметь параллельное хождение и анонимный транзакционный механизм. Однако большинство транзакций станут доступны в этих онлайн-сетях благодаря простоте использования и скорости их совершения в мировых базах данных. Следовательно, выпуск электронной валюты (например, электронных фунтов стерлингов) под контролем центральных банков странами-участницами станет обычным способом управления монетарной базой валюты. На вопрос, зачем нужен всеохватывающий режим цифровой валюты, центральные банки, регуляторы и налоговые агентства ссылаются на аудитоспособность и отслеживаемость финансовых потоков и на низкие транзакционные издержки в связи с использованием официальных электронных валют. Такая прозрачность, как утверждает Апфельбахер, потребует новых механизмов управления для баланса прозрачности и свободы при повсеместном надзоре (выделено мной. – Авт.). В аспекте же краудфандинга отметим, что деятельность английских P2P платформ с апреля 2014 г. поднадзорна Financial Conduct Authority. Более чем 80% соответствующих кредитов в Великобритании в первом полугодии 2017 г. выдано всего 8 платформами: Folk2Folk, Funding Circle, Landbay, Lending Works, Market Invoice, RateSetter, Thin Cats, Zopa. Все они  объединены в саморегулирующуюся организацию Peer-to-Peer Finance Association (P2PFA). Последняя уже внедрила для членов ряд строгих стандартов, в том числе и отчетности. Высокая степень концентрации на рынке P2P платформ, наличие у государства детальной статистики кредитов с точностью до одного фунта и до одного лица, получившего кредит, свидетельствуют, что соответствующее кредитование подконтрольно английским властям, и оно не совсем анонимно. Что все это значит? Выводы Первое. Мы полагаем, что национальная криптовалюта необходима по следующим причинам. С одной стороны, мировое денежное обращение в части фиатных валют зашло в тупик, и существует колоссальный спрос на альтернативы фиатным деньгам, которые будут лишены недостатков последних. То есть на новые  валюты, обладающие одновременно такими признаками: полная товарная обеспеченность; защита от инфляционного обесценивания; стопроцентное резервирование, то есть полный запрет увеличения денежных агрегатов кредитными организациями через мультипликатор; признание права собственности владельца счета на денежные средства на счете, фиксация этого права в распределенном реестре на децентрализованной основе; снятие риска утраты накоплений путем запрещения использования клиентских денег финансовыми учреждениями в собственных операциях и операциях других клиентов; свободный перевод  между наличной и безналичной формой; отказ от абсурдных правил финмониторинга. Со стороны предложения грамотно сконструированный пул национальных криптовалют – способ привлечения финансирования в условиях санкций, продвижения товарного экспорта, а также усиления  региональной экономической интеграции. Второе. Нет доказательств того, что регулировать вопросы денежного обращения лучше на глобальном уровне. С учетом последних регуляторных тенденций на Западе правовое регулирование для цифровых валют на глобальном уровне не нужно, оно должно происходить на национальном и региональном уровнях. Третье. Нет доказательств того, что FATF преуспела в борьбе с финансированием терроризма и отмыванием средств, добытых преступным путем. В то же время организация используется для создания системы глобальной слежки за мировыми финансовыми потоками. Поэтому данные финансового мониторинга, связанные с национальной криптовалютой, не должны передаваться за рубеж без тщательной проверки в ручном режиме обоснованности каждого такого запроса. Четвертое. Поскольку потребности и вкусы инвесторов различны, должны эмитироваться несколько видов национальных криптовалют с различными условиями обращения. Пятое. Эмиссия цифровых национальных валют, по сути, – форма долгосрочного кредитования и поддержки экспорта. Она должна быть обращена к сбору средств не только у крупных финансовых компаний, но и у широкого круга небольших компаний, физических лиц. Для привлечения финансирования из исламских стран часть выпускаемых цифровых валют, сфокусированная на эту группу инвесторов, должна проходить перед эмиссией предварительный исламский комплайенс. Шестое. Ключевые факторы для цифровых валют – доверие и стабильная ценность применительно к гарантированной возможности обмена на реальный объем физических товаров. Правомерна известная позиция нобелевского лауреата Фридриха фон Хайека о необходимости системы мониторинга того, что резервы не растрачиваются, равно как и обмена денег на их товарное обеспечение по первому требованию. Также должен быть обеспечен свободный неограниченный перевод национальной криптовалюты из безналичной формы в наличную и наоборот по первому требованию ее собственника. Поэтому должны быть напечатаны и наличные на весь объем эмиссии национальной криптовалюты. Седьмое. Хотя национальная криптовалюта будет эмитироваться Банком России либо пулом дружественных центробанков, в целях поддержания высокого доверия к ней часть технических функций (ее учет в блокчейне, учет товарных запасов под нее, выполнение смарт-контрактов по обмену криптовалюты на товары и т.п.) может  быть делегирована на децентрализованной основе  частным лицам. Восьмое. В аспекте сохранения ценности цифровых валют важна стабильность денежной массы. Так, в биткоине декларируется, что его количество не превысит 21 млн единиц. Поэтому важно заранее установить абсолютное ограничение на количество каждой эмитируемой национальной криптовалюты и ни в коем случае не нарушать его. Девятое. Товарное наполнение национальных криптовалют создаст высокую степень доверия к ним и реально обеспечит выполнение такой функции денег, как средство накопления и сбережения. Указанное товарное обеспечение (разное для разных валют) должно предоставляться участвующими в проекте государствами. Для разных цифровых валют следует конструировать разные пакеты товарного обеспечения. Очевидно, что в состав пакетов должно входить золото, а также товары, экспорт которых важно продвигать. То есть товарное обеспечение валюты должно быть инструментом поддержки экспорта. В соответствии с условиями эмиссии собственник  валюты вправе будет обменять ее на соответствующий пакет товаров на одном из товарных складов. Например, тысяча единиц одной из новых цифровых валют может быть обеспечена пакетом, состоящим из: _ граммов золота пробы 999.9; _ граммов серебра пробы 999; _ килограммов пшеницы первого класса; __ килограммов пивоваренного ячменя; _ литров подсолнечного масла высшего сорта или кукурузного масла; _ килограммов риса сорта экстра либо высшего сорта; _ литров бензина, соответствующего по ГОСТ категории Премиум-95; _ килограммов нитрата аммония высшего сорта. Десятое. Возможен квази-демередж национальной криптовалюты. То есть условия ее эмиссии могут предусматривать, что в определенное время в будущем она подлежит обязательному обмену на корзину товаров государствами, гарантирующими ее товарное обеспечение. С обязанностью полного либо частичного последующего вывоза (экспорта) указанных товаров. Можно экспериментировать, эмитируя в качестве альтернатив как национальные криптовалюты с обязательным обменом на товарную корзину в определенный момент времени, так и с факультативным обменом (возможностью обмена валюты на товарное обеспечение по первому требованию, либо в определенные заранее установленные "окна времени"). Важно, чтобы правила обмена были обнародованы заранее и ни в коем случае после эмиссии не изменялись. Одиннадцатое. Как дополнительный способ повышения доверия к национальным криптовалютам возможно создание независимого международного арбитража по рассмотрению споров относительно их оборота. http://www.globalaffairs.ru/number/Bez-posrednikov-19355 Без посредников? Tue, 13 Feb 2018 16:04:00 +0300 В 1983 г. журнал "Тайм", традиционно определяющий "человека года", назвал таковым персональный компьютер. Журналисты хотели подчеркнуть большое значение ПК в жизни человека. С тех пор миновало 20 циклов закона Мура, и производительность процессоров выросла в миллион раз. Количество перешло в качество, в результате чего родился феномен цифровой экономики. Появились возможности для разработки новых цифровых продуктов, процессов и бизнес-моделей, которые были немыслимы еще несколько лет назад. В 2012 г. международный концерн Kodak, на заводах которого трудились десятки тысяч человек, объявил себя банкротом. Примерно в то же время Facebook за 1 млрд долларов купил интернет-компанию Instagram, позволяющую редактировать цифровые фотографии и обмениваться ими. В Instagram тогда было всего 16 сотрудников и еще отсутствовал полноценно работающий продукт. У Kodak же "под сукном" лежали патенты на цифровую фотографию. Капитализация интернет-компании Airbnb, не имеющей ни одной кровати для сдачи в аренду, выше, чем у гостиничной сети Hyatt. Airbnb просто сводит тех, кому здесь и сейчас требуется ночлег, с теми, у кого как раз есть свободная жилплощадь. Еще пример: когда компания Amazon вышла из "гаража" на глобальный рынок, немецкий концерн традиционной каталожной торговли Quelle вынужден был объявить о банкротстве. Бизнес-модель обеих компаний – посылочная торговля. Но Quelle больше работала на основе бумажного каталога, а Amazon сразу принялась покорять цифровой мир. Сегодня каждый топ-менеджер знает подобные истории цифрового успеха. Они вдохновляют, но как их повторить? Сами по себе цифровые технологии пока не приносят никакой пользы. Экономический эффект дает их реализация в рамках новых моделей бизнеса и организационных форм в новых продуктах и бизнес-процессах. Как оцифровывается бизнес Бизнес-модель – способ, которым компания зарабатывает деньги. Она содержит, например, ответ на вопрос "где деньги?", т.е. модель доходов (монетизации), описывающую, кто будет платить за продукт или услугу. Так называемая подрывная бизнес-модель описывает случай, когда конкретный продукт или услуга полностью переосмысливается за счет преобразования в цифровую форму, существующие поставщики теряют экономические и технические навыки и компетенции, появляются новые поставщики, способные вытеснить с рынка прежних лидеров. На рис. 1 это видно на примере процесса фотографирования. В аналоговом мире были нужны фотоаппарат и пленка. Сделав кадр, приходилось ждать, пока не будет отснята вся пленка. Затем ее нужно было отнести в фотоателье для проявки. Через какое-то время готовые снимки можно было забрать и вклеить в фотоальбом. Если требовались дополнительные снимки, чтобы послать их друзьям, нужно было снова обращаться в фотоателье и затем высылать фотографии по почте. Сегодня весь этот процесс лишен смысла. Камера в смартфонах – лишь одна из многих функций. Она всегда под рукой, снимки посмотрят сразу, сохраняют и одним нажатием кнопки показывают всему миру. Поэтому и обанкротился Kodak, так и не сумевший реализовать на деле свои патенты на цифровую фотографию. Первыми оцифровались отрасли, производящие информационные продукты и услуги (СМИ, консалтинг). За ними следуют отрасли, производящие материальные продукты. Так, революция намечается в автомобильной промышленности, где технологии авторулевого и электромобильности, поддерживая друг друга, меняют привычную бизнес-модель. Новые цифровые технологии в финансах (fintech) могут оставить не у дел традиционных финансовых посредников – банки. Подрывные бизнес-модели в производстве связаны с технологиями 3D-печати. Рис. 1. Трансформация аналоговой бизнес-модели в цифровую Рис. 2. Сроки внедрения прорывных технологий сокращаются Внедрение новых технологий в промышленность и быт с каждым разом происходит все быстрее (рис. 2), а их стоимость снижается с такой скоростью (табл. 1), что рано или поздно оцифровано будет все, что может быть оцифровано в принципе. В этом сомнений нет. И цифровизация затронет все отрасли экономики без исключения. Так что успешным сегодня компаниям лучше не полагаться на свои прошлые победы и заслуги, а заняться цифровой трансформацией бизнеса и внимательно изучить ее движущие силы. Можно выделить восемь таких сил. Табл. 1. Снижение стоимости прорывных технологий Технология Стоимость эквивалентной функциональности Масштабирование 3D-печать 2007: $40 000 2014: $100 400 раз за 7 лет Промышленные роботы 2008: $500 000 2013: $22 000 23 раза за 5 лет Дроны 2007: $100 000 2016: $100 1000 раз за 9 лет Солнечная энергетика 1984: $30 за кВт*час 2014: $0,16 за кВт*час 200 раз за 20 лет Датчики (3D LIDAR Sensors) 2009: $20 000 2014: $79 250 раз за 5 лет Секвенирование человеческого генома 2000: $2 700 000 000 2011: $100 000 2015: $100 27 млн раз за 15 лет 1. Персонализация. Возможности персонализации рекламы, продуктов и услуг кажутся безграничными. Можно создать персональную ленту новостей, персональную дистанционную образовательную программу, учитывающую скорость обучения и специфические интересы и способности ученика. Приобретают индивидуальность страховые полисы, ориентированные на стиль вождения клиента или его заботу о здоровом образе жизни. Более индивидуальными можно сделать и материальные продукты. Если в 1930-е гг. заводы Генри Форда предлагали машину "любого цвета, если этот цвет черный", то теперь автопром может предложить окраску и отделку из огромного множества вариантов. За счет цифровых производственных технологий, таких как 3D-печать, становится экономически оправданным производство партии продукции всего в одну единицу. Поскольку затраты при этом такие же, как при массовом производстве, "индпошивом" могут заниматься малые и средние предприятия. Поэтому множатся сервисы по изготовлению мебели по персональным эскизам, индпошиву кроссовок и лыжных ботинок: покупателю в спортивном магазине сканируют ноги, и обувь тут же изготавливается строго по индивидуальной мерке. Впрочем, сканировать можно прямо на сайте и быстро получить готовый товар (например, доставленный дронами). Успехом пользуется даже заказ через интернет мюсли, смешанных по индивидуальному рецепту. 2. Автоматическое управление. Возможность автоматического управления объектами служит мощным стимулом цифровой трансформации. Многие объекты (будь то продукты или люди) берут управление на себя, так что внешний менеджмент не требуется. В производственной цифровой экономике, которая описывается отдельной концепцией "Индустрия 4.0", сами собой управляют "умные" материалы, комплектующие и инструменты. Производственное оборудование знает свои технические функции и границы возможностей. "Умные" материалы понимают, какие технологические операции им необходимы. И те и другие общаются через "интернет вещей" и координируют процесс производства путем "переговоров" по схеме machine-to-machine, без вмешательства человека. Вышестоящее управление производством выпадает и нужно только в особых случаях. Дальше всех в этом направлении продвинулись производители полупроводников. Мегафабы стоимостью 10 млрд долларов и выше работают "без света", т.е. производственные процессы происходят без людей. Пластины по всей фабрике передвигают роботы. Датчики в оборудовании поддерживают точность выполнения операций. Одна машина сообщает соседке по технологической цепочке выходные параметры пластины, чтобы та могла надлежащим образом откалиброваться для работы с входящей в нее пластиной. Машины сообщают, когда им требуется техобслуживание, – никаких плановых ремонтов, только по необходимости. Благодаря новым технологиям немногочисленным лидерам индустрии полупроводников (отрасль сильно консолидирована) удалось радикально снизить сроки выполнения производственных операций, хотя количество производственных этапов удвоилось, а их сложность возросла. Другой яркий пример автоматического управления – авторулевой. Технологии полностью автономного вождения радикально изменят наше отношение к движимому имуществу, а также сам формат услуги транспортной мобильности: вместо владения автомобилем на первый план выходит концепция car-sharing. Google Car, например, предполагает изменить соотношение времени на движение автомобиля и его стоянку: сейчас это 5:95, а должно стать наоборот. Автоматическое управление в медицине означает, что пациент все больше ответственности за состояние своего здоровья берет на себя. Те медицинские параметры, которые врач обычно проверяет у пациента на приеме, могут измеряться носимыми устройствами: фитнес-браслетами, цифровыми пластырями, часами Apple Watch. С помощью технологий искусственного интеллекта полученные параметры можно перерабатывать в медицинские рекомендации, отодвигая тем самым встречу с врачом. Конечно, при пересадке тазобедренного сустава пациенту все еще нужен хирург или по крайней мере робот. Но и в этом случае индивидуальный искусственный сустав может быть автоматически создан путем печати на 3D-принтере на базе сканированной 3D-модели, обработанной системой CAD/CAM. Кроме того, интернет позволяет людям управлять своей профессиональной деятельностью с большей самостоятельностью. Так называемые интернет-кочевники (программисты, журналисты, консультанты) могут работать в любом месте и в любое время суток. Они не связаны трудовыми договорами с иерархической системой компании, сами определяют формат работы, продолжительность рабочего дня и нагрузку. 3. Продукты и услуги с предельно низкими издержками. В своей книге "Общество нулевых предельных издержек" Джереми Рифкин отмечает, что все больше материальных продуктов, но прежде всего услуг, можно производить и оказывать практически без затрат. Да, создание контента все еще стоит денег, но его распространение через Интернет практически бесплатно. Благодаря таким интернет-сервисам, как Skype или WhatsApp, можно бесплатно совершать видеозвонки на самые дальние расстояния. Никаких издержек не требуется при фотосъемке смартфоном. Ничего не стоит повторное использование знаний, накопленных в результате выполнения консалтинговых проектов и однажды разработанных аналитических алгоритмов для оценки текущего состояния компании-клиента. Взять с собой в машину пассажира или предоставить обычно пустующую комнату для ночевки гостя тоже не требует никаких затрат. Но если свести на интернет-портале тех, кому надо ехать по маршруту, с теми, кто уже едет на своей машине по этому маршруту, или тех, кому нужно переночевать, с теми, у кого как раз есть свободная комната, получается хороший бизнес. Именно такая бизнес-модель служит основой так называемой экономики совместного потребления (c2c-коммерции). По такой же схеме работают fintech-компании, которые, минуя банки, соединяют частников, готовых дать деньги в долг, с надежными заемщиками (надежность "оцифровывается" с помощью собственных скоринговых систем). Даже стартапы обрели возможность получать необходимые им для развития деньги не через традиционные венчурные фонды, а напрямую у будущих покупателей их продукции (на краудфандинговых платформах Kickstarter, Indiegogo и др.). По этому поводу один крупный венчурный капиталист из Кремниевой долины недавно сказал, что индустрия венчурного капитала, по сути, умерла. Чего не скажешь о самих стартапах. Начинающим компаниям агрессивные предложения по низкой цене позволяют проникать на занятый рынок и отвоевывать свою долю, как это сделали Airbnb в сегменте ночлега или Uber на рынке транспортных услуг. 4. Умные сервисы. О том, что потребность в перемещении из точки А в точку Б можно удовлетворять не только путем покупки автомобиля, но и через систему car-sharing, мы уже говорили. Еще один широко обсуждаемый цифровой сервис – облачная диагностика. Производитель оборудования может собирать данные о температуре, скорости, вибрации, потреблении энергии и т.д. своих агрегатов за счет установки на них датчиков. Эти данные через Интернет анализируются в режиме реального времени, а также сравниваются со всеми установленными в разных местах агрегатами. Обработанные данные используются для составления графиков технического обслуживания оборудования с учетом индивидуальных условий его работы. Благодаря такому умному техобслуживанию у производителя появляется новая бизнес-модель, связанная с продажей не самого оборудования, а его функциональности. Так, производители авиационных турбин больше не продают их авиакомпаниям вместе с самолетами. Продается полетное время, а нашпигованные датчиками турбины остаются в собственности производителя, за ними ведется постоянное наблюдение, на основе которого проводится техобслуживание. Авиакомпании же могут сосредоточиться на своем основном бизнесе – привлечении и обслуживании пассажиров. Вместо традиционной схемы, когда агрегаты установлены стационарно в заводских цехах, куда доставляется сырье, их можно сделать мобильными и доставлять в места, где требуется их функциональность (как экскаваторы к месту рытья котлована). Согласование спроса и предложения такой производственной функциональности, а также управление поставками соответствующего оборудования становится новой интересной интернет-услугой. 5. Компании-платформы. Компании, сделавшие посредничество между клиентами и поставщиками товаров и услуг в Интернете основой своей бизнес-модели, принято называть интернет-платформами (рис. 3). Чем больше покупателей приходит на платформу, тем выгоднее поставщикам выставлять на нее больше товаров. И наоборот, платформа будет тем интереснее покупателям, чем больше на ней поставщиков, шире предложение. Рис. 3. Архитектура компании-платформы Организации, бизнес-модель которых заключается в посредничестве между покупателями и продавцами, отнюдь не порождение Интернета. Товарные и фондовые биржи работают уже не одно столетие. В роли посредника между людьми, которые хотели бы давать деньги в долг, и людьми, которые хотели бы эти деньги взять, выступают банки. Но интернет-платформы делают посредничество более эффективным и дешевым. Поэтому fintech-компании со своими интернет-платформами, где кредиторы и заемщики встречаются друг с другом напрямую, делают традиционные банки лишним звеном. Новые технологии и возможности организации работы ослабляют иерархические связи, силу набирают плоские рыночные структуры, где координация осуществляется на основе добровольных соглашений между поставщиками и клиентами. Быть платформой или ее частью выгодно, но сначала компания должна решить, каким образом ей интегрироваться в архитектуру платформы. Если компания хочет сама владеть платформой, она должна создать программное решение и привлечь как можно больше клиентов и поставщиков. Это сложно, но сулит наибольшую выгоду. Либо компания берет на себя роль поставщика дополнительных продуктов и услуг для существующей платформы. Эту роль можно усилить за счет того, что компания сама будет соединять поставщиков промежуточной продукции, а клиентов вовлекать в сотрудничество с компаниями-платформами. Таким образом, создаются сети компаний-платформ. 6. Краудсорсинг. В команде находить решения легче, чем в одиночку. Заниматься разработкой новых продуктов может не только специально созданный внутри компании отдел R&D, но и все заинтересованные сотрудники, а также клиенты, поставщики и партнеры, вплоть до анонимного сообщества всех заинтересованных разработчиков в мире. Это явление, известное как открытые инновации (Open Innovations), также поддерживается интернет-технологиями. Мотивация экспертов для участия в разработке нового продукта или решения проблемы обеспечивается такими стимулами, как публичное обещание вознаграждения за успешные решения. Групповой эффект используется для сбора через интернет-платформы средств на развитие новых идей и продуктов (краудфандинг). Будущие покупатели вносят деньги и размещают предварительные заказы на обещанный продукт, а после начала его продаж получают приоритетное обслуживание. 7. Экономичная организация. Еще одна движущая сила цифровой трансформации связана с упрощенной формой организации разработки и сбыта новых продуктов и услуг. Многие интернет-компании с высоким оборотом или капитализацией имеют весьма скромный штат. Таким образом, постоянные затраты поддерживаются на низком уровне. Автопроизводитель Tesla Motor распространяет машины не через классические представительства или дилеров, как это принято в автопроме, а в основном через Интернет. Точно так же не требуют стеклянных небоскребов и многочисленных филиалов новые облачные банковские услуги (fintech), нужна только интернет-платформа. Такая экономная организация и облегченная оргструктура, а также цифровые продукты с предельно низкими издержками дают интернет-компаниям огромное конкурентное преимущество, которое грозит большими проблемами компаниям традиционным. 8. Экспоненциальный рост. Успешные интернет-компании растут очень быстро. Их рост не связан с наймом сотрудников, а служащее частью их бизнес-модели распространение информации через Интернет происходит почти независимо от ресурсов. Этим объясняется стремительный рост социальных сетей и таких сервисов, как Uber или Airbnb, несмотря на ограниченность их ресурсов.  Все рассмотренные движущие силы цифровой экономики иллюстрируют два важных момента: Крупные компании не могут быть уверены в том, что сохранят преимущество перед цифровыми бизнес-моделями, а появляющиеся цифровые продукты рассматривают лишь в качестве расширения своего ассортимента. Мелкие компании за счет экспоненциального роста могут в течение короткого времени поколебать позиции лидеров рынка или даже вовсе вытеснить их. Как регулировать экономику совместного потребления Настоящая подрывная модель, трансформирующая и бизнес, и общество и ставящая в тупик государство – экономика совместного потребления. Лежащее в ее основе использование компьютерных платформ для проведения пиринговых сделок между клиентами и поставщиками получило отдельное название в честь транспортной компании Uber – "уберизация". Бизнес-модель Uber несет такую разрушительную силу, что продвижение компании на рынке сопровождается многочисленными судебными исками со стороны работающих по старинке конкурентов. В этой модели меньше издержки, поэтому ниже конечные цены, а сама она стала возможной потому, что люди быстро меняют привычки и делают то, чего не делали раньше: сдают на короткое время свои дома или комнаты незнакомцам, дают и принимают деньги от людей, с которыми никогда не встречались. Они могут заниматься этим потому, что в эпоху смартфонов и аналитики больших данных решать вопросы аренды и финансирования напрямую стало проще, быстрее и дешевле. Люди доверяют технологиям выполнение действий, которые выглядят гораздо более удобными, нежели традиционное владение активами. Оценка репутации и благонадежности незнакомцев тоже возложена (через различные рейтинговые и скоринговые системы) на технологии. Вообще цифровая экономика требует от людей изменения привычек и способа выполнения тех или иных действий. Мы теперь совсем иначе коммуницируем друг с другом, покупаем и потребляем многие продукты, развлекаемся и организуем досуг. Например, одним из преимуществ традиционных магазинов остается получение товара сразу же. Но такие сервисы, как доставка в течение двух дней в Amazon.com, и другие быстрые и бесплатные услуги сводят это преимущество на нет. Социальные сети меняют привычки и поведение людей. Ничего подобного в истории еще не было. И бизнес этим активно пользуется. Государственные регуляторы обеспокоены уберизацией, поскольку пока не знают, как регулировать экономику совместного потребления и обкладывать ее налогами. Но это тот случай, когда новые технологии, которые часто ругают за сокращение рабочих мест, способствуют самозанятости людей и порождают новые профессии. В категорию уберизации входит и такое часто обсуждаемое понятие, как криптовалюта. Самая известная из них – биткоин – появилась в 2009 г., и за семь лет курс биткоина вырос в 57 500 раз. Цифровая валюта разработана для обхода сложности, уязвимости, неэффективности и высокой стоимости текущей системы выполнения транзакций. Биткоин базируется на распределенном реестре, блокчейне, через который отслеживаются все транзакции криптовалюты и движение любых активов, как материальных, так и цифровых. Блокчейн можно рассматривать как операционную систему типа Microsoft Windows или MacOS, а биткоин – одно из ее приложений. Поскольку блокчейн представляет собой одноранговую пиринговую сеть, эта платформа и циркулирующая с ее помощью криптовалюта тоже имеют отношение к экономике совместного потребления. В отличие от традиционных валют, выпускаемых центральными банками, биткоин никто не печатает и не контролирует. Биткоины "добываются" (майнятся) людьми и все чаще предприятиями, которые управляют компьютерами по всему миру, используя программы, решающие математические головоломки. Как и традиционные валюты, обеспеченные золотым запасом страны, биткоин в определенном смысле обеспечен вычислительной мощностью и связанным с нею энергопотреблением. Максимальное количество единиц криптовалюты ограничено, а процесс ее майнинга становится все более энергоемким, поэтому курс биткоина так стремительно растет. Главное свойство криптовалюты – отсутствие регуляции. Ее в принципе никто не может контролировать. Поэтому криптовалюта, как это происходит в любой модели уберизации, отодвигает в сторону традиционных посредников между людьми и бизнесом – центральные банки. Государство, разумеется, с этим мириться не хочет и пытается ввести регуляцию за счет выпуска государственных криптовалют. Об этом, например, недавно объявили власти Венесуэлы. О планах по выпуску крипторубля говорят и в России. Если крипторубль появится, все остальные цифровые валюты в России будут запрещены. Таким образом, крипторубль – попытка контролировать явление, ставшее популярным благодаря своей принципиальной нерегулируемости. Но получится ли взять криптовалюту под контроль, неизвестно. По крайней мере Китаю, который два года назад пытался наложить запрет на биткоин, это не удалось. Поскольку государственные криптовалюты, спускаемые сверху центральным банком, не основаны на блокчейне, они не имеют преимуществ биткоина и не интересны бизнесу. Конечно, теоретически любое государство может создать свою криптовалюту, но самая большая трудность состоит в том, чтобы понять, насколько ей будут доверять международные рынки. Как уже говорилось, модель экономики совместного потребления (c2c) устраняет традиционных посредников из многих бизнес-процессов, спрямляет коммуникации между конечными потребителями. Но ведь и государство осуществляет множество посреднических функций между властными институтами и гражданами. И теперь его роли монопольного посредника брошен вызов. Инструменты прямой демократии и электронного голосования, например, способны, в принципе, отодвинуть в сторону таких посредников, как политические партии. Особенно сейчас, когда падает популярность большинства традиционных партий в ведущих демократических странах. Видные марксисты, рассуждавшие об отмирании государства еще в те времена, когда из всех примет цифровой экономики в наличии были только электричество, телеграф и телефон, могут испытывать чувство удовлетворения.   Аналитики Bank of America и Merrill Lynch видят следующие признаки цифровой экономики: Мы вступили в период ускорения инноваций в трех экосистемах, несущих "творческое разрушение": "интернет вещей" (IoT); экономика совместного потребления (Sharing Economy) и онлайновые сервисы. Выигрывают потребители: технологии делают вещи проще, доступнее, эффективнее и дешевле. Для бизнеса это означает смену парадигмы: традиционные поставщики под угрозой, побеждают инноваторы со своими цифровыми бизнес-моделями. Экономика может иметь больший объем и темпы роста, нежели о том говорят стандартные статистические прогнозы. Вопрос о влиянии технологий на производительность труда остается неразрешимым. Пессимисты говорят, что рост производительности труда от развития и внедрения цифровых технологий проявится когда-нибудь позже; оптимисты утверждают, что все дело в неадекватности измерений. Новые технологии влияют на микроэкономику, т.е. проявляются на операционном уровне. Инновации означают, что ветровая и солнечная энергетика к 2030 году будут обеспечивать до 80% генерируемой мощности, создавая альтернативу ископаемым видам топлива. "Творческое разрушение" сопровождается ускорением в области робототехники. Количество индустриальных роботов выросло на 72% за последние 10 лет, тогда как число рабочих мест в США сократилось на 16%. Инновации в медицине и позитивное влияние технологий в производстве продуктов питания ведут к увеличению продолжительности жизни. Технологии обеспечивают проведение правительственных программ по преодолению неравенства доходов, охраны частной жизни и кибербезопасности. Ожидается, что индустрия IoT к 2020 году составит 7 трлн долларов, рынок экономики совместного потребления (Sharing Economy) сейчас "весит" свыше 450 млрд, а локальные онлайн-сервисы для потребителей уже представляют собой бизнес с общим оборотом в 500 млрд долларов. Финансовые инновации от m- и e-банкинга, криптовалюты до роботов – инвестиционных советников трансформируют мир банковских услуг и управления активами. http://www.globalaffairs.ru/number/V-mire-li-zastoi-19354 В мире ли застой? Tue, 13 Feb 2018 15:51:00 +0300 Со всех сторон до нас доходят стоны и стенания о "застое науки" и закате ее "золотого века". Что показательно – эти суждения почти всегда имеют российскую прописку, и как бы тем самым они подслащивают пилюлю деградации отечественной науки – мол, всем плохо, что уж там. Однако, увы, если смотреть на современный статус науки из глобального контекста, то ситуация выглядит вовсе наоборот. Забегая вперед, нужно сказать, что наука переживает самый, пожалуй, волнующий и масштабный период своего существования, начиная с момента ее зарождения в современной институциональной форме в XVII веке, когда возникла и методически самоопределилась "натурфилософия". На наших глазах рождается совершенно новая наука – наука человеко-машинной цивилизации, и этот процесс захватит и изменит саму суть существования цивилизации человеческой. Но сначала по порядку – о "кризисе наук". От войны к миру Сначала – кто и как его диагностировал. Самым частым аргументом служит тот, что современные научно-практические результаты "целиком получены на основе фундаментальных наук 60-х гг. прошлого века". Это особенно удивительно слушать, когда смотришь на эволюцию самого, пожалуй, впечатляющего научного открытия и направления развития медицины – метода редактирования генома. В середине 1990-х гг. на "футурологической кухне" Сергея Переслегина (других семинаров по долгосрочному прогнозированию в то время, увы, в стране не проводилось) автор этих строк обосновал неизбежность появления метода создания "патчей" человеческого генома специальными вирусами по аналогии с методами правки "плохого" программного кода специальными "заплатками" ("патч", "заплатка" – информация, предназначенная для автоматизированного внесения определенных изменений в компьютерные файлы. – Ред.). И был, что типично, высмеян всеми экспертами-биологами, включая тех, что имели глобальный опыт и кругозор, потому как тогда не существовало никаких признаков того, что может появиться такая технология. Однако уже спустя несколько лет по результатам реализации великого проекта "Геном человека" количество данных о геноме выросло на несколько порядков. Началось экспоненциальное (и даже еще быстрее) удешевление стоимости расшифровки геномов, и вот это уже становится рутинной процедурой, в дешифровку пошли и индивидуальные геномы людей, и геномы наших предков, и всех актуальных для нас биологических видов животных и растений. В контексте происходящей революции резко повысилось внимание к тому, как работает управление генетической информацией в клетке, и закономерно, что в 2005 г. появляются первые работы о вскрытии механизма "перепрошивки" генома бактерий, противостоящего вирусным атакам. Этот механизм оказался настолько изумительно прост и воспроизводим, что правка и коррекция генома стала массовой практикой. Тысячи лабораторий экспериментируют с генами живых существ и человека, достигая результатов не только на эмбрионах, но и на взрослых особях! Меняются функциональные параметры, излечиваются генетически предопределенные болезни. Эта революция в медицине по своим масштабам имеет все шансы превзойти революцию прививок и антибиотиков. Достаточно заметить, что она решает проблемы "отрицательного отбора" (выживания "генетически несовершенных организмов"), которая вышеупомянутыми медицинскими революциями и порождена. Утверждать, что в мировой науке происходит "застой", может только тот, кто полностью проглядел явление такого планетарного и исторического масштаба. И да – это в полной мере относится и к российской науке, и к общественности, увы. Если в США, Великобритании и Китае (именно в Китае, который сделал решительную ставку на эту технологию и оказался мировым в ней лидером) работают тысячи лабораторий, в которых ставят эксперименты и совершенствуют методы, то во всей России число таковых можно пересчитать по пальцам одной (!) руки, а количество международных публикаций с российскими авторами по этой теме измеряется единицами, и все они – в соавторстве с западными коллегами и лабораториями... Тут впору вспомнить, что еще одним "доказательством" кризиса науки является доминирование наукометрических показателей в ее управлении. Да, тут есть крайне интересные закономерности, обсудим их ниже, но сразу стоит сказать, что не из России это обсуждать... Наша наука продолжает проваливаться в наукометрических параметрах вовсе не потому, что "мировая наука стагнирует" либо в ней царит засилье корпораций или недружественных нам государств. Просто основной рост этих показателей демонстрируют в мире самые быстроразвивающиеся науки (что логично). Сейчас это биология (называемая "физикой XXI века"), компьютерные науки (такого термина даже толком нет в русском языке), науки о данных и управлении. И – сюрприз! – именно в этих науках российские показатели самые позорные. Если в физике ("царице советской науки") мы отстаем по числу статей от стран-лидеров в разы, то в медицине – на два порядка! Больше чем в сто раз. Так что у кого и в чем застой, думаю, понятно. А теперь давайте обсудим, что же происходит в самой мировой науке. Начнем с малого. Да, современная наука претерпела существенное институциональное изменение в конце ХХ – начале XXI веков, и не все страны/области сумели этот транзит завершить. Суть процесса можно кратко свести к следующему. В ХХ веке основным заказчиком науки были государства. Их интересовало оружие (отсюда физика, химия и математика), выживание раненых на поле боя, здоровье и сытость населения (отсюда медицина и биология), эффективность экономики и управляемость общества (экономика и гуманитарные науки). Мировые войны и экономический рост стран-лидеров обильно напитали бюджеты научных учреждений. А наиболее щедро – "низковисящие плоды" физики XX века – ядерную бомбу и баллистическую ракету. Достигнуты феноменальные успехи. Двигатели внутреннего сгорания перевернули транспорт. Авиация совершила революцию в торговле и управлении. Связь кардинально изменила биржи. Антибиотики – медицину. Все описанное – технологический рывок первой половины ХХ века. И перечисленные достижения финансировались государствами, а потом конвертировались из ВПК в мирную сферу. Так же поначалу обстояли дела и во второй половине века, когда происходили прорывы в физике твердого тела, подарившие нам полупроводники и компьютеры. Разработанные сначала для задач ПВО-ПРО и создания "ядерного щита", впоследствии они перетекли в "гражданку" и дали современный менеджмент, глобально-распределенную экономику и рынки, что стало основой рывка развитых и развивающихся стран. Но уже в ходе этой волны стало понятно, что госрасходы существенно проигрывают частным инвестициям в науку. Лаборатория компании Bell стала инкубатором большего числа нобелевских лауреатов, чем вся Япония (семь человек). Наибольшая часть революционных открытий в медицине и фармацевтике обязана корпоративным R&D бюджетам фармацевтических гигантов. Сельское хозяйство мира меняла компания Monsanto, а не национальные сельхозакадемии. К началу последней четверти ХХ века финансирование со стороны корпораций в развитых научных державах уверенно превысило государственные вложения. И в этот момент Советский Союз начал проигрывать научную гонку. А потом случился крах СССР, и ведущие государства мира перестали финансировать "военные" науки. Началась стагнация физики и других дисциплин, работавших на войну, и да, действительно, в 1990-е гг. многие исследования в самых развитых государствах попросту остановились. Но это был лишь короткий эпизод. Двумя фундаментальными изменениями стало то, что можно назвать "бессистемное финансирование" и "инвестиционные деньги". Первый феномен подарил нам мем "британские ученые". В Великобритании начал приобретать все большее значение грантовый канал государственного и частного финансирования, при котором исследователь мог заниматься, в общем, чем хотел. Да, это породило много курьезов из серии "британские ученые доказали очередную очевидную закономерность". Однако "доказали" – означает, привели ее в методически корректную форму (и заметим наперед – машиночитаемую, то есть пригодную для машинной обработки), об этом чуть позже. А во-вторых – "непредсказуемая наука" стала приносить феноменальные результаты. К слову – упомянутый выше метод редактирования генома был получен именно таким способом "максимально абстрактной науки", в которой изучались задачи, предельно далекие от повседневности. За последние десятилетия война за гранты стала и счастьем, и бичом ученых. Писать заявки – обязанность научных лидеров, борющихся за бюджеты. Даже бюджеты университетов и научных центров прямо зависят от успешности "грантополучательства". А это искусство требует и мастерства презентаций (отсюда расцвет поп-науки), и "сенсационности" выводов (отсюда засилье статей о достижении "прорывных результатов"), и часто подтасовки результатов и данных. Но, несмотря на все минусы, новая институциональная форма резко активизировала процесс поиска в самом "научном" его смысле – "удовлетворения любопытства ученых". Второй феномен – приход в науку инвестиционных денег. Речь идет о формировании "академического предпринимательства" и резком росте раннего и "посевного" инвестирования в наукоемкие стартапы. Еще 20 лет назад роли ученого и бизнесмена разводились предельно четко даже в лучших лабораториях, а фигуры типа Николы Теслы были, скорее, курьезными примерами. Однако в последнее время эта сфера все больше процветает, и ведущие университеты мира конкурируют между собой, обещая профессорам-предпринимателям наиболее комфортные условия для конвертации "знания" в "деньги". Казалось бы, при чем тут наука? Однако расцвет современного искусственного интеллекта, методов глубокого и машинного обучения вырос преимущественно из решения практических задач, а вовсе не в "оборонных лабораториях", как было еще несколько десятилетий назад. И это революционное направление меняет мир в несколько раз значительнее, чем, например, ядерная энергетика. Итак, наука сменила модели финансирования – деньги стали идти значительно более сложными, распределенными способами и из значительно большего числа источников. А как этим "источникам" ориентироваться в ученой среде? Если маргинальное вчера направление сегодня захватывает научный олимп? В такой быстроменяющейся ситуации распределять деньги через "министерства наук" в виде академий или иных иерархических структур – безумие. Они тратят на поддержание своей картины мира и карты приоритетов больше, чем на саму науку. А значит, деньгам нужны другие маркеры и индикаторы. При всем несовершенстве наукометрики она успешно решает задачу быстрого переопределения приоритетов и поиска наиболее прорывных результатов и талантливых авторов. Если раньше "светилам" нужны были десятки лет (кое-кто умирал, не дождавшись признания), то сейчас путь от первой фундаментальной статьи до массового применения составляет меньше десятилетия. Именно такие сроки продемонстрировало редактирование генома и искусственный интеллект на нейросетях. Все методы несовершенны, и над ними идет постоянная работа, но ментально игнорирование наукометрики в России сродни неприятию "богомерзкого пара" и прочим фобиям отсталых обществ по отношению к передовым практикам (опасности карго-культа тоже, впрочем, никто не отменял). Наконец, меняются и сами научные методы, например, в биологии и медицине активно развивается так называемая трансляционная наука, она подразумевает набор организационных практик, благодаря которым новые методы и результаты стали доходить из фундаментальной науки в прикладную не за 20–30 лет, как раньше, а за 5–7. Благодаря этому происходит новая революция в здравоохранении, в которой кроме упомянутого редактирования генома широким фронтом наступают новые концепции, идеи и подходы, реализуемые на стыках биологии, искусственного интеллекта и других решений. Можно приводить другие примеры и доказательства, но, честно говоря, в этом удивительно мало смысла. Достаточно двухчасового разговора с любым активным ученым с "фронтира", чтобы прочувствовать масштаб глобальной эйфории от нового прорыва науки и технологий по широчайшему научному фронту. Потому давайте обсуждать не мифические страхи, а реальные причины нашего отставания и способы его преодоления. От теории к практике Во-первых, как было сказано выше, фундаментальным становится изменение институциональных форм организации науки. Ее переход от вертикально-организованных "институтских" форм к "сетевым-распределенным" и "платформенным" структурам. Аналогичная трансформация происходит и в бизнесе, что наглядно демонстрируется безоговорочной победой современно-организованных корпораций (и экономик) над бойцами старых укладов. Сетевая модель означает, что для решения любой масштабной фундаментальной задачи создается гибкая и часто временная сеть лабораторий, объединенных общим форматом данных и методами кооперации. Эти структуры могут быть в разных странах, институтах и университетах, но они решают общую задачу, производя данные и анализируя их. Кстати, именно такой механизм дает хоть какой-то рост публикаций ученых с российской аффилиацией – они входят в международные сетевые проекты и публикуются в соавторстве. "Соло"-исследований в мире (не только в России) становится все меньше. Это требует совершенно иного механизма, в том числе и финансирования ученых. Понимания глобальной конъюнктуры и устройства науки во всем многообразии факторов. Чрезвычайно легких и смелых процедур распределения средств. Тотальной минимизации отчетности и легкости получения оборудования и реагентов. В общем, всего того, что в российской науке не наблюдается. Ну и наконец, самая впечатляющая трансформация – появление в науке нового актора, машинного интеллекта. Если еще недавно компьютеры были лишь "умными машинами на подхвате", позволяя моделировать эксперименты или хранить и обрабатывать массивы данных, то сейчас картина меняется на наших глазах. Огромные массивы (зеттабайты данных) уже невозможно обрабатывать по старинке. Гигантское число изображений, данных исследований по силам переработать только машинному интеллекту. Ему уже удается самому находить определенные закономерности, причем по другим задачам нам известно, что делает он это иначе, чем люди. Только машинный интеллект способен быть в центре глобальных исследовательских сетей, агрегируя информацию и переваривая ее в некоторые новые закономерности, которые могут быть выстроены иначе, чем следовало из "человеческих" теорий. Пока такое направление институциональной реформы науки выглядит футуристично, но им уже активно занимаются. В каком-то смысле противостояние "теории" и "лаборатории" времен Гоббса и Бойля, из которого выросла натурфилософия и современная наука, частично утрачивает актуальность. Во-первых, наука начинает оперировать подсчетами при установлении фактов (на чем настаивал Гоббс, создатель политической теории, основанной на подсчетах мнений граждан). Еще со времен появления квантовой механики вероятностность наблюдений стала фактом. А в социальных науках вообще невозможно свести наблюдаемые явления к "лаборатории" – живое поведение общества и экономики трансформируется и при попытках его изучать, и при появлении описательных теорий. Этот вызов классической модели науки уже в XX веке будоражил умы, вызывая некоторую эрозию мировоззрения "золотого века" позитивистской науки. Однако только сейчас для изучения и выявления новых закономерностей ("законов природы", регулярная штамповка которых была условием трудового договора Роберта Гука с "работодателем" в Лондонском Королевском обществе) появляется новый инструмент – искусственный интеллект. "Вываривая" из "больших данных" уверенные закономерности, он позволит строить прогностически подтверждаемые модели без теорий, созданных людьми поверх фактов. Сейчас эта революция со скоростью "чудо в месяц" происходит в лабораториях computer science school США и Европы, и в ближайшее десятилетие связка AI + Big Data начнет поверять "корреляциями гармонию" по всему спектру научных данных. Рассуждать в этой ситуации о "смерти науки" – это как во второй половине XVIII века плакать о кризисе схоластики. Но вернемся на землю, на нашу землю. В прошлом году мы с коллегами из МГУ сделали исследование уровней наукометрических результатов российских авторов. По материалам почти 200 тыс. статей выявилось следующее. Если принять уровень результативности мирового ученого в конкретной научной области за 1, то российский ученый, уехавший работать в зарубежный центр, пишет в среднем на 0,9. Оставшийся в России – на 0,3. Уехавший, но вернувшийся обратно – на 0,6. А приглашенный в Россию иностранец – тоже на 0,3. Таким образом, эффект "неблагоприятной институциональной среды" и потери результативности очень нагляден. И сейчас, увы, полемика вокруг "спасения российской науки" на 90% сводится к вопросу управления имуществом и зданиями. Достаточно сравнить пропорции по финансированию и количеству ученых разных научных направлений в России и за рубежом, чтобы понять, что на актуальные и переживающие взрывной рост науки у нас выделяются крохи (причем в этих пропорциях государство проявляет трогательное единодушие с корпусом академиков). Никаких следов "великого маневра" Китая, который вернул тысячи талантов и сформировал сотни лабораторий в актуальных науках, у нас нет и не предвидится даже в самых смелых планах. Университеты отбились от попытки сделать на их базе предпринимательские кампусы и снова сводят свои "инновационные" проекты к освоению средств очередной забавы первых лиц – еще недавно это была НТИ, сейчас – цифровая экономика. Разруха, как известно, начинается в головах. В руинах находится даже не российская наука (мировая, поверьте, процветает), а в целом адекватная современности картина мира у российских лиц, принимающих решения. Печальное завершение периода существования "трофейной экономики", ставок на трубу и почивания на лаврах великих предков. Не говорите о кризисе науки, просто занимайтесь делом. Глобально конкурентоспособным. http://www.globalaffairs.ru/number/Epokha-zastoya-v-mirovoi-nauke-19353 Эпоха застоя в мировой науке Tue, 13 Feb 2018 15:33:00 +0300 Двадцатый век называют великой эпохой научно-технической революции, когда на основе научных знаний и открытий происходил стремительный прогресс техники и технологий, невероятными темпами шло развитие промышленности и производительных сил, менялись общественно-политические отношения, повышался уровень и качество жизни людей. Научные знания стали факторами производства в большинстве стран мира, а в СССР и США фундаментальная и прикладная наука обеспечивали обороноспособность и стратегический паритет с "вероятным противником". Нынешнее состояние российской науки иначе как кризисным не называют, особенно в сравнении с ее заметной ролью и мировым влиянием в ХХ веке. Много сказано про разрушение научно-технического потенциала в постсоветское время, "утечку мозгов" и потерю интеллектуального капитала, многолетний дефицит финансирования, деградацию институтов и академий, нехватку лабораторий и оборудования для исследований, про падение престижа науки и сокращение общего числа ученых на фоне стремительного роста социального неравенства. Огромной проблемой является невостребованность результатов научных исследований российской экономикой и обществом. Реформирование науки и создание ФАНО пока не только не помогает решить накопившиеся проблемы, но напротив, приводит к еще большей деградации научной деятельности при усилении роли "наукометрии" и чиновников в работе Российской Академии наук.  Другой аспект той же проблемы – слабая защита нашей интеллектуальной собственности. Чиновники вынуждают ученых публиковать результаты своих исследований в иностранных научных журналах, что позволяет транснациональным корпорациям практически бесплатно получать плоды интеллектуального труда российской науки, а при внедрении разработок нашим исследователям очень мало что достается. Это не добавляет мотивации делать свои научные работы публичными. Не способствует развитию науки и недостаточная известность современных российских ученых в мире, и периферийный статус русского языка в научной литературе. Языком мировой науки после Второй мировой войны стал английский. На этом языке в основном осуществляется исследовательская деятельность и научные коммуникации, также как и оценка значимости результатов исследований и открытий. Соединенные Штаты лидируют по количеству Нобелевских премий, превосходя следующую за ними в нобелевской статистике Великобританию более чем в три раза, а замыкают четверку лидеров Германия и Франция. Почти половина университетов, давших миру нобелевских лауреатов, находится в США. Правда, за четверть века человечество очень незначительно продвинулось в познании законов природы. Большинство достижений, включая открытие бозона Хиггса или расшифровку генома человека – это либо завершение начатых десятилетия назад исследований, либо практическое подтверждение гипотез полувековой давности. Мировая наука не демонстрирует в XXI веке таких же значительных открытий, как это было в прошлом столетии. Приходится говорить не только о кризисе российской науки, но и о застое мировой фундаментальной науки в целом, хотя научное сообщество в ведущих экономиках мира финансируется лучше, чем в России и вряд ли может жаловаться на отсутствие интереса со стороны корпораций и государственных органов. Построение фрактала, или что пошло не так? Создание научной картины мира можно образно сравнить с построением фракталов динамических систем, например, с вычерчиванием множества Мандельброта или Жюлиа. Начальная точка такого фрактала соответствует нулю – то есть Незнанию. Затем год за годом, век за веком из научных открытий начинает формироваться огромное тело фундаментальных знаний и прикладных навыков, и возникает основная кардиоида мировой науки, вокруг которой выделяются специализированные области, меньшие по размеру, но связанные с ней. На этих узких областях выстраиваются свои очень сложные взаимосвязанные конструкции, повторяющие в меньших масштабах строение основного тела науки и детализирующие наши знания. Фрактал науки постоянно разветвляется, при этом каждый его следующий фрагмент в несколько раз меньше предыдущего, но для того чтобы его построить, требуется столько же ученых и специалистов и столько же усилий и средств, сколько было задействовано за все предыдущее время существования этой науки. Видимо, таково свойство Природы, которая любит фракталы, или замысел Творца (для тех, кому ближе эта гипотеза). "Наука всегда неправа. Она не в состоянии решить ни одного вопроса, не поставив при этом с десяток новых", – говорил  Бернард Шоу. Проверка всех высказанных гипотез и построение нового "фрактала" научной картины мира требует таких энергетических и финансовых ресурсов, которыми человечество просто пока не располагает. Получение новых знаний с каждым годом становится дороже и дороже, ученых нужно все больше и больше, а стоимость экспериментов и оборудования может исчисляться миллионами или даже миллиардами долларов, как, например, Большой адронный коллайдер в ЦЕРНе. Для дальнейшего прорыва в естественных науках требуются колоссальные средства на новые исследования и подтверждения научных идей, включая эксперименты за пределами Земли, а самое главное, необходимо время (несколько поколений ученых), но экономические реалии требуют прибыли "здесь и сейчас". Это ограничивает общее развитие науки в основном теми областями, в которых открытия становятся прибыльными бизнес-идеями. У экономики свои законы, поэтому сейчас средний срок финансирования исследований составляет всего три года, хотя историческая практика показывает, что для научного открытия зачастую требуются десятилетия. К тому же западная демократия поставила все дорогостоящие государственные программы в зависимость от электоральных циклов. Поддержка избирателей, необходимая для получения или сохранения власти, заставляет политиков, парламенты и правительства склоняться к популизму и решать тактические задачи, поэтому траты на фундаментальную науку в развитых странах сокращаются в относительном (к величине ВВП), а иногда и в номинальном выражении. В государственных бюджетах нет "лишних" денег на науку, да и тратить огромные средства с непредсказуемым результатом, рискуя экономическим ростом или социальной стабильностью при отсутствии экзистенциальных внешних угроз, никто из политиков не хочет. Неправильная наука и "библиометрика" по Хиршу В идеале любое научное исследование состоит из трех компонентов: 1) постановка задачи, 2) объективный эксперимент с получением результатов, и 3) неоднократное повторение испытаний для подтверждения, то есть воспроизводимость опыта. Но современная наука отходит от этого идеала. Проектный подход, используемый при субсидировании науки, например, в США и в Великобритании, мотивирует в основном те исследования, которые могут принести экономическую выгоду компаниям либо выполнить идеологический заказ власти. При таком подходе фундаментальная наука даже в развитых странах оказывается в общем-то бесполезной, хотя все еще остается "статусной" для ведущих университетов и крупных исследовательских центров. Но даже им приходится объединять финансовые ресурсы и участвовать в совместных программах, чтобы проводить исследования на необходимом для современной науки уровне. У небольших университетов и институтов такой возможности практически нет. Удорожание экспериментов привело к тому, что во многих областях науки ученые занимаются математическим моделированием и последующей корректировкой компьютерных моделей для того, чтобы результат вычислений соответствовал полученным в ходе эксперимента данным. Поскольку денежные ресурсы ограничены, научная деятельность все больше зависит от грантов, выделяемых государственными агентствами или частными корпорациями. Исследования коммерциализируются, а значит грантодателям необходимы критерии оценки самих ученых и эффективности их работы. Так появились рейтинги университетов и индексы, например, индекс Хирша (h-index), основанные на количестве публикаций ученых или групп исследователей и объеме цитирования этих публикаций. Индекс Хирша и цитируемость необходимы для привлечения финансирования. Чем выше рейтинг и индекс цитирования, тем больше шансов у конкретного ученого или университета получить грант. Особенно актуально это стало, когда регуляторы ужесточили требования к банкам в отношении кредитных рисков, что отразилось в правилах Базель III и в американском законе Додда-Франка. Достаточно много работ стало невозможно финансировать, привлекая банковские кредиты, поэтому главную роль в распределении грантов получили крупные межправительственные организации или федеральные агентства, такие как National Science Foundation в Соединенных Штатах или European Research Council и European Research Coordination Agency в Евросоюзе. С одной стороны, такой "индексный" подход решает проблему временного интервала между совершением открытия и началом его использования в экономике (не все ученые доживают до реализации своих идей), а с другой – заменяет реальную результативность исследований упрощенной наукометрикой. Количество публикаций становится основным критерием значимости научных работ и мотивирует ученых больше заниматься "раскрученными" темами и отказываться от важных для развития науки, но малоизвестных широкому научному сообществу направлений, где количество цитирований будет минимальным. Успех современного ученого на Западе измеряется в полученных им суммах грантов, в количестве статей, опубликованных в статусных научных журналах, и в цитируемости этих работ. Конкуренция за гранты принимает гипертрофированные формы и отражается на качестве исследований. Больше ценятся статьи с данными об успехах, поскольку неудачные эксперименты могут поставить крест на научной карьере, хотя отрицательный результат – тоже результат, значимый для науки. Наукометрика приводит к увеличению числа весьма заурядных публикаций, где мало новизны, зато нет риска неудачи, а ученые иногда вынуждены подгонять результаты под ожидания тех, кто их исследования финансирует, чтобы написать о достижениях и получить средства на продолжение работ. Такая "формула успеха" позволяет ученым встраиваться в систему, но на пользу науке явно не идет. Чтобы избежать закрытия лабораторий, руководители исследовательских групп вынуждены с каждым годом направлять все больше заявок на гранты, перегружая этим систему распределения денег. Доля поддерживаемых грантодателями прошений составляет в разных областях от 10 до 20%, остальные отклоняются. Многие профессора жалуются, что тратят до половины рабочего времени на составление заявок на гранты. Человеко-часы на подготовку документации для федеральных агентств складываются в столетия. Так, австралийские ученые недавно подсчитали, что на составление грантовых заявок они потратили в общей сложности 500 лет. Руководители научных групп в США, многие из которых являются авторитетами в своих областях, тратят на грантовую документацию до 42% рабочего времени, которое просто потеряно для науки. Согласно данным European Research Council четверть средств, выделяемых на исследования, "съедается" бюрократическими процедурами. В отличие от России, число научных работников на Западе с каждым годом увеличивается, но молодые ученые и аспиранты часто сетуют на форумах и в соцсетях, что их материальное положение ухудшается. Конкуренция очень высока, и это влечет за собой появление дисбалансов, научные результаты подтягиваются под обещания, а сомнения в обоснованности и справедливости выдачи грантов становятся поводом для постоянных конфликтов. Проведенный не так давно метаанализ эффективности научных исследований показал, что 85% мировых затрат на науку приходится на бесполезные и плохо спланированные исследования. Про критерий воспроизводимости результатов вспоминают нечасто, поскольку на рутинное повторение экспериментов просто нет денег. В современной науке возникло даже такое негативное явление, как "кризис воспроизводимости". Небрежно сделанные работы объявляются "революционными", а качество методов редко проверяется. Так, например, статистика показывает, что до 30% влиятельных исследовательских работ в области медицины впоследствии оказываются ошибочными или малозначимыми. Вывод из всего этого неутешителен: в то время как российская наука старела и сжималась в анабиозе, западная наука под руку с бизнесом водила хоровод вокруг достижений прошлых поколений ученых. Парадоксы Черной Королевы "Нужно бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте, а чтобы попасть в другое место, нужно бежать вдвое быстрее". Эти слова, сказанные Алисе Черной Королевой, очень точно указывают, что именно нужно делать, чтобы научные знания вновь стали факторами производства и перевели мировую экономику на новый технологический уровень. Пока же мир пытается совершить технологическую революцию, не создав современную научную основу для этого, а лишь стараясь коммерциализировать и социализировать научно-технические достижения прошлого. Даже "великий инноватор" Илон Маск использует ракетные двигатели и носители, созданные по технологиям полувековой давности. В 1899 г. именно электромобиль впервые в истории автомобильного транспорта достиг скорости 100 км/ч, а электромобили XXI века отличаются от прототипов XIX века лишь дизайном и некоторыми дополнительными функциями. Бизнес и государство как главные грантодатели оказывают заметное влияние на развитие современной науки и в чем-то ограничивают свободу деятельности ученых. Происходит концентрация прикладных научных исследований в информационных технологиях, в топливно-энергетической сфере, биомедицине, в телекоммуникациях, то есть там, где есть перспективы получить прибыль, в десятки раз превышающую общие затраты на НИОКР. И делается это, к сожалению, в ущерб естественным наукам, вплоть до полного прекращения работ в ряде областей. В гуманитарной сфере дела обстоят еще хуже, поскольку коммерциализировать идеологию лучше всего умеют государства, поэтому гранты в основном идут на исследования, либо не противоречащие позициям властей, либо подтверждающие правильность их политики в глазах социума и избирателей. И только конкуренция политических течений вносит разнообразие в гуманитарную сферу. Роль людей науки в обществе снижается, у молодежи нет мотивации становиться учеными, получающими такую же зарплату, как работники торговли или рабочие на предприятиях, при перспективе постоянно клянчить гранты. Кумиры молодежи создаются в спорте и шоу-бизнесе. Но рост мировой экономики не должен остановиться из-за такой пустяковой причины, как застой в фундаментальной науке. Постиндустриальная эпоха – это ничто иное как финансиализация рынков, увеличение доли услуг (и развлечений) в структуре ВВП при бурном развитии информационных технологий и массовом выводе промпроизводства в развивающиеся страны. Когда в политике и экономике начинают доминировать социальные и коммерческие технологии, правительства и транснациональные корпорации стараются повсеместно навязать новую мифологию, уводя прогресс в сторону и призывая население отказываться от собственности в пользу удобств, тем самым превращая граждан в люмпен-потребителей. Современное школьное образование настроено на производство "грамотных потребителей", а Болонская система в вузах выравнивает стандарты под единую планку и одновременно разрушает их в угоду рынку, делая знания фрагментарными и снижая общий уровень высшего образования. Средневековая формула "Наука – служанка богословия" трансформируется в ангажированность ученых, получающих гранты за "подтверждение" мифов и доказывающих, например, теорию глобального потепления из-за выбросов диоксида углерода, хотя планета пережила много циклов потепления и похолодания, роста и снижения концентрации СО2 в отсутствие человечества или при крайне незначительном объеме производства в доиндустриальные эпохи. Разрушение озонового слоя атмосферы "неправильными" фреонами объявлялось в конце ХХ века катастрофой мирового масштаба, но вот и фреоны давно уже заменили на "правильные", а озоновые дыры почему-то не исчезают. Ошибочные и, возможно, намеренно искаженные научные заключения, положенные в основу Киотского протокола, а затем и Парижского соглашения по климату, сдерживают глобальное экономическое развитие и становятся инструментами политического давления. Еще больше мифов создается в области "зеленой" энергетики. Хотя у всех возобновляемых источников (ВИЭ) низкая плотность потока энергии, что означает крайне малую эффективность солнечной и ветровой энергетики в сравнении даже с обычной тепловой, в Европе ВИЭ позиционируется как альтернатива атомной энергетике. При этом умалчивается, что производство солнечных панелей и аккумуляторов для электромобилей наносит непоправимый экологический ущерб, а эксплуатация электромобилей требует дополнительной генерации электричества, две трети которого вырабатывается в Европе на тепловых электростанциях путем сжигания миллионов тонн каменного угля и природного газа. Парадокс, но электромобили сейчас в два раза грязнее и опаснее для экологии Земли, чем обычные автомобили с бензиновыми двигателями. И так будет до тех пор, пока доля атомной энергетики не достигнет хотя бы 50% всей энергогенерации планеты. Но сегодня ядерная энергия составляет в ней лишь 9%, а доля электростанций на угле, мазуте и газе – 70%. "Слыхала я такую чепуху, рядом с которой это разумно, как толковый словарь!" – говорила Черная Королева. Главным фетишем мировой экономики становится "цифровизация" и ее "хайп" – малоэффективная и энергозатратная технология "блокчейн". Хотя прошло достаточно много времени с момента внедрения информационных технологий в промышленное производство, миру так и не представлено веских доказательств того, что цифровизация способна резко поднять производительность труда в промышленности и ускорить темпы экономического роста. Зато массированной рекламой нам пытаются доказать, что цифровизация станет основой "Индустрии 4.0", то есть запустит "четвертую промышленную революцию". При этом умалчивается, что "цифру" нельзя надеть, "цифрой" нельзя согреть дома, больницы и школы, "цифра" не заменит транспорт и дороги, "цифрой" не утолить голод и не вылечить заболевания. Блокчейн объявлен светлым будущим торгово-финансовой сферы, но его адепты забывают рассказать, что это регресс самой философии Интернета и в сравнении с платежной системой Visa чудовищная по своей неэффективности технология, когда миллионы компьютеров во всем мире загружены решением одной и той же задачи получения кода верификации и постоянной проверкой единой цепочки одних и тех же транзакций, которую все эти миллионы компьютеров копируют и обновляют на своих дисках, быстро заполняя машинную память терабайтами одинаковой на всех информации. Каждому участвующему в расчетах криптовалютами необходимо хранить у себя дома гигантские массивы данных обо всех транзакциях, совершенных в прошлом и реализованных в будущем всеми участниками системы, поскольку передача данных на облачные сервера и внешние дата-центры означает конец децентрализации. "Зеленые", критикуя заявления президента Трампа по поводу Парижского соглашения о климате, упускают из вида, что на майнинг биткоинов уже тратится 37 тераВт/ч электроэнергии, что соответствует выбросу 22 млн тонн углекислого газа в атмосферу и около 3 млн тонн оксидов серы и азота. Таков "вклад" майнеров в экологию нашей планеты. К тому же криптовалюты, позволяющие проводить анонимные расчеты – настоящая находка для преступных группировок, занимающихся продажей наркотиков, вымогательством, торговлей человеческими органами и другими незаконными операциями. А блокчейн можно отнести к технологиям "цветных революций", потому что именно он позволяет определенным группам в ситуации хаоса, падения государственной власти и гражданской войны осуществлять расчеты и гарантировать доказательства своих прав на собственность до момента победы новой власти или установления контроля со стороны иностранной державы. Повсеместное внедрение "цифры" способно принести колоссальную прибыль корпорациям, поскольку появление возможности анализировать гигантские массивы неупорядоченных данных – Big Data – помогает принятию стратегических бизнес-решений, открывает перспективы для "Интернета вещей" и повышает эффективность продаж продуктов и услуг, а Data Mining (глубинный анализ данных) становится источником дохода, сопоставимым с разработкой реальных горнорудных месторождений. Людям внушают, что им не нужна собственность на вещи и даже вещи как таковые, а нужны лишь функции этих вещей. Зачем, например, иметь собственную машину, которая большую часть дня стоит на стоянке (часто платной) и которую нужно обслуживать и страховать, если есть Uber и прочие агрегаторы таксомоторных услуг? Или зачем покупать в собственность квартиру или дом, выплачивая за него всю жизнь ипотеку, если можно взять жильё в аренду? По сути, это новое переосмысление идеи Эриха Фромма "Haben oder Sein" – "Иметь или быть?". "Сначала раздай пирог, а потом режь его", – говорила Алисе Черная Королева. Потребности людей станут удовлетворяться системой, знающей о человеке, его привычках и даже мыслях абсолютно всё. Как раз для выявления потребности людей в этих функциях вещей и для продвижения и навязывания товаров и услуг и получает коммерческое развитие "цифровизация", распространение гаджетов и соцсетей. Интернет вещей – "умные" холодильники и телевизоры – становятся домашними шпионами. "Скажи ему что-нибудь! –  воскликнула  Черная  Королева.  –  Ведь  это смешно: пудинг говорит, а ты молчишь!" Нас убеждают, что успех бизнеса – это следование стилю FAANG (Facebook, Apple, Amazon, Netflix, Google), на базе которого будет создан "великий дирижер" системы. Той системы, что станет главным бенефициаром цифровизации. Классическая формула Маркса: "деньги – товар – деньги штрих" превращается в формулу джентльменов удачи: "деньги ваши – будут наши". Денег в финансовом мире сейчас намного больше, чем свежих научных идей, но бизнесу интереснее играть в "казино" и поддерживать мифы, а не развивать фундаментальную науку, потому что современная мифология и модели потребления приносят прибыль и формируют денежные потоки в "правильном" направлении, а провалы "эффективного менеджмента" и коллапс пузырей легко списать на очередной кризис. Инвестиционному бизнесу (а не ученым) удается привлекать средства под какие угодно обещания без должного научного обоснования. В случае удачи прибыль делится между предпринимателями и инвесторами, а убытки в случае неудачи несут вкладчики и собственники капитала, купившие паи фондов. Так, например, распиаренная Tesla Motors генерирует миллиардные убытки своим акционерам, но ее капитализация от этого не страдает. Ученым в этом плоском мире только и остается, что биться за гранты и уповать на индекс Хирша. Выйти за горизонты познания Исследователи длинных экономических циклов (волн Кондратьева) отмечают неравномерность совершения и внедрения научных открытий, а процесс появления инноваций является дискретным во времени. Предыдущий длинный цикл завершается, и человечество уже живет в ожидании нового технологического устройства, но остается вопрос, запустит ли цифровизация очередную промышленную революцию и сменится ли постиндустриальная эпоха в развитых странах на неоиндустриальную, если научная основа для этого так и не получит развития. Еще меньше перспектив будет у человечества создать что-то принципиально новое, если глобализированная мировая экономика распадется на противоборствующие кластеры и погрязнет в конфликтах и протекционизме. Сверхзадачи, стоящие перед современной наукой, столь масштабны, а технические проблемы настолько сложны, что решить их можно, лишь объединив усилия большинства государств, корпораций и всего научного сообщества. Иначе реального прорыва не будет, сколько ни произноси слово "блокчейн". Прогресс человечества теперь зависит не только от деятельности ученого сообщества, но и от внешнеполитических усилий ведущих держав. Доступный наблюдению барионный мир составляет лишь 4% Вселенной, остальное – это темная материя (22%) и темная энергия – 74% объема Вселенной. Современные знания о мире пока не позволяют понять природу темной материи и темной энергии и использовать на практике эти знания. Конечно, "нельзя объять необъятное", но чтобы заново понять, что такое вещество, энергия, пространство и масса, государствам следует концентрироваться на приоритетных для себя направлениях, а затем делиться полученными знаниями. А главным помощником ученых станет искусственный интеллект, который как раз и сможет выявить невидимые закономерности и объединить междисциплинарные знания и опыт миллионов исследователей. Но мечты о человечестве, отбросившем меркантилизм, политические интересы стран и финансовые интересы элит и объединившемся для продвижения науки  – это утопия и ненаучная фантастика. Человеческую природу быстро не изменить. Мир обречен на конкурентную борьбу с малопредсказуемыми последствиями. Поэтому главным драйвером науки и в России, и в Китае, и на Западе будет оборонно-промышленный комплекс. Именно ОПК, который в нашей стране финансируется государством на приоритетной основе, может стать главным заказчиком исследований в естественно-научных сферах и в области искусственного интеллекта. С таким "дирижером" и у российской науки есть перспективы стать частью глобального процесса получения новых знаний в физике, химии, математике и пр. и всерьез заняться работами над созданием искусственного интеллекта. А то, что российская наука отстала в последнюю четверть века от мировой, это не страшно, поскольку и мировая наука пока далеко не продвинулась. http://www.globalaffairs.ru/number/V-poiskakh-sobesednika-slabaya-sila-dialoga-19352 В поисках собеседника: слабая сила диалога Mon, 12 Feb 2018 17:06:00 +0300 После смерти Махатмы Ганди поговорить не с кем. В.В. Путин, 2007 год Я пошутил, конечно. В.В. Путин, 2016 год   В поисках новых инструментов для эпохи нестабильности и выхолащивания прежних правил игры дипломаты и эксперты-международники все чаще обращаются к диалогу. Диалог, по всей видимости, представляется им весьма действенной альтернативой силовому решению конфликтов. Во всяком случае, о диалоге говорят почти все и почти всегда. С диалога "познавательного" начинаются практически все встречи глав государств, по крайней мере первые. Джордж Буш-младший, например, в 2001 г. в Любляне искал в глазах Владимира Путина душу – и, что характерно, нашел. Дональд Трамп в 2017-м в Гамбурге – "общий язык", и тоже, похоже, не разочаровался. Вообще Трамп, который, не доверяя институтам (тем более международным), предпочитает общение peer-to-peer, выглядит горячим поклонником диалога. На последней "двадцатке" подтвердилось, что именно такие встречи (двух-, трехсторонние) вызывают наибольший интерес журналистов и экспертов, поскольку именно на них (во всяком случае, с точки зрения журналистов и экспертов) решаются основные мировые проблемы. К диалогу "примиряющему" призывают первые лица мировой дипломатии: "Надо вести дело к тому, чтобы сирийцы через этноконфессиональный диалог договорились как можно скорее, как они будут жить дальше", – размышляет российский министр иностранных дел Сергей Лавров. Правда, ситуация в мире располагает все больше к диалогу "предупредительному": "…придется начать серьезный диалог с Саудовской Аравией и странами Залива, которые финансируют и подпитывают экстремистскую идеологию", – говорит лидер британских лейбористов Джереми Корбин. Глядишь, так дойдем до "превентивного диалога" и – чего уж там – до "диалога на поражение". В этой блестящей компании голоса скептиков звучат как-то чужеродно. Вот Авигдор Либерман, например, вообще не верит в возможность решить израильско-палестинский конфликт путем двухсторонних переговоров, о чем совершенно спокойно сообщает ведущему российскому СМИ. Министру иностранных дел (пусть и бывшему) как-то не пристало так дезавуировать силу прямого диалога. Однако г-н Либерман знает, о чем говорит – он видит проблему урегулирования в общерегиональном контексте и в исторической перспективе (израильской, конечно). Диалог по правилам и без – Как же можно убедить тех, кто и слушать-то не станет? – Никак. – Вот вы и считайте, что мы вас не станем слушать. Платон. "Диалоги. Государство"   Со времен Платона и Конфуция понятие "диалог" сильно изменилось, расширившись едва ли не до синонима слова "общение". От столь частого употребления и столь обширного смыслового наполнения оно утратило суть. И в этом нет ничего удивительного. Считается, что до обрушения сложившегося в результате нескольких мировых войн миропорядка договариваться умели – в 60–70-е гг. прошлого века сформировалась более или менее общая система координат и вокабуляр. Не в последнюю очередь эта общность обеспечивалась эсхатологической верой в то, что после следующей мировой войны договариваться будет некому и не о чем. Но договаривались не до конца, с оговорками. Остающиеся недоговоренности "консервировались" до лучших времен, а договоренности вместе с решением каких-то насущных задач оставляли, в лучших традициях дипломатического компромисса, обе стороны "одинаково неудовлетворенными". Международные институты, созданные как для того, чтобы облегчить достижение таких договоренностей, так и для того, чтобы воплощать их в жизнь,  вносили лепту в создание "неудовлетворенностей" новых. Эти оговорки, недосказанности, неудовлетворенности копились, а исторические модели диалога "изнашивались", ставя перед участниками новые, еще более глубинные проблемы: кризис исходных идентичностей, вопрос о смысловых и функциональных границах диалога и т.д. Иными словами, артикулируя невозможность ведения политики "как обычно", политические акторы вольно или невольно утверждали невозможность вести диалог "как обычно", переключившись на обсуждение того, сколько в мире полюсов. А потом словно прорвало. Подсчет числа локальных вооруженных конфликтов (три десятка к середине второго десятилетия XXI века) и терактов (более 70 тыс. с 2000 г.) превратился в рутину. "Экспорт демократии" таранил национальный суверенитет "цветными" и прочими революциями (правда, число госпереворотов за три последних 15-летних периода неуклонно снижалось – с 84 в 1970–1984 гг. до 37 в 2000–2015 гг., но это было слабым утешением для тех, кто все-таки попадал в мясорубку). На пике могущества ИГИЛ эксперты заговорили о разрушении самой концепции государства и угрозе "нового варварства". Призывы к диалогу в таких условиях по большей части призывами и оставались. Возможно, и к лучшему. Прежде всего, налицо явная усталость от диалога в ожидании конкретных результатов. Это ожидание себя не оправдало, ибо было неоправданным изначально. Посчитав диалог формой ведения переговоров, коммуникационным инструментом, его перегрузили несвойственным ему функционалом. Но диалог – гораздо более сложный (и в чем-то более опасный) процесс, чем открытое противостояние (физическое или информационное). Огромный потенциал культурного, цивилизационного воздействия на страны и народы, которым обладает диалог, способен реализоваться как во благо, так и во зло. "Диалог равных", основанный на безусловном взаимном уважении, бескорыстном интересе – явление настолько редкое, что и на человеческом уровне почти не встречается. Что уж говорить об институтах, государствах, культурах и цивилизациях. Диалоги с мудрецами по определению иерархичны: ученики обращаются к наставнику, чтобы приобщиться к его мудрости, сила которой почиталась априори практически безграничной (не стоит забывать, что учения и Платона, и Конфуция – прежде всего концепции управления не государством даже, а Ойкуменой). "Учитель хотел поселиться среди варваров, – повествует “Лунь юй” (“Беседы и суждения” – то есть диалоги – 9:13). – Кто-то сказал: “Там грубые нравы. Как вы можете так поступать?” Учитель ответил: “Если благородный муж поселится там, будут ли там грубые нравы?”"  В переводе с китайского на современный – останутся ли там варвары? Нет, они станут цивилизованными. То есть утратят свою прежнюю идентичность. Более мощная (развитая, богатая, сильная, динамичная) культура всегда будет подавлять более слабую (менее развитую) вплоть до полной ассимиляции. И чем активнее такая коммуникация, тем больше вероятность утраты "малой цивилизацией" своей идентичности – то есть исчезновения. За примерами не надо ходить в Китай: историю возникновения европейских государств (Италии, Германии, Франции) вполне можно представить в виде длинного мартиролога локальных культур и традиций, рассеявшихся в процессе строительства нации. Сегодня формальные следы подобного противостояния можно при желании увидеть, например, в разворачивающемся конфликте между Польшей и ЕС. Не желая полностью принимать унифицирующие европейские институциональные принципы, Польша настаивает на своей "самости". Сложно сказать, чего здесь больше – традиционной "шляхетской гордости" или личной склонности к авторитаризму пана Качиньского, но конфликт культурных моделей налицо. Естественная реакция "слабого" (закрыться, ограничить внешние контакты, защищать национальную и культурную идентичность любой ценой, надеясь на сакральную силу традиций) не спасает, а лишь продлевает агонию. Столкнувшись с мощью Запада, Китай, Япония, Корея были вынуждены в разное время пережить чрезвычайно болезненный процесс модернизации, сопровождавшийся сильнейшими внутренними потрясениями и конфликтами: такова реальная цена "диалога культур", неизбежного при соприкосновении цивилизаций. А подобные соприкосновения, тем более в современном "глобализованном" мире, происходят постоянно и, очевидно, будут происходить все чаще. Глобализация и сама по себе есть модель диалога цивилизаций – со всеми его достоинствами и недостатками. Считать ее "плодом естественного развития западной цивилизации, экспансивной и мессианской по определению", как делает Фёдор Лукьянов, конечно, верно, но, как представляется, верно не до конца. Хотя бы потому, что экспансивной и мессианской является любая цивилизация. Без этого она хиреет и умирает – или ассимилируется другой. Сохранились ли сегодня на Земле цивилизации, отказавшиеся от экспансии и миссии? Та же Россия, с XII века практически постоянно защищаясь от внешних врагов, многократно расширила свою территорию. Мессианский характер концепции "Третьего Рима" неоспорим. Та же Европа, которую не могут похоронить уже век с лишним ни философы (от Шпенглера до, простите, Дугина), ни бюрократы, ни эксперты, продолжает расширяться на Восток, пытаясь прирастать то Грузией, то Турцией. Китай тоже претендует на свое "бремя белого человека" – вместе с китайскими торговцами (банкирами, промышленниками) по "Новому Шелковому пути" идут и китайские принципы ведения дел. При соприкосновении культур и цивилизаций доминирующим нарративом и сегодня остается конфликтный (потенциально конфронтационный). Современный диалог – по большей части прощупывание оппонента, поиск его уязвимых мест, провокация на необдуманные шаги и заявления, чтобы поймать на оплошности и припечатать заранее подготовленным контраргументом. Идеальный конструктивный диалог на уровне культур и цивилизаций – чрезвычайно долгий процесс, лишенный выраженной прагматики. Это прежде всего пространство коммуникации (а не инструмент ее) с открытым и незапрограммированным финалом. "Ускорять" его бессмысленно, он подчиняется только собственному темпу, а любое внешнее воздействие либо отторгает, либо от него уклоняется. Противопоставить современным разрушительным тенденциям подобный диалог не может практически ничего. Защищать себя ему нечем, да и незачем. Его итоги не зафиксировать в обязывающих документах. Они проявляются исподволь, в изменении культурно-поведенческих общественных моделей, в разрушении старых мифов и созидании новых. Более того, фиксация значима в рамках и пределах самого диалога, а вне его теряет актуальность практически мгновенно (пытаться дословно транслировать положения "диалогов" Платона и Конфуция на современные модели государственного управления и международных отношений – бессмысленно). Могут пройти поколения, прежде чем такие изменения проявятся. Более того, единственным обязывающим фактором диалога является добрая воля собеседников, а мерилом успеха – готовность и способность продолжать разговор, то есть уровень взаимного интереса. Повторимся, все сказанное верно для идеального случая – диалога равных. Действительность же требует решения коммуникационных задач иного плана. Достаточно представить диалог ученого с чиновником, отвечающим за финансирование науки. Опыт подобного диалога культур (а это именно диалог культур, ибо соприкасаются и пытаются взаимопроникнуть – вынужденно – две культуры, две традиции) знаком, скорее всего, подавляющему большинству читателей. Принуждение к диалогу Добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом. Приписывается Аль Капоне   Практика разрешения межэтнических и международных конфликтов предполагает, что наилучший способ прекратить насилие – усадить противоборствующие стороны за стол переговоров. Но на деле "принуждение к диалогу" может оказаться не менее кровавым, чем силовое "принуждение к миру". Дело даже не в том, что говорят одни, а стреляют, режут и взрывают – другие. И не в том, что зачастую те, кто говорят, не вполне представляют интересы тех, кто стреляет. А в том, что форсированный переговорный процесс, нацеленный на быстрейшее решение вопроса, слишком прямолинеен. За его рамками остаются вопросы, кажущиеся на данный момент менее насущными. Долговременные последствия принимаемых (точнее, навязываемых и продавливаемых умиротворителями) решений просчитываются не всегда, а истинные, глубинные причины конфликта либо неверно интерпретируются, либо игнорируются вовсе. Вряд ли Джимми Картер, "запирая" участников израильско-египетских переговоров в Кэмп-Дэвиде, предполагал, что, заключив мир, Египет потеряет статус лидера арабских государств.  Совершенно точно этого не предполагал Анвар Садат. Про Менахема Бегина, впрочем, такого сказать с уверенностью нельзя… Как бы то ни было, Кэмп-Дэвидские соглашения – прекрасный пример того, как успешный на первый взгляд политический диалог оказался прямой или косвенной причиной множества проблем как регионального, так и глобального характера. Посредством политического диалога, казалось, удалось успешно купировать насилие в Северной Ирландии. Но сам конфликт еще далек от решения, милитаризованные группы ИРА никуда не делись, а Brexit способен актуализировать комплекс застарелых противоречий. Список таких "тлеющих" конфликтов можно не продолжать – их вполне достаточно и в непосредственной близости от границ России. Слабую результативность "навязанного", вынужденного диалога в полной мере иллюстрирует и российско-американское общение, особенно в XXI веке. В его истории нашлось место и примирительному "диалогу символов и жестов", и предупредительным репликам-окрикам, и уже откровенно враждебным резким выпадам. Не было только одного – конструктива. Вполне можно сказать, что российско-американский диалог поступательно деградировал. Поводов было предостаточно – гораздо сложнее найти хотя бы одну причину для его позитивного развития. Здесь и русофобия, остававшаяся и после окончания холодной войны одним из доминирующих нарративов в американском истеблишменте. И совершенно "зеркальная" готовность видеть в США врага. Для того чтобы сделать антиамериканизм частью российской национальной идентичности, потребовалось на удивление немного времени и сил. Сегодня к ценностному, "цивилизационному" антагонизму (истинному или мнимому) добавился очевидный конфронтационный интерес в стратегической области рынка углеводородов. Коммуникация не прервана вовсе (хотя число ее каналов снижается неуклонно) как в силу традиции выстраивания международных отношений вообще (плохая беседа лучше хорошей перестрелки), так и технологической необходимости коммуникации в точках непосредственного пересечения интересов (в Сирии, в частности). Институционализация санкций в этом контексте – дополнительный (и не самый главный) ограничитель диалога (на самом деле такой ход может даже парадоксальным образом диалог подтолкнуть, выведя его в поле достаточно абстрактное и относительно безопасное – обсуждение того, например, насколько широко национальное законодательство может применяться в регулировании международных отношений вообще). При обоюдном наличии доброй воли и должного смирения общие темы, не предполагающие немедленной конфронтации, найти можно – это и социальная реабилитация ветеранов войн и конфликтов, и проблемы миграционной политики, и вопросы развития космических и энергетических технологий… Опять же, можно надеяться на появление новой Саманты Смит, допустим, во все еще довольно свободном пространстве сетевого общения. Однако пока той самой воли (не говоря уже о смирении) не наблюдается ни там, ни там – речь все больше о "хамстве" при "отягчающих обстоятельствах". Язык мой – враг мой …говорить им "какие вы отсталые" – нельзя. Очень обидчивые. Уж как стараются их не обидеть, все равно обижаются и пики мечут во врагов. М.М. Жванецкий   Сопутствующим – и весьма тревожным (хотя и совершенно естественным) фактором международного диалога сегодня стала ненавязчивая (а иногда и вполне навязчивая) демонстрация силы, подчеркивающая, что переговоры с позиции силы бесперспективны. И это вовсе не парадокс. Главным аргументом внешнеполитического диалога и одновременно гарантом того, что стороны не уничтожат друг друга в его процессе, все чаще служит ядерное оружие. То, что "последний довод королей" не всегда вербализируется, ничего не значит – он всегда остается "на полях". Деликатность и сдержанность нынче не в чести. Тимофей Бордачёв метко назвал современное состояние дел "возвращением стратегической фривольности", когда политические игроки готовы создавать рискованные ситуации в угоду сиюминутным интересам. Авантюрное бытие формирует и авантюрное сознание, которое немедленно сказывается на языке международного общения. Традиционные "политесы" сегодня соседствуют с инвективами, стиль которых сделал бы честь любому бутовскому гопнику (гарлемскому "ганста", британскому "чаву" – выбирайте по вкусу). Когда Дональд Трамп публично назвал страны Африки, Гаити и Сальвадор "выгребными ямами", это вызвало шок и возмущение, однако эффект оказался совсем кратковременным. Грубость и бестактность – не такая уж и новелла в дипломатической практике. Другое дело, что разговор на подобном уровне становится привычным, обыденным. И – утрачивает эффект шокового воздействия на оппонента. Тем более – с учетом "трудностей перевода". Резкий выпад (назовем это так) господина Сафронкова в ООН – "В глаза мне смотри!" – в адрес своего английского коллеги в переводе, скорее всего, лишился тех дворовых обертонов, которые в него вкладывал заместитель полпреда Российской Федерации. Так что драматизм ситуации полностью смогли оценить только российские зрители, тем более что господин Райкрофт (даже если он в совершенстве знает русский) вряд ли мог парировать чем-то вроде "за козла ответишь!" – формат выступления российского представителя прений, по-видимому, не подразумевал. С другой стороны, стоит ли ожидать "высокого штиля" от чиновника, работа которого следует нарративу, задаваемому с самого верха: "Некоторые в Европе, когда говорят о нашей интеграции в евразийском пространстве, аж из штанов выпрыгивают: то ли штаны маловаты, то ли в штаны наложили" (так Владимир Путин рассказывал участникам "Валдайского клуба" о Евразийском союзе в 2011 г.). Другая особенность международного диалога – постепенное формирование современной версии оруэлловского геополитического "новояза". "Западные партнеры" – это, конечно, противники (впервые, возможно, в таком значении прозвучало в знаменитой "мюнхенской речи"), конкуренты (произносится с оттенком державной гордости) как минимум, а то и враги (тоже с оттенком державной, но уже угрозы). "Определенные – или некие – силы" – уже почти конспирология. И так далее, и тому подобное. Эвфемизмы такого рода, скорее, предназначены для "внутреннего" потребления, но и в экспертной среде они вполне укоренились. Да, резать правду-матку в международных отношениях чревато. Обозреватели справедливо задаются вопросом, не дал ли Трамп, публично назвавший Катар спонсором терроризма, отмашку для начала атаки саудитов на эмират. Популизм, благосклонно воспринимаемый широкой аудиторией, вряд ли подходит для конструктивного диалога. Он рассчитан на коммуникацию не столько с собеседником, сколько с широкой аудиторией, а диалог – все же достаточно интимное общение. Последний "хит" международной арены, всерьез начинающей напоминать уже театр абсурда — конечно, перепалка Вашингтона и Пхеньяна. Обмениваясь "панчами" вроде "рокетмена" и "старика-маразматика", Трамп и Ким, скорее всего, тоже исходили из внутреннего нарратива, автоматически вынося его на "внешнюю" аудиторию. Подобный "баттл" выглядел бы смешным (карикатуры, отождествляющие Трампа с Хрущевым, тоже славно "позажигавшим" на ооновской трибуне, не замедлили появиться), если бы за увлеченными сварой политиками не стояли ядерные ракеты. Так что происходящее вовсе не напоминает "ругань детей в песочнице", как неосмотрительно заметил Сергей Лавров.  Возможно, стоит все же приостановиться и начать подбирать слова. "Тщательнéе", — как говаривал Михаил Жванецкий. Вероятно, некоторую помощь желающим наладить диалог может оказать обращение к традиционному китайскому опыту. Одна из основополагающих концепций конфуцианской философии – чжэнмин ("исправление имен") – утверждает, что "имена" (понятия) должны точно отражать суть обозначаемых явлений ("Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться…" – "Лунь юй", 13:3). Такой подход не оставляет места эвфемизмам и аллегориям и существенно упрощает общение – то есть управление (не чужд этой теме и Платон, кстати). "Исправление имен" – концепция очень практическая, глубоко укоренившаяся не только в философской традиции, но и в политической практике Китая. Она заслуживает пристального внимания. Не исключено, что такой подход позволит что-то сделать и с одной из главных проблем современного диалога, способной обречь его на провал с самого начала. Речь о противоречии между запросом на "общие правила" – ясные, понятные для всех, простые и исчерпывающие – и "локальными трактовками" как самих правил, так и того, что, собственно, должно быть таким правилом. Накопленный человечеством печальный опыт столкновения цивилизаций и культур (гораздо более масштабный, чем позитивный опыт их взаимообогащения) заставляет многих с саркастическим пессимизмом относиться к интеллектуально-этическим конструктам вроде "общечеловеческих ценностей". В политологии противопоставление "западно-либеральной ценностной политики" новой, "прагматической", стало расхожим приемом. А это делает Realpolitik главным оппонентом диалога – ведь его территория во многом задается и ограничивается представлениями о ценностях и традициях. Традиции, заложенные в основу фундаментальных (казалось бы) понятий, у разных культур и цивилизаций разные – а у некоторых их и вовсе нет. "Справедливость", "милосердие", "закон" и т.д. трактуются по-разному. Для одних демократия – ценность сама по себе, для других – инструмент, такой же примерно, как монархия, диктатура, парламентская республика. Что уж говорить о понятиях скорее прикладных – вроде суверенитета, баланса сил и т.п. "Исправление имен" позволило бы лучше понять семантику "локальных" трактовок и ценностей с тем, чтобы определить границы "зоны комфорта" для потенциального диалога. Начиная разговор в таких зонах, собеседники способны проникнуться взаимным доверием, уважением друг к другу (на его отсутствие совершенно справедливо сетует Тимофей Бордачёв в статье "Пушки апреля, или Возвращение стратегической фривольности") для того, чтобы попытаться вывести общение в уже более деликатные сферы. По такой модели строился, например, межхристианский и межрелигиозный диалог в 1970-е – 1980-е гг.: переопределение базовых понятий и "переоглавление" иерархий ценностей на взаимной основе. Его участники выявляли общий тезаурус и разрабатывали новый синтаксис в рамках межкультурной (межрелигиозной) коммуникации. Когда же само понятие "ценностей" девальвировано настолько, что существует, кажется, лишь для того, чтобы оппоненты могли упрекать друг друга в их нарушении и использовании "двойных стандартов", диалог теряет смысл. В таких условиях профессионалы-переговорщики находят общий язык с огромным трудом. А когда договориться они не могут, их "диалог", выплескиваясь в публичную плоскость, влечет за собой конфронтацию такого накала, что остается лишь порадоваться тому, что материализация чувственных идей человечеству пока недоступна. Публичный диалог на "выжженной земле" Там работают люди эмоциональные, не очень информированные о том, что происходит... Владимир Путин о журналистике, 2013 г.   Способно ли коллективное бессознательное генерировать конструктивные идеи, до сих пор науке неизвестно, но вот на деструктивные оно способно вполне, и, похоже, к ним и предрасположено. Современные средства связи сделали участниками политических процессов массы – пусть даже 99% этого участия сводится к умножению смыслов в соцсетях. Политика XXI века публична – даже внешняя. Сакральная грань между дипломатом и управдомом истончилась до нанометров. "В условиях диктата коммуникаций, тотальной прозрачности и взаимозависимости грань между внутренним и внешним стирается. Внешние факторы становятся компонентами внутренней жизни, пытается ли кто-то сознательно использовать их в своих целях либо воздействие окружающей среды носит стихийный характер", – справедливо замечает Фёдор Лукьянов. Потенциал воздействия СМИ (включая соцсети) на общество в эпоху интернета исследован, казалось бы, вдоль и поперек. Но используется этот потенциал в основном деструктивно. История о панике в США, вызванной радиопостановкой "Война миров" в 1938 г., стала хрестоматийной. Примеры такого рода исчисляются десятками, если не сотнями (громкий скандал, например, связан с просочившимся в прессу саундчеком Рональда Рейгана – президент объявил Россию вне закона и сообщил, что через пять минут начнет ее бомбить). Оставайся подобные казусы исключением из правил, было бы полбеды. Беда в том, что СМИ (вкупе с активно подключившейся к созданию контента аудиторией) принимают самое деятельное участие в создании и поддержании информационного хаоса. Российские медиа за пару месяцев превращают Турцию из стратегического союзника во врага, а потом снова в союзника. В течение полугода Трампа представляли то надежным другом России, то ее непримиримым врагом. Американские СМИ нисколько не уступают отечественным. В их изложении международные отношения – это такая игра, соревнование, в котором обязательно надо победить. Так, президент CNN Джефф Цукер не раз подчеркивал, что с точки зрения СМИ "политика – это спорт". Стратегия отходит на второй план (или пропадает вовсе) на фоне того, кто выиграл очередной "тайм". Недавняя статья Джен Псаки, посвященная итогам встречи Трампа с Путиным на саммите "двадцатки", прекрасно иллюстрирует эту проблему. Критикуя слабую медийную подготовку американской стороны к встрече президентов, политический обозреватель CNN подчеркивает, что по каждому пункту повестки дня "русские набрали очки (They scored on all three)", а Трамп "угодил в ловушку Путина". Сожалея о том, что дипломатия "не часто дает шанс надавить" на соперника, г-жа Псаки сокрушается, что "если оппонент сорвался с крючка, вам уже больше не удастся нажать на него". Нежелание педалировать тему "российских хакеров" и то, что Трамп принял объяснения Путина по этому поводу, разумеется, были занесены в пассив президенту США. Coup de grâce со стороны коварных русских стало то, что они первыми опубликовали фото беседы лидеров двух государств. Внятного анализа той самой повестки, по всем пунктам которой русские "обыграли" американцев, разумеется, предложено не было. Примечательно, кстати, что г-жа Псаки использовала тот же прием, к которому активно прибегал г-н Трамп во время президентской кампании – она подчеркивает силу внешнего оппонента, качество его подготовки и профессионализм, чтобы на этом фоне ярче проявились слабости оппонента "внутреннего". Ожидать от CNN одобрения Трампа, разумеется, наивно, однако такой подход к освещению международных отношений низводит их до уровня дворового футбола. И если уж такой подход демонстрирует профессионал, что ожидать от широкой аудитории, эмоционально вовлеченной в происходящее, плохо информированной, склонной к быстрым и резким выводам и – практически не умеющей слушать. Хотя умение слушать (и слышать) – главное для ведения конструктивного диалога. * * * Диалог (в "чистом" значении этого слова) вряд ли можно считать действенным инструментом разрешения насущных политических кризисов "здесь и сейчас". Тем не менее "стратегический" коммуникационный потенциал диалога, сегодня востребованный мало, остается значительным. Опираясь на традицию (с одной стороны, обеспечивающую надежную основу, а с другой – обладающую потенциалом к трансформации), диалог позволяет отрефлексировать события и тенденции цивилизационного, "мета-культурного" масштаба, формирует мировосприятие. Начинаясь в "зоне комфорта", он может подводить к осмыслению таких моделей разрешения конфликтов, которые недостижимы в рамках "переговоров как обычно". Правда, для этого, по всей видимости, требуется такой "прыжок веры", на который способны немногие. Однако диалог остается единственным достойным способом бытия для тех людей, культур и цивилизаций, которые желали бы научиться находить в конфликтах возможности для примирения, в различиях – источник взаимообогащения, в частном – общее, в унынии – надежду. Автор выражает искреннюю признательность В. Соловью и А. Юдину, любезно делившимися замечаниями и советами во время работы над статьей. http://www.globalaffairs.ru/number/Lozhnoe-prorochestvo-o-gipersvyazannom-mire-19351 Ложное пророчество о гиперсвязанном мире Mon, 12 Feb 2018 16:32:00 +0300 Общепризнано, что связь в мире сегодня лучше, чем когда-либо. Когда-то считалось, что между любыми двумя людьми на планете существует всего шесть рукопожатий. Современных пользователей Фейсбука в среднем разделяет 3,57 рукопожатия. Но, наверное, это не так уж и хорошо. Эван Уильямс, один из основателей Твиттера, сказал в интервью The New York Times в мае 2017 г.: "Мне казалось, что, когда все смогут свободно говорить и выражать свои мысли, свободно обмениваться информацией, жить в нашем мире станет лучше и приятнее. Но я заблуждался". Выступая в том же месяце в Гарварде по случаю присуждения университетских степеней, председатель и генеральный директор Фейсбука Марк Цукерберг вспоминал о своем юношеском честолюбивом стремлении "соединить весь мир". "Сама идея была так понятна нам – все люди хотят быть связаны друг с другом… Я никогда не стремился создать компанию, но надеялся повлиять на мир". Цукерберг, конечно, добился своего, но о таком ли влиянии он мечтал в комнате студенческого общежития? Цукерберг указал на вызовы, стоящие перед его поколением, среди которых "потеря десятков миллионов рабочих мест вследствие автоматизации", неравенство ("есть что-то неправильное в нашей системе, если я могу выйти из университетских стен и заработать миллиарды долларов за 10 лет, тогда как миллионы студентов не могут выплатить кредит за учебу"), а также "силы авторитаризма, изоляционизма и национализма, сопротивляющиеся потоку знаний, торговли и иммиграции". Однако он не упомянул о существенном вкладе его компании и коллег по Кремниевой долине в создание всех трех проблем. Никто в мире не прикладывает больше усилий к тому, чтобы упразднить такие рабочие профессии, как водитель грузовика, чем технологические гиганты Калифорнии. Никто лучше не олицетворяет впечатляющий рост богатства 0,01% наиболее состоятельных людей, чем хозяева Кремниевой долины. И ни одна компания не сделала больше, пусть даже непреднамеренно, чтобы помочь популистам одержать политическую победу в Великобритании и США в 2016 г., чем Фейсбук. Потому что без сокровищницы данных Фейсбука о пользователях этой всемирной сети сравнительно низкобюджетные компании "Брекзита" и Трампа, конечно, не добились бы успеха. Фейсбук неосознанно сыграл ключевую роль в прошлогодней эпидемии фальшивых новостей. Цукерберг отнюдь не единственный, кто верит в единый взаимосвязанный мир: "всемирное сообщество", как он выражается. С 1996 г., когда Джон Перри Барлоу, автор текстов группы Grateful Dead, ставший кибер-активистом, издал "Декларацию независимости киберпространства", в которой попросил "правительства индустриального мира, утомленных гигантов плоти и стали" "отстать от нас", начался настоящий парад групп поддержки всеобщей связи. "Современная сетевая технология… действительно полезна гражданам, – писали Эрик Шмидт и Джаред Коэн из компании Гугл в 2013 году. – Никогда прежде так много людей не были связаны друг с другом через мгновенно реагирующую сеть". Они утверждали, что это "изменит правила игры" для политиков всех стран. Похоже, что на ранней стадии "арабская весна" оправдывала их оптимистичный анализ, хотя после скатывания Сирии и Ливии к гражданской войне он уже казался не столь очевидным. Как и утопические видения взаимосвязанного мира в песне Джона Леннона Imagine, подобные идеи интуитивно привлекательны. Например, в своей Гарвардской речи Цукерберг утверждал: "История человечества ведет нас к тому, чтобы люди объединялись во все больших количествах – от племен к городам и нациям – для достижения целей, недоступных нам, если мы действуем в одиночку". Однако представление о единой всемирной общине как золотом котле в конце истории человечества противоречит всему, что нам известно о работе социальных сетей. В сетях как таковых нет ничего нового – они всегда существовали в мире природы и в общественной жизни. Единственная новизна современных социальных сетей – в их охвате и скорости распространения; в том, что они способны за несколько секунд связать друг с другом миллиарды людей. Однако еще задолго до появления Фейсбука ученые проводили многочисленные исследования меньших по размеру и более медленных социальных сетей. Их открытия не дают больших оснований для оптимизма при оценке функционирования полностью взаимосвязанного мира. Немногие люди подобны островам Шесть фундаментальных аналитических наработок способны помочь людям, не имеющим познаний в теории сетей, яснее понимать вероятное политическое и геополитическое влияние гигантских высокоскоростных социальных сетей. Первая касается способа связи в сетях. С тех пор как швейцарский ученый XVIII века Леонард Эйлер издал свой труд, математики представляли сети в виде схемы с узлами, соединенными между собой звеньями (links) или, используя терминологию сетевой теории, "ребрами" (edges). Люди в социальной сети – просто узлы, связанные друг с другом ребрами, которые мы называем "отношениями". Однако не все узлы или ребра в социальной сети равны между собой, потому что немногие социальные сети напоминают простую решетку, где у каждого узла такое же количество ребер, как и у остальных. Обычно некоторые узлы и ребра важнее других. Например, у некоторых узлов более высокая "степень"; это означает, что у них больше ребер, и у некоторых более высокая "центральность по посредничеству", означающая, что они представляют собой "оживленные перекрестки", через которые проходит интенсивное движение в сети. Иначе говоря, немногие важные ребра способны выполнять функцию мостов, связывающих разные кластеры узлов, которые в противном случае не могли бы общаться друг с другом. Но даже при этом почти всегда в сети останутся свои "затворники" – отдельные узлы, не связанные с основными сетевыми компонентами. В то же время "рыбак рыбака видит издалека". В силу явления, известного как закон притяжения подобного, в социальных сетях обычно формируются кластеры узлов с похожими свойствами или отношением к разным явлениям. В итоге, как обнаружили ученые, исследовавшие американских старшеклассников, происходит добровольная сегрегация по расовым признакам или возникают другие формы поляризации. Идеальной иллюстрацией служит недавнее разделение американской общественности на две "эхокамеры", каждая из которых глуха к аргументам другой. Общая ошибка многих популярных исследований социальных сетей – проведение различий между сетями и иерархиями. Но это ложная дихотомия. Иерархия – просто особый вид сети с ограниченным числом горизонтальных ребер, что позволяет одному господствующему узлу сохранять исключительно высокую степень и исключительно высокую центральность посредничества. Суть любой автократии в том, что узлы в нижней части организационной структуры не могут взаимодействовать друг с другом или тем более создавать какую-то организацию, не проходя при этом через центральный узел. Просто надо различать иерархические и распределенные сети. На протяжении большей части истории человечества иерархические сети доминировали над распределенными сетями. В сравнительно небольших сообществах с относительно частыми конфликтами централизованное руководство получало значительное преимущество, потому что войну было легче вести при наличии центрального командования и управления. Более того, в большинстве сельскохозяйственных обществ грамотность оставалась прерогативой элиты, так что письменное слово связывало немногие узлы. Но затем, чуть более 500 лет тому назад, был изобретен печатный станок. Это способствовало распространению ереси Мартина Лютера и появлению новой сети. Лютер думал, что его движение по реформированию Римско-католической церкви приведет к возникновению так называемого "общего священства верующих" – эквивалента "мирового сообщества" Цукерберга для XVI века. На практике протестантская Реформация привела к кровавой религиозной войне, длившейся более века. А все потому, что новые учения Лютера и чуть позднее Жака Кальвина не распространялись равномерно среди европейского населения. Хотя протестантизм быстро приобрел структуру сети, закон притяжения подобных привел к поляризации. Те регионы Европы, которые больше напоминали урбанистическую Германию в смысле плотности населения и уровня грамотности, приняли новую религию, а жители сельских регионов были настроены против нее, поддержав папскую контрреволюцию. Однако католические правители не смогли уничтожить протестантские сети, несмотря на массовые казни. Точно так же в государствах, принявших Реформацию, не удалось полностью искоренить католицизм. Сила слабых связей Вторая идея состоит в том, что слабые связи на самом деле сильны. Как продемонстрировал социолог Стэнфордского университета Марк Грановеттер в своей новаторской статье 1973 г., знакомства – мосты между группами друзей, но именно эти слабые связи создают впечатление "маленького мира". В знаменитом эксперименте с "письмами счастья", которые психолог Стэнли Милграм опубликовал в 1967 г., было выявлено, что лишь семь рукопожатий разделяют овдовевшую секретаршу из Омахи, штат Небраска, и биржевого маклера из Бостона, с которым она была незнакома. Подобно Реформации, научная революция и эпоха Просвещения были сетевыми явлениями, однако они распространились быстрее и дальше, что свидетельствовало о важности знакомств по переписке, таких как сети Вольтера и Бенджамина Франклина – сообщества, которые в противном случае могли бы остаться разделенными по национальному признаку. Это также указывало на то, что новые организации – прежде всего масоны – увеличили взаимодействие между единомышленниками, вопреки устоявшемуся делению на социальные слои с разным статусом. Не случайно так много ключевых фигур американской революции – от Джорджа Вашингтона до Пола Ревира – были масонами. Стремительное распространение В-третьих, структуру сети определяет ее виральность. Как доказали в недавнем исследовании социологи Николас Кристакис и Джеймс Фаулер, заразительность болезни или идеи так же зависит от структуры социальной сети, как и от внутренних свойств вируса или мема. История конца XVIII века хорошо иллюстрирует эту мысль. Идеи, вдохновившие американскую и Французскую революцию, по сути мало чем отличались, они передавались через переписку, издательские сети и устное общение. Однако сетевые структуры колониальной Америки и старорежимной Франции сильно различались (например, в первой не было большого сословия неграмотного крестьянства). В то время как одна революция породила относительно мирную, децентрализованную демократию, несмотря на переходный период рабства, в другой установилась жестокая и подчас анархичная республиканская власть, которая вскоре встала на древнеримский путь в направлении тирании и создания империи. После падения наполеоновской Франции в 1814 г. иерархический порядок было не так легко восстановить. Великим державам, которые доминировали в Венском конгрессе, завершившемся на следующий год, пришлось восстановить монархическую форму правления в Европе, а затем экспортировать ее в виде колониальных империй, появившихся на большей части территории мира. Распространение империализма стало возможно благодаря тому, что технологии промышленного века – железные дороги, пароходство и телеграф – благоприятствовали появлению "суперхабов". Самым важным таким узлом стал Лондон. Другими словами, структура сетей изменилась, потому что новые технологии поддавались центральному контролю намного легче, чем печатный станок или почтовая служба. Первый век глобализации с 1815 по 1914 г. был временем железнодорожных контролеров и расписаний. Сети никогда не дремлют В-четвертых, многие сети – сложные адаптивные системы, постоянно меняющие форму. Так обстояло дело с большинством иерархических государств любой эпохи и тоталитарными империями Адольфа Гитлера, Иосифа Сталина и Мао Цзэдуна. Со своей железной хваткой и контролем над партийной бюрократией, а также способностью прослушивать все важные телефонные разговоры, Сталин, наверно, олицетворяет собой идеального или образцового автократа, настолько могущественного, что он мог успешно объявить вне закона любые неофициальные социальные сети или преследовать поэтессу Анну Ахматову из-за ее ночной беседы с философом Исайей Берлином. В 1950-е гг. христианско-демократическая Европа и корпоративная Америка тоже были иерархичными обществами – достаточно взглянуть на структуру управления General Motors середины века – но все же не до такой степени. В Советском Союзе была немыслима кампания сетевых реформ, такая как движение за гражданские права. Выступавшие против расовой сегрегации на американском Юге подвергались преследованиям, но попытки подавить их выступления в конечном итоге провалились. Середина XX века была идеальным временем для иерархического правления. Однако, начиная с 1970-х гг., ситуация начала меняться. Есть соблазн предположить в этом заслугу технологий. Но если внимательнее изучить этот вопрос, то Кремниевая долина – следствие, а не причина ослабления центрального контроля. Интернет изобретен в Соединенных Штатах, а не в Советском Союзе именно потому, что Министерство обороны США, занятое разрушительной войной во Вьетнаме, по сути, позволило ученым в Калифорнии построить систему межкомпьютерного общения. Этого не произошло в Советском Союзе, где аналогичному проекту под руководством Института кибернетики в Киеве Министерство финансов просто закрыло финансирование. В 1970-е и 1980-е гг. внутри двух сверхдержав, которые вели холодную войну, начался переходный период из двух стадий, ознаменовавший рассвет второго сетевого века. Отставка президента Ричарда Никсона в США стала, казалось, огромной победой свободной прессы и представительного правительства над "имперским президентством". Вместе с тем Уотергейтский скандал, поражение во Вьетнаме, а также социально-экономические кризисы середины 1970-х гг. не переросли в полномасштабный крах системы, а президентство Рональда Рейгана на удивление легко восстановило престиж исполнительной власти. В отличие от Соединенных Штатов, крах советской империи в Восточной Европе был вызван диссидентскими антикоммунистическими сетями, у которых почти не было технологически совершенных средств связи. Они даже не имели доступа к печатному станку, поэтому были вынуждены издавать свои книги подпольно, и эта подпольная литература была известна как "самиздат". Польша также продемонстрировала растущую роль сетей: профсоюз "Солидарность" преуспел только потому, что сам был встроен в разнородную паутину оппозиционных групп. Сеть сетей Пятая аналитическая наработка гласит, что сети взаимодействуют друг с другом, и чтобы победить одну, нужна другая. Когда сети объединяются с другими сетями, происходят инновационные прорывы. Однако сети могут также нападать друг на друга. Хороший пример – это атака КГБ на интеллектуальное общество Кембриджского университета, известное как "Апостолы", в 1930-е годы. В одной из самых успешных операций разведки XX века Советы сумели завербовать несколько человек из "Апостолов", которые передали им огромное количество британских документов, а также документацию союзников во время Второй мировой войны и после нее. Этот случай хорошо показывает главную слабость распределенных сетей. Советы проникли не только в ряды кембриджской интеллигенции, но и во всю сеть "старой гвардии", управлявшей британским правительством. Они смогли сделать это именно потому, что негласные исходные предпосылки и неписаные правила британского истеблишмента приводили к игнорированию или поверхностному объяснению вопиющих свидетельств предательства национальных интересов. В отличие от иерархий, страдающих паранойей в отношении безопасности, распределенные сети в целом плохо справляются с самообороной.  Когда стало понятно, что состоится вторжение в Ирак, политолог Джон Аркилла предусмотрительно указывал на недостатки такого подхода. "В сетевой войне наподобие той, в которую мы теперь оказались втянутыми, стратегические бомбардировки мало что значат, и большинство сетей не полагаются на одного или даже несколько великих лидеров для управления и поддержки", – писал он. Упрекая администрацию Джорджа Буша-младшего в создании Министерства внутренней безопасности, он доказывал: "Иерархия – грубый инструмент, используемый против гибких сетей: с сетями могут сражаться только сети, подобно тому как в предыдущих войнах только танки могли сладить с танками". На усвоение этого урока ушло четыре болезненных года после вторжения в Ирак. Оглядываясь на решающий этап наращивания американских войск в 2007 г., американский генерал Стэнли Маккристал обобщил усвоенные уроки. Чтобы низложить и победить террористическую сеть Абу Мусаба аль-Заркауи, писал Маккристал, его тактическое подразделение "должно было действовать так же разнообразно, гибко и быстро". Он продолжал: "Со временем, выражение “чтобы победить сеть, всегда требуется еще одна сеть”, стало мантрой для командования и главным изложением нашей ключевой операционной концепции из восьми слов". Неравенство сетей Шестая идея заключается в том, что сети не обеспечивают равенства. Одна из трудноразрешимых загадок – почему финансовый кризис 2008 г. причинил гораздо больший ущерб США и их союзникам, чем теракты 2001 г., хотя никто заранее не планировал этот кризис с недобрыми намерениями? (Согласно реалистичным оценкам, потери одних только Соединенных Штатов от кризиса составили от 5,7 до 13 трлн долларов, тогда как самая высокая оценка стоимости войны с террором находится на отметке 4 трлн долларов). Объяснение следует искать в резком изменении мировой финансовой структуры вслед за внедрением информационных технологий в банковское дело. Финансовая система оказалась настолько сложной, что цикличные колебания в ней стали усугубляться. Да, финансовые центры теснее взаимосвязаны и имеют больше высокоскоростных соединений; но при этом многие финансовые заведения плохо диверсифицированы и не застрахованы должным образом. То, что не смогли понять Министерство финансов США, Федеральный резерв и другие регуляторы рынка, когда в 2008 г. отказались спасать с помощью финансовых вливаний Lehmann Brothers, сводилось к следующему: хотя главный управляющий этого банка Ричард Фулд напоминал изолированный остров на Уолл-стрит, и его недолюбливали коллеги (в том числе министр финансов Генри Полсен, бывший глава Goldman Sachs) – сам банк был ключевым узлом в слишком хрупкой мировой финансовой сети. Экономисты, плохо знакомые с теорией сетей, к большому сожалению, недооценили последствий краха Lehmann Brothers. После финансового кризиса все прочие догнали финансовый мир: остальная часть общества также опутала себя сетями, а ведь 10 лет назад это могли позволить себе только банкиры. Предполагалось, что перемены приведут нас в дивный новый мир глобального сообщества, где каждый гражданин является членом одной или более сетей; что появятся технологии, позволяющие говорить правду властям и призывать их к ответу. Однако уроки теории сетей снова не были усвоены, ибо гигантские социальные сети бесконечно далеки от идей равенства. Если быть точнее, у них намного больше узлов с большим числом ребер, но еще больше узлов с немногочисленными ребрами, чем могло бы быть в произвольно созданной сети. А все потому, что по мере расширения социальных сетей узлы приобретают новые ребра пропорционально тому количеству, которое у них уже есть. Это явление – разновидность того, что социолог Роберт Мертон назвал "эффектом Матфея" по Евангелию от Матфея 25:29: "Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет". Например, в науке успех порождает успех: ученому, увенчанному наградами и цитируемому в научных изданиях, дастся еще больше. Эта тенденция больше всего заметна в Кремниевой долине: программист Эрик Рэймонд уверенно предсказывал в 2001 г., что движение за открытое программное обеспечение возьмет верх в течение трех-пяти лет. Его ожидало разочарование. Мечта об открытом ПО умерла с появлением монополий и дуополий, которые успешно противодействовали государственным законам, грозившим затормозить их рост. Apple и Microsoft создали нечто напоминающее дуополию в области программного обеспечения. "Амазон", начав с продажи книг, стал доминирующей силой в интернет-торговле. Гугл еще быстрее установил почти полную монополию на поиск информации в Интернете. И конечно, Фейсбук создал ведущую социальную сеть в мире. Во время написания данного материала у Фейсбука уже было 1,17 млрд активных ежедневных пользователей. Однако компанией владеет всего несколько человек. Сам Цукерберг имеет более 28% акций компании, что делает его одним из богатейших людей мира. В эту группу богачей также входят Билл Гейтс, Джефф Безос, Карлос Слим, Ларри Эллисон и Майкл Блумберг. Все они сделали свои состояния в той или иной степени благодаря информационным технологиям. В силу принципа "богатому будет еще дано и приумножится", прибыль от их предприятий не снижается. Огромные резервы наличности позволяют им приобрести любого потенциального конкурента. В Гарварде Цукерберг мечтал о "мире, где каждый будет иметь смысл жизни: за счет совместного осуществления важных проектов, пересмотра понятия равенства, чтобы у каждого была свобода реализации значимых целей и построения сообщества во всем мире". Вместе с тем Цукерберг олицетворяет собой то, что экономисты называют "экономикой суперзвезд", в которой главные таланты зарабатывают много, намного больше, чем вторые-третьи лица в этой же области. И парадокс в том, что большинство из мер против неравенства, о которых упомянул Цукерберг в своей речи – универсальный базовый доход, доступный уход за детьми, более высокое качество здравоохранения и непрерывное образование – жизнеспособны только как национальная политика, реализуемая государством всеобщего благоденствия XX века. Тогда и сейчас Глобальному влиянию Интернета трудно найти более убедительный аналог в истории, чем воздействие печатного станка на Европу XVI века. Персональный компьютер и смартфон дали человеку такие же возможности, как во времена Лютера памфлет и книга. Действительно, траектории производства и цен персональных компьютеров в США с 1977 по 2004 г. очень похожи на траектории производства и цен печатных книг в Англии с 1490 по 1630 годы. Но есть и серьезные различия между нынешним веком сетей и эрой, наступившей после появления книгопечатания в Европе. Во-первых, и это наиболее очевидно, современная сетевая революция совершается значительно быстрее, и у нее шире география, чем у волны революций, начавшихся с появления печатного пресса в Германии. Во-вторых, последствия распространения нынешней революции совершенно иные. Современная Европа на заре своего становления была неидеальным местом для соблюдения прав интеллектуальной собственности, которые в те дни действовали лишь в отношении тех технологий, которые могли быть тайно монополизированы гильдией. Печатный станок не создал миллиардеров: Йоганн Гутенберг не был Гейтсом (фактически к 1456 г. он вчистую обанкротился). Более того, лишь немногие СМИ, которые стали возможны благодаря печатному станку – газеты и журналы, – стремились зарабатывать на рекламе, тогда как все наиболее важные сетевые платформы, появившиеся благодаря Интернету, делают именно это. Вот откуда миллиарды долларов. Сегодня больше, чем в прошлом, люди делятся на два вида: владеющие и управляющие сетями и просто использующие их. В-третьих, печатный станок прежде всего нарушил религиозную жизнь в западном христианстве, а уж потом воздействовал на другие сферы человеческого бытия. В отличие от него, Интернет начал с подрыва торговли и лишь относительно недавно стал влиять на политику; на самом деле он расшатал лишь одну мировую религию – ислам, поскольку способствовал подъему наиболее экстремистской разновидности суннитского фундаментализма. Тем не менее существует явное сходство между нашим временем и революционной эпохой, начавшейся после изобретения печатного станка. Во-первых, как и в случае с печатным станком, современная информационная технология преобразует не только рынок (например, облегчая краткосрочную аренду апартаментов), но и общественную жизнь. Никогда еще такое количество людей не были объединены друг с другом в единую сеть, мгновенно реагирующую на все события, через которую мемы могут распространяться быстрее вирусов. Однако представление о том, что приобщение человечества к Интернету приведет к появлению утопического мира пользователей сети, равных в киберпространстве, было такой же несбыточной фантазией, как и мечта Лютера о "священстве всех верующих". Реальность состоит в том, что глобальная сеть стала механизмом распространения всевозможных маний и панических настроений подобно тому, как сочетание книгопечатания и грамотности временно вызвало резкий рост и распространение сект, ожидающих конца света и ведущих охоту на ведьм. Жестокости "Исламского государства" (ИГИЛ, запрещено в России. – Ред.) представляются менее отталкивающими, чем зверства некоторых правительств и сект XVI–XVII веков. Заражение общественного пространства липовыми новостями сегодня кажется менее удивительным, если вспомнить тот факт, что с появлением печатного станка одинаково быстро стали распространяться книги о магии и научная литература. Более того, как во время Реформации и после нее, так и в нынешнюю эпоху мы видим размывание понятия территориального суверенитета. В XVI–XVII веках Европа погрузилась в религиозные войны, потому что принцип, сформулированный в 1555 году в Аугсбургском религиозном мире – cuius regio, eius religio (чья власть, того и вера) – чаще нарушался, чем соблюдался. В XXI веке существует аналогичное и усиливающееся явление вмешательства во внутренние дела суверенных стран. Подумайте о попытке России повлиять на исход американских президентских выборов 2016 года. Хакеры и тролли Москвы представляют такую же угрозу для американской демократии, какую иезуитские священники когда-то представляли для английской Реформации. С точки зрения ученого Анны-Мари Слотер, "гиперсвязанный мир", в общем и целом, благодатное место. Соединенные Штаты "постепенно найдут золотую середину сетевой мощи, – писала она, – если лидеры нации поймут, как действовать не только на традиционной “шахматной доске” межгосударственной дипломатии, но также и в новой “паутине” сетей, эксплуатируя преимущества последней (такие как прозрачность, приспособляемость и масштабируемость)". Другие не столь уверены. В своей книге "Седьмое чувство" Джошуа Купер Рамо доказывает необходимость создания реальных и виртуальных "застав", чтобы изолировать русских, интернет-преступников, подростковых вандалов и других злоумышленников. Кроме того, Рамо цитирует три правила компьютерной безопасности, изобретенные криптографом из Агентства национальной безопасности Робертом Моррисом: "первое правило: не имейте компьютера; правило второе – не подключайте его к сети; правило третье – не пользуйтесь им". Если все продолжат игнорировать эти требования, и это в первую очередь касается политических лидеров, большинство из которых даже не установили двухуровневую авторизацию для своих адресов электронной почты, даже наиболее укрепленные заставы не помогут.  Тем, кто желает понять политические и геополитические последствия современного взаимосвязанного мира, нужно больше обращать внимания на основные положения сетевой теории, чем они делали до сих пор. Тогда они поймут, что сети не столь благодатны, как их представляют. У техно-утопистов, вынашивающих мечты о глобальном сообществе, есть все основания поделиться своей слепой верой с пользователями, данные которых они так ловко собирают. Нерегулируемая олигополия, управляющая Кремниевой долиной, процветает благодаря тому, что опутывает весь мир сетями. Остальным же – то есть простым пользователям сетей, которыми они владеют, – нужно относиться к их мессианским планам с изрядной долей скепсиса, которой они заслуживают. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Bolshaya-strategiya-dlya-Tcifrovogo-veka-19350 Большая стратегия для Цифрового века Mon, 12 Feb 2018 15:42:00 +0300 Экспертов по внешней политике давно уже приучили смотреть на мир как на шахматную доску.  Для описания и анализа всего этого британские государственные деятели XIX века взяли шахматную метафору на вооружение, назвав соперничество с Россией в Средней Азии "Большой игрой". Сегодня в телешоу "Игра престолов" предлагается особенно жестокая и соблазнительная версия геополитики как непрерывной схватки между соперничающими царствами. Подумайте о стандартной карте мира, показывающей границы и столицы 190 с лишним стран. Это версия шахматной доски. А теперь вообразите карту мира ночью с горящими огоньками городов и темными пространствами пустынных областей. Эти световые коридоры обозначают дороги, машины, дома и офисы; они – сети человеческих взаимоотношений, где встречаются семьи, работники и путешественники. Это картина веб-мира. Карта не разделения, на которой показаны границы суверенных государств, а связей между людьми. Взгляд на международную систему как на паутину подразумевает мир, состоящий не из стран, а из сетей. Это мир терроризма и торговли наркотиками, оружием и людьми; меняющегося климата и уменьшающегося биоразнообразия, войн за доступ к воде, мир, в котором отсутствует продовольственная безопасность; мир коррупции, отмывания денег и уклонения от налогов; пандемий, распространяющихся по воздуху, по морю и по суше. Короче, многочисленных, наиболее насущных глобальных угроз XXI века. Проблемы и угрозы возникают, потому что люди связаны либо слишком тесно, либо недостаточно, либо не с теми и не с тем. "Исламское государство", или ИГИЛ (запрещено в России. – Ред.) способно мотивировать так называемых "одиноких волков" совершить массовое убийство коллег по офисной работе. Смертоносный вирус может распространиться по земному шару за неделю. Тем временем отсутствие у миллионов молодых людей возможности получить нормальное образование, работу и жить полноценной жизнью толкает их на путь насилия, которое выплескивается за границы одного государства. Несмотря на новую реальность, большинство официальных лиц, отвечающих за внешнюю политику своих стран, рефлексивно ведут себя как шахматисты и воспринимают окружающуюю действительность так, как если бы они жили в XVII веке, когда Вестфальский мир привел к появлению суверенных и равных государств. Они понимают реальность сетевых угроз, но у них нет стратегий, подходящих для мира игроков эпохи Всемирной паутины. Пора уже разработать эти стратегии и объединить искусство государственного управления с искусством управления Всемирной паутиной, предполагающим конструирование сетей и управление ими. Соединенным Штатам требуется большая стратегия продвижения американских интересов и ценностей во Всемирной паутине – так же, как и на шахматной доске. Президенту США следует принять программу построения и сохранения открытого международного порядка, держащегося на трех столпах: открытое общество, открытое правительство и открытая система международных отношений. Важная линия противостояния в цифровой век проходит не между капитализмом и коммунизмом или демократией и автократией, а между открытостью и закрытостью. Алекс Росс, эксперт по технологиям и бывший работник Госдепартамента, составил список стран по "оси открытости-закрытости". Он утверждает, что успешно конкурировать будут те страны, которые берут на вооружение принцип открытости. Открытость формирует особую логику сетей. Они открыты для всех и мирятся с участием многих, черпая силу в этой всеобщей вовлеченности. Они открыты также в смысле прозрачности и сопротивления любым попыткам контролировать информацию. Государственный переворот в Турции летом 2016 г. провалился, потому что президент Реджеп Тайип Эрдоган и его сторонники сумели использовать FaceTime, Facebook Live и Twitter в качестве альтернативных новостных каналов после того, как военные захватили телевизионные сети. И сети открыты в смысле автономности: в отличие от иерархий, подчиняющихся правилам, они поощряют самоорганизацию. Однако это не единственный взгляд на сети. В своей книге "Седьмое чувство" Джошуа Рамо признает наступление "нового века постоянной связи", но видит в открытости сетей опасность для Соединенных Штатов. Он формулирует большую стратегию "жесткого входного контроля" на основе права предоставлять или отрицать доступ к закрытым сетям, которые он называет "запирающимися территориями". При таком подходе США должны конструировать материальные и виртуальные "сообщества для управления всем – от торговли до киберинформации и научных исследований". Жесткий входной контроль – |стратегия связи, требующая разделения, замены материальных барьеров XX века цифровыми барьерами XXI века. В цифровой век продолжаются и дебаты о сущности внешней политики США. С одной стороны, мы видим приверженцев реализма в стиле Никсона и Киссинджера, согласно которому отстаивание всеобщих ценностей – путь к втягиванию в болезненные конфликты за рубежом. С другой стороны, сторонники либерального интернационализма в стиле Вильсона и Рузвельта (а также Франклина и Элеонора): они питают здоровое уважение к силе, но считают, что отстаивание всеобщих ценностей – неотъемлемая часть национальной идентичности и источник силы для Соединенных Штатов. Основой открытого порядка станет либеральный интернационализм, приспособленный к нуждам цифрового века. Он объединит мир шахматной доски с веб-миром, признав могущество государств, но и права отдельных лиц, групп, компаний и организаций как самостоятельных игроков. И это подтвердит представление о Соединенных Штатах как о стране, сильной своими глубокими международными связями, основанными на общих ценностях, суть которых – универсальные права человека. Устойчивое общество Приоритетом любой большой стратегии США должна быть защита американского народа и безопасность союзников. Однако невозможно гарантировать безопасность в век постоянных связей. Обещание безопасности – непреодолимое искушение для хакеров – атакующих орд XXI века. То же самое можно сказать об одиноких волках-террористах. Диктатурам немногим лучше удается останавливать подобные атаки, чем демократиям, и притом гораздо более высокой ценой в виде ограничения гражданских свобод. Лучше взять на вооружение открытость и при этом стремиться к устойчивости и уверенности в своих силах и возможностях. Людям следует ожидать от правительств совершенствования сетей наблюдения и защиты, но не в ущерб гражданским правам. (Соответственно, большая часть работы по защите гражданских прав в нынешнем веке будет сводиться к защите цифровых прав.) И люди должны согласиться с тем, что правительства не смогут гарантировать им абсолютную безопасность. Отсутствие полной безопасности – плата за свободу и демократию. Но эту цену стоит заплатить. В нашем мире, как утверждает бывшая помощница главы Департамента внутренней безопасности Джульетт Кайем в своей книге "Мама безопасности" (Security Mom), граждане могут и обязаны делать гораздо больше для обеспечения собственной безопасности. "Отсутствие правительства, – пишет она, – должно гарантировать идеальную безопасность, потому что ни одно правительство не в состоянии ее обеспечить". Роль правительства – "инвестировать в создание более устойчивой страны", включая инструктирование и наделение полномочиями общественности, но оно должно действовать скорее в качестве партнера, а не защитника. Правительство также выигрывает от такого подхода. Специалист по устойчивости Стивен Флинн все время говорит о том, что лучше информированные правительством американцы могли бы помочь избежать катастроф или по крайней мере смягчить их последствия. Что бы произошло, спрашивает Флинн, если бы власти провели пресс-конференцию в августе 2001 г., доведя до сведения широкой общественности разведданные об угрозе, исходящей от "Аль-Каиды", и о риске угона самолета, который похитители могут взорвать или использовать в качестве ракеты? Многие назвали бы такой брифинг алармистским, но некоторые пассажиры самолетов, поразивших цели в Нью-Йорке и Вашингтоне, заподозрили бы, что похитители лгут им, говоря, что возвращаются в аэропорт. Возможно, некоторые предприняли бы какие-то действия, как это сделали пассажиры Рейса 93, которые уже слышали о самолетах, врезавшихся во Всемирный торговый центр и Пентагон, так как их самолет взлетел позже. Опора на собственные силы, необходимая для открытой безопасности, зависит от способности к самоорганизации и решительным действиям. В общественном контексте такой подход требует ограничения полномочий как государственных, так и частных организаций. Чрезмерная концентрация власти в руках чиновников, частных лиц или даже представителей гражданского общества чревата ее злоупотреблением. Рамо доказывает, что принцип работы сетей, согласно которому победитель получает все, означает, что нынешние монополисты платформ никуда не денутся. Он указывает на то, что 9 из 12 наиболее популярных мобильных приложений связаны с американскими компаниями, такими как Apple, Google и Microsoft. Что касается Facebook, WhatsApp и YouTube, то каждая из сетей насчитывает более миллиарда пользователей. Однако штамм демократического республиканства, идущий от президента Томаса Джефферсона и судьи Верховного суда Луи Брэндайса, снова дает о себе знать в американской политике, бросая вызов излишней концентрации экономической мощи на том основании, что конкуренция хороша сама по себе независимо от того, насколько благонамеренными или полезными могут быть монополии. В демократическом обществе данные о людях принадлежат народу. Пользователи сегодня добровольно подписываются под отказом от своих прав на эти данные в обмен на чудесные бесплатные товары и услуги, которые предоставляют им крупные технологические компании. Однако в конечном итоге люди будут настаивать на получении своей доли стоимости этих данных. Меньшие по размеру и более распределенные узлы имеют многочисленные преимущества. Со временем, как это поняли Apple и Microsoft, ключ к конкурентоспособности и успеху будет смещаться от доминирования на платформе к обеспечению стыкуемости и взаимодействия многочисленных платформ. В настоящее время конкуренция функционирует через интенсивное соперничество многочисленных стартапов, которые стремятся скупать крупные игроки. Вместо этого стартапам следует вырастать в самостоятельные средние и крупные компании, создавая новые рабочие места и поощряя конкуренцию. Соединенные Штаты и другие державы постепенно найдут золотую середину сетевой силы: не слишком концентрированной и не слишком распыленной. Парадокс в том, что подъем азиатских и европейских конкурентов в отраслях, где американцы доминировали, будет продвигать долгосрочные интересы США, подобно "плану Маршалла", предусматривавшему восстановление бывших врагов. Например, лучше иметь здоровую конкуренцию в едином Интернете, нежели множество национальных интернет-сетей, которые стали бы эквивалентом автаркии XXI века. Известно, что Соединенные Штаты были созданы как правительство с ограниченными полномочиями; на протяжении всей их истории периодически поднимались волны подозрительности по поводу концентрации силы и власти у отдельных лиц. Размер, в конце концов, подавляет даже больших игроков. Здания и империи действительно рушатся под собственным весом. Более того, творцы новых технологий не могут овладеть политической силой, пусть даже они правильно критикуют нынешнюю глубоко ущербную и плохо работающую политическую систему США. Вашингтон и Кремниевая долина, правые и левые, популисты и сторонники элитизма – всем придется найти способ заключения социально-политического контракта, в котором новые технологии объединятся с принципами ограниченной власти. Мировой порядок 1945 г. был основан на принципе "встроенного либерализма". Это означало, что хаос открытого денежного оборота и торговли смягчался внутренними социальными гарантиями. Аналогичным образом открытый международный порядок XXI века должен иметь якорь в виде безопасного общества, опирающегося на собственные резервы, где граждане принимают активное участие в собственной защите и обеспечении своего благоденствия. Первый строительный блок – это открытые общества; второй – это открытые правительства. Правительства и управляемые В 2011 г. президент Барак Обама создал Партнерство открытых правительств с семью другими странами: Бразилией, Индонезией, Мексикой, Норвегией, Филиппинами, ЮАР и Великобританией. К 2016 г. в эту группу входило уже 70 государств. Все участники подписывают Декларацию открытого правительства – набор принципов, которые они обязуются реализовывать через национальный план действий. К настоящему времени участники взяли на себя более 2250 конкретных обязательств. Тремя главными принципами Декларации являются прозрачность, участие гражданского общества и подотчетность. Прозрачность означает улучшение доступа к информации о деятельности правительства, большую открытость его действий для как можно большего числа людей: скорее всего, данное обязательство приведет к появлению стандартов открытых данных. Это не значит, что надо отказаться от любой секретности, поскольку подобный шаг быстро привел бы к остановке деятельности правительства (или любой другой организации), но означает, что информация о том, что известно правительству и что оно делает, должна быть видимой и полезной. Второй принцип, участие гражданского общества, вытекает из принципа прозрачности: подписавшие Декларацию обязуются "создавать и использовать каналы обратной связи с общественностью" по разным политическим решениям и "углублять участие широкой общественности в разработке политики, мониторинге деятельности правительства и ее оценки". Чтобы это обязательство могло быть выполнено, потребуется законодательная и технологическая революция. Вместо устаревшей системы "уведомлений и комментариев", при которой законодательные и регулирующие органы месяцами или даже годами обсуждают текст законопроекта, выслушивая мнения заинтересованных лиц и групп, и в конечном итоге принимают законы, которые им позволят принять политические силы, правительства должны перейти к методам доведения новых инициатив до сведения всех граждан, которых они напрямую касаются, в режиме реального времени. Во многих странах законодательные и регулирующие органы начали публиковать законопроекты на платформах открытых источников, таких как GitHub, давая возможность общественности внести вклад в процесс пересмотра и исправления некоторых положений. Третий важный принцип Декларации, подотчетность, во многом определяется как профессиональная порядочность. Страны-участницы обязуются проводить "энергичную антикоррупционную политику" и вводить соответствующие механизмы борьбы с коррупцией, обеспечивать прозрачность государственных закупок и расходования государственных средств, а также осуществлять программы по усилению власти закона. На практике у правительств должна иметься законодательная база, требующая раскрытия доходов и активов всех высокопоставленных чиновников; также необходимо принять ряд мер по пресечению взяточничества.  В совокупности эти принципы способствуют установлению горизонтальных отношений между правительством и народом, а не вертикальных, как в демократии или автократии. Эксперименты в духе открытого правительства, проводимые в настоящее время по всему миру, нацелены на формирование правительства с народом, а не правительства для народа. В результате устанавливаются тесные отношения между чиновниками и гражданами, создающие шаблон сосуществования шахматной доски и веб-акторов в международной системе. Когда 20 лет назад британский писатель и политический советник Джефф Малган писал о "связности", он доказывал, что, приспосабливаясь к постоянной взаимозависимости, правительства и общества должны пересмотреть политику, организационные структуры и представления о морали. При постоянной связанности, утверждал он, выигрышным окажется принцип "взаимности, представление о том, что нужно давать и брать", а дух открытости, доверия и прозрачности будет лежать в основе "иного способа управления". Правительства "предложат схему предсказуемости, но оставят место для самоорганизации людей в более комплиментарных структурах на основе взаимности". Малган оказался провидцем: Партнерство открытого правительства и аналогичные инициативы во многом претворяют в жизнь новый социальный контракт, который ему представлялся неизбежным. Но люди не только себя организуют: они работают напрямую и с чиновниками над адекватными государственными услугами. Эта совместная работа олицетворяет самоуправление, значительно отличающееся от республиканской разновидности представительной демократии, как ее видели отцы-основатели. Вместо передачи функций управления своим представителям граждане могут устанавливать прямые партнерские отношения с правительством для решения общественных проблем. Сети граждан уже участвуют в дебатах о том, как лучше использовать открытые данные в городах всего мира; они позволяют устанавливать связь в кризисной обстановке во время катастроф и помогают в составлении государственных бюджетов, в разработке законопроектов и даже конституций. Эта внутриполитическая роль граждан в открытом правительстве распространится также и на систему международных отношений. По мере того как министры иностранных дел, финансов, юстиции, развития, защиты окружающей среды, внутренних дел и другие, не говоря уже о мэрах, начинают играть все более значительную роль на мировой арене, они будут привлекать к работе корпоративные сети и сети гражданского общества, с которыми привыкли взаимодействовать в разработке государственных услуг у себя на родине. Эволюция открытых правительств показывает, как благодаря колоссальному потенциалу цифровых платформ общие ценности порождают общие структуры. Государства, желающие присоединиться к Партнерству открытого правительства, берут на вооружение ценности и создают структуры, позволяющие им теснее увязывать общества и экономики. Стратегия открытого порядка начинается с сообщества союзников и партнеров, связанных друг с другом многочисленными и разнородными государственными, корпоративными и гражданскими связями. Представьте себе школьных друзей в Фейсбуке, которые поддерживают связи друг с другом и добавляют связи со своими партнерами по жизни, коллегами по бизнесу, родителями друзей своих детей, единоверцами, с которыми они посещают одну и ту же церковь, а также добровольцами, спортивными болельщиками, людьми, с которыми у них общие хобби и увлечения, тем самым распространяя свое влияние и одновременно еще теснее сплачивая наиболее близких по интересам членов сетей. Именно так Соединенным Штатам необходимо поддерживать и углублять отношения с нынешними союзниками, ожидая, что они готовы принять принципы открытых обществ и открытых правительств. Альянсы, которые США создали во второй половине XX века, были не просто средством противостояния Советскому Союзу; корнями они уходили в общую приверженность ценностям, изложенным во Всеобщей декларации прав человека. Ни Америка, ни ее союзники полностью не соответствуют этим ценностям, но они по крайней мере стараются все делать открыто через свободу печати и выражения, а также готовы реагировать на требования граждан, даже если речь идет о смене правительства. Соединенным Штатам не следует безмятежно наблюдать, как Япония или Европа создают собственные охраняемые сообщества в сфере финансов, промышленности, услуг, связей, образования, медицины или других жизненно важных социально-экономических областях. Вашингтону, конечно, следует признать стремление союзников к автономии и самозащите, но при этом поощрять объединенные сети и работать над тем, чтобы взаимные связи постепенно превращались в сообщество. Если говорить более фундаментально, то американским политикам следует мыслить с точки зрения перевода "шахматных альянсов" в узлы связей и возможностей. Многие из наиболее дальновидных лидеров уже это делают. НАТО, как объяснил в 2010 г. тогдашний генеральный секретарь Андерс Фог Расмуссен, стремится к внутренней трансформации в "сетевой узел партнерств в сфере безопасности и центр консультаций по вопросам международной безопасности". В Азии, где взаимосвязей по линии безопасности и экономики гораздо меньше, чем в Европе, Эштон Картер в бытность его главой Пентагона предложил создать "на основе определенных принципов сеть безопасности", призванную углублять связи между странами на периферии мировой паутины безопасности и странами, находящимися в центре этой паутины.  Новое представление о новом мировом порядке Последняя составляющая в строительстве открытого порядка – поддержание и расширение открытой международной системы. Открытой она должна быть как для игроков на "шахматной доске" и во Всемирной паутине, так и для изменяющегося соотношения сил между ними. Согласно теории систем, уровень организации в закрытой или замкнутой системе может оставаться на том же уровне или снижаться. В открытых системах, напротив, уровень организации может возрастать в ответ на новую информацию и нарушения. Это означает, что такая система способна к изменчивости, обусловленной новым соотношением сил, а также в состоянии охватывать новые виды глобальных сетей. Однако нынешняя международная система иерархична и фиксирована. Некоторые страны "равнее" других. Постоянные члены Совета Безопасности ООН, члены-основатели Всемирного банка и Международного валютного фонда – державы, правившие миром в 1945 г., создали международный порядок для сохранения мира, благоденствия и защиты своих интересов. Хотя у них было гораздо более универсалистское понимание международного порядка, чем у их многочисленных предшественников, они сформировали ряд неизбежно своекорыстных схем и договоренностей для мира, состоявшего тогда из 73 признанных суверенных государств, включая империи с десятками колоний. Пришло время реформ. Организации, появившиеся после Второй мировой войны, остаются важными хранилищами легитимности и авторитета. Но им нужно стать центрами более быстрой, горизонтальной и гибкой системы, действующей на уровне и граждан, и государств. Нужно наконец-то открыть послевоенные институты и организации для новых акторов. Это также означает сглаживание иерархии между ООН и региональными организациями, так чтобы последние могли действовать более автономно при заблаговременном или последующем одобрении их действий Советом Безопасности. Пересмотр Устава ООН откроет ящик Пандоры. Существенные изменения в прошлом требовали катаклизмов, но еще одного мир не переживет. Однако поднимающиеся державы не будут ждать вечно. Они просто создадут собственный порядок со своими региональными институтами и сетями безопасности. Если нынешний международный порядок окажется слишком хрупким и не приспособленным для перемен, он просто рухнет. Подобно некогда великим европейским герцогствам, он сохранит здания и внешний шик, но потеряет силу и влияние. В XX и XXI веках должно было произойти изменение баланса сил, учитывающее подъем Азии и Африки и обретение голоса странами, существовавшими в 1945 г. только как колонии (или вообще не существовавшими). Но, как прозорливо писала в 1997 г. Джессика Мэтьюз, требуется изменить баланс сил и между государственными и негосударственными акторами – людьми и организациями, которые могут рассматриваться как веб-акторы. Сообщества злонамеренных веб-акторов ежедневно угрожают глобальной безопасности и благополучию: лучший ответ им – создание объединенных сетей добропорядочных участников Всемирной паутины, включая корпорации, гражданское общество и широкую общественность. Некоторые из нынешних сетей связывают только национальных госслужащих, и их следует реформировать. Например, Инициатива по безопасности в борьбе против распространения ОМУ (ИБОР) позволяет более чем 100 участвующим в ней государствам запретить ввоз и вывоз, а также передачу группам и лицам ОМУ и ядерных материалов, связанных с высоким риском распространения. Обновленная версия этой инициативы должна сохранить добровольный характер и правила принятия решений, но быть состыкована с какой-либо из программ ООН. Такая корректировка послужила бы хорошим ответом Индии и другим странам, считающим инициативу нелегитимной. Многие другие регулирующие, судебные и законодательные сети должны быть точно также формально состыкованы с мировыми или региональными организациями. Самыми многообещающими в этом смысле являются недавно созданные сети мэров городов – тех, кто имеет полномочия и способность проводить политику, затрагивающую 54% населения земного шара. Помимо сетей госслужащих и чиновников, сети мировых благотворительных организаций также получают пользу от тесных связей с международными организациями. Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев работает с более чем 900 негосударственными организациями и организациями в структуре ООН. Сеть "Глобальный альянс по вакцинам и иммунизации" полагается на финансирование промышленно развитых государств и помогает развивающимся странам получить предсказуемое финансирование программ иммунизации. А американский благотворительный фонд Bloomberg Philanthropies финансирует международные сети по борьбе с изменением климата, прежде всего Соглашение мэров по климату и энергии, которое соединяет государственных и негосударственных игроков в более чем 7100 городах мира для борьбы с глобальным потеплением. Это только начало. На каждую НПО, отвоевавшую себе статус наблюдателя на ассамблее ООН, приходятся тысячи других, которых блюстители государственной власти отрезали от нынешней системы международных отношений. "Шахматисты" все еще твердо держат руку на пульсе. Чтобы сетям нашлось место внутри традиционных иерархических организаций или чтобы они установили с ними прочные связи, структуры должны стать более горизонтальными. Им придется открыть свои иерархии и формализованные процедуры, чтобы обеспечить более гибкое взаимодействие между своими членами и сделать возможными более тесные связи с гражданами, корпорациями и сетями гражданского общества. В конце концов, если Фейсбук насчитывает 1,7 млрд членов, то есть больше, чем население любой страны мира, и может функционировать как сеть сетей, обеспечивая платформы для спонтанной связи отдельных людей, то целенаправленно и стратегически связанные сети могут внести не менее весомый вклад в создание мирового порядка, чем группа зачастую слабых стран – участниц этого процесса. Чтобы лучше понять разницу между системой международных отношений XX века и открытой системой XXI века, рассмотрим переговоры о Транстихоокеанском партнерстве (ТТП) и по поводу Парижского соглашения об изменении климата. Переговоры по ТТП проводились тайно, исключительно между торговыми представителями разных государств. Эта нездоровая секретность породила недоверие американских граждан и законодателей. В итоге ТТП стало восприниматься как соглашение элиты, что привело к энергичному противодействию его ратификации. С другой стороны, парижские переговорщики признавали, что деловые и научные круги, гражданское общество и простые люди должны сыграть роль в противодействии изменению климата. Поэтому в эти переговоры, несмотря на их сумбурность и растянутость, были втянуты все – от руководства корпораций до гражданских активистов и филантропов-миллиардеров. Хотя в заключительном варианте договоренностей нет обязательных целей, регламентируемых международным правом, этот документ сделает гораздо больше для спасения планеты, чем соглашение на государственном уровне, поскольку в процессе его выполнения к государствам присоединятся другие игроки. Со временем структуры межгосударственных организаций XX века могут стать всемирными и региональными платформами для многочисленных видов ассоциаций с участием политиков-"шахматистов" и веб-акторов. ООН, МВФ, Всемирный банк, ВТО, ЕС, Организация американских государств (ОАГ), Африканский союз, Ассоциация стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и множество других структур смогут опираться на свои первоначальные функции и, возможно, выходить за их рамки. Защита государства и граждан Большая стратегия, построенная на этом фундаменте, могла бы продвигать интересы Соединенных Штатов путем построения открытого мирового порядка, состоящего из открытых обществ, правительств и открытой международной системы. Главная цель – появление мира, в котором американские граждане и их иностранные визави наслаждались бы безопасностью и благоденствием, наделенные возможностями жить полноценной и продуктивной жизнью. Это мир, в котором американцы могут защищать и продвигать себя как американцев, но стремиться к всеобщим ценностям, определяющим саму суть Соединенных Штатов. Открытый мировой порядок должен быть закреплен в международном правовом режиме, признающем и защищающем как государства, так и отдельных граждан. Правовой порядок "шахматной доски" признает только суверенные государства в качестве одновременно проводников и субъектов международного права при наличии отдельной и неприкасаемой сферы внутреннего закона. Юридический порядок XXI века должен быть двойным, признающим существование внутренней и международной сфер действия права, хотя границы между ними призваны оставаться проницаемыми. В этом порядке государства – волны и частицы одновременно. Они должны остаться основными действующими лицами, когда дело касается межгосударственных войн, распространения ОМУ, государственного терроризма, криминальных сетей, религиозно-этнических конфликтов, споров о границах и многих других вопросов. Но также должны считаться местом нахождения веб-акторов, взаимодействующих в торговой, гражданской, политической и криминальной сфере, что отражается на мировой политике так же явно, как и действия государств. Невозможно сказать, какую форму в конце концов примет этот двойной порядок. Но удивительно то, что он рождается на наших глазах – медленно, болезненно, но неотвратимо. Истоки сдвига – в движении за права человека прошлого века, начавшегося с Гаагских Конвенций 1899 и 1907 гг., в которых изложены правила войны для военных и гражданских лиц. Но в годы холодной войны сами права человека претерпели политическую поляризацию: Запад отстаивал гражданские и политические права, а Восток – социально-экономические и культурные, причем обе стороны были склонны игнорировать нарушения прав человека в своих странах-сателлитах. Когда в 1990-е гг. многие замороженные конфликты "оттаяли" и прорвались наружу, мир снова обратился к насущному вопросу о том, на что могут претендовать граждане, пострадавшие от зверств своих правительств. Первым шагом стала разработка международного уголовного права, которое двигалось от правосудия победителей в виде послевоенного трибунала в Нюрнберге к быстрорастущему своду законов и судов, объявляющих высокопоставленных чиновников разных стран ответственными за свои действия. Затем произошли глубокие изменения в законе о гуманитарной интервенции. В 2000 г., отвечая на призыв Генерального секретаря ООН Кофи Аннана, канадское правительство собрало группу выдающихся специалистов по внешней политике и международному праву, призванных определить, какие государства могут и должны предпринять военные действия для защиты людей, жизнь которых подвергается опасности в другой стране. Эта группа, Международная комиссия по вопросам вмешательства и государственному суверенитету, разработала новое понятие: ответственность или обязанность защищать, которое впоследствии стало обозначаться аббревиатурой “R2P”. В заключительном докладе Комиссии утверждалось, что подписавшие Устав ООН приняли на себя определенные "обязанности членства". Конкретно, когда государство отказывается выполнять свои обязанности по защите фундаментальных прав своего народа, другие государства обязаны защитить этих граждан – если необходимо, то через военное вмешательство. В 2005 г. Генеральная ассамблея ООН приняла выхолощенный вариант доктрины R2P. В конечном варианте резолюции говорилось, что "на каждом отдельном государстве лежит ответственность защищать свое население от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности". Если государства не выполняют этих задач, ответственность переходит к международному сообществу, которое должно использовать "мирные средства" для защиты населения и, если потребуется, "предпринять коллективные действия… через Совет Безопасности". Применение доктрины оказалось противоречивым, что особенно остро проявилось во время интервенции в Ливии 2011 г., санкционированной ООН. Колеса международного права вращаются медленно и со скрипом. Для реализации принципа суверенного равенства, заложенного в Вестфальском мире, понадобились сотни лет. Вместе с тем доктрина R2P на удивление быстро пустила корни: за последнее десятилетие Совет Безопасности ООН уже 50 раз ссылался на нее. Сегодня R2P решительно вышла из моды, но это, конечно, временное явление. Важно то, что через 68 лет после принятия революционной Всеобщей декларации прав человека отношения суверенного государства с подданными пересматриваются на международном уровне. Международное право одновременно признает государства и граждан. Формируется двойной порядок по мере того, как гроссмейстеры шахматной доски волей-неволей освобождают пространство для всемирной паутины. Власть народа Логика этого сдвига неумолима. Даже гроссмейстер Генри Киссинджер мог бы с этим согласиться. В своей книге "Мировой порядок" он указывает, что Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне – катастрофе, уничтожившей, наверно, треть всех людей в немецких землях – был призван прежде всего создать лучшую систему, защищающую людей от "насильственного изгнания, обращения и войн, уносящих жизни гражданского населения". Кроме того, хотя было подтверждено "право каждого подписанта выбирать любое внутриполитическое устройство и религиозную ориентацию", "новые положения закрепили право религиозных меньшинств мирно исповедовать свою веру и быть огражденными от насильственного обращения в веру большинства". Другими словами, согласно Вестфальскому мировому порядку, суверенное равенство государств – не самоцель, а средство защитить подданных этих государств. Люди превыше всего. Если этого нет, то рано или поздно люди свергают правительства. Технологии, способствующие трансформации социально-экономического строя внутри стран – от иерархий к сетям, – дают народу больше возможностей и сил дестабилизировать политику, чем раньше. У правительств также появляется больше возможностей и полномочий, чем раньше, но границы и стены, будь то материальные или цифровые, не смогут сдерживать граждан, объединенных в сети. Открытые общества, открытые правительства и открытый мировой строй – затеи рискованные. Но они дают человечеству надежду на обуздание власти не только государств, но и предприятий, университетов, гражданских организаций и граждан для решения планетарных проблем, затрагивающих сегодня всех. Данный очерк – адаптация ее книги "Шахматная доска и Всемирная паутина: стратегии связи в мире, опутанном сетями" (The Chessboard and the Web: Strategies of Connection in a Networked World). Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 6, 2016 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Tekhnologii-gosudarstvennoe-upravlenie-i-neogranichennaya-voina-19349 Технологии, государственное управление и неограниченная война Mon, 12 Feb 2018 15:04:00 +0300 Технологии – это превращение науки в инструменты. Долгое время люди считали, что именно использование инструментов отличает homo sapiens от других видов. Оказалось, некоторые животные тоже это делают. Но только человек использует оружие, поэтому нас скорее можно назвать homo armatus, а не homo habilis или sapiens. Прогресс и убийства Рождаясь без зубов и когтей, люди вооружаются, чтобы убивать других, в том числе себе подобных. Мы настолько изобретательны в придумывании орудий убийства представителей собственного вида, что это оказывает воздействие и на нас самих, и на наше мышление. Огромную часть собственных интеллектуальных способностей мы тратим на разработку летальных инструментов и систем, относящихся к военным технологиям. В промышленно развитых демократиях, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития, около четверти исследований и разработок относится к военной сфере. В США этот показатель превышает половину. Научные открытия обогатили нашу жизнь и расширили возможности. Процесс продолжится, а типичной человеческой реакцией останется желание применить новые технологии в военных действиях. Мы изучали кремень, кварц, обсидиан и делали копья, топоры и стрелы, чтобы охотиться на животных и убивать себе подобных. Мы развивали металлургию, чтобы совершенствовать мечи, броню и снаряды. С помощью химии не только разрабатывали лекарства, но и создали порох, мощную взрывчатку, ядовитые газы, напалм, белый фосфор и дефолианты. Люди употребляют математику и физику, чтобы познавать баллистику, кинетическую энергию ударной волны, вероятное круговое отклонение и определять перегрузки. Мы используем соотношение массы и энергии для разработки ядерного оружия. Задействуем практически все естественные науки с целью производства оружия массового уничтожения и средств его применения. Киберпространство норовим приравнять к суше, морю, воздуху и другим пространствам, где допустимо вести слежку, подрывную деятельность, воровать, атаковать противника и его союзников. Квантовая механика используется для разработки сложнейших видов шифрования. Робототехника и искусственный интеллект позволяют строить и применять беспилотники и различные виды летального оружия, которое уничтожает предполагаемых противников, при этом нам не нужно рисковать собственной жизнью. Анализ "больших данных" позволяет теперь идентифицировать человека или группу, которые могут быть уничтожены с помощью дрона. По некоторым данным, новейшие достижения генной терапии уже используются, чтобы наделить солдат сверхспособностями. Следующий шаг – вернуться к точке, где остановилась примитивная евгеника прошлого века, модифицировать эмбрионы и сконструировать поколение несокрушимых воинов. Динамика, присущая "дилемме безопасности" – когда оборонительный шаг одной стороны рассматривается оппонентом как сигнал агрессивных намерений – позволит нам преодолеть щепетильность и добиться точности при ведении бактериальной войны, которая была невозможна в годы Второй мировой. Новые технологии биоинженерии обещают возможность с помощью специально разработанных бактерий и вирусов уничтожать людей с генотипом, который нам просто не нравится. Зачем сжигать деревни, если, запустив микроб, можно уничтожить все население незаметно, анонимно и, главное, раз и навсегда. В определенном смысле все это не ново. Технологический прогресс и инновации в военной сфере начала XX века были настолько разрушительными и угрожающими, что наши прадеды и прапрадеды приложили максимум усилий, дабы не только уменьшить риск военного столкновения, но и определить легитимные способы ведения боевых действий. Они разработали новое видение международного сообщества. Сформулировали законы войны, запретили аннексию территорий с помощью захвата и коллективное наказание, предписали гуманное отношение к военнопленным, проработали концепцию военных преступлений и создали транснациональные институты для надзора за соблюдением согласованных правил. Некоторое время система работала, но это было в прошлом веке. Сегодня эрозия международного права, прежде всего законов ведения боевых действий, и восхваление аморальности, сопровождающее так называемую "глобальную войну против терроризма", лишили военные проявления всяческих ограничений. Полагая, что им придется столкнуться с худшим, народы готовятся нанести упредительный удар независимо от норм, закрепленных Нюрнбергским процессом, Уставом ООН и Женевскими конвенциями. Первые десятилетия XXI века подарили целый набор эвфемизмов для обозначения отступлений от прежних норм. Возьмем термин "незаконные участники боевых действий", появившийся в 2001 г. для обозначения людей, сопротивляющихся вторжению или оккупации иностранными военными, в том числе "на словах". Люди, отнесенные к этой категории, не могут претендовать на защиту на основании Женевских конвенций, требовать предъявления официальных обвинений и ожидать суда в обычном порядке. Их возможно поместить в тюрьму, подвергать "усиленным техникам допроса" (термин имеет печальное происхождение – прямой перевод немецкого выражения verschärfte Vernehmung, которым в гестапо обозначили бесчеловечные пытки), и даже устранение не возбраняется. Или вспомним так называемые "таргетированные убийства" – уничтожение предположительно опасных людей без судебного решения на основании презумпции виновности и распоряжения чиновников. Иногда оправданием убийства являются религия, местонахождение, возрастная группа или другие аскриптивные критерии. Такие акции (часто выполняемые беспилотниками) стали широко распространенной альтернативой практике агрессивного умиротворения в Западной Азии, на Африканском Роге и в Сахеле. Люди, ставшие жертвами ошибочного определения целей или по трагической случайности оказавшиеся рядом с объектами авиаударов и операций спецназа, списываются как потенциальные боевики или "сопутствующий ущерб". Все эти увертки и эвфемизмы, придуманные для недопустимого поведения, нарушают традиционные каноны морали и международного права. В целом они отражают определенный образ мыслей – государственная политика сводится к запугиванию, физическому насилию или убийству тех, кто сопротивляется иностранному давлению или подчинению. Не нужно разрабатывать стратегии. Внешнюю политику заменяют безнаказанные убийства. Закон утратил ту ограничивающую власть, которой обладал прежде. Отчасти это объясняется тем, что современная политическая мысль оценивает легитимность действий по результату, а не процессу его достижения. Подход, при котором конечный итог оправдывает средства, позволяет технологам отбросить моральные колебания и разрабатывать более эффективные способы устранения предполагаемых противников. Вряд ли стоит ожидать, что поколение 2000-х гг. не сможет обходить моральные аспекты так же искусно, как поколение 1940–1960-х годов. Технологии безусловно будут использованы по максимуму. Многие достижения принесут благо. Но возникнут и моральные проблемы, которые бумерангом ударят по своим первым адептам. Каких дальнейших технологических изменений в государственном управлении стоит ожидать? Как ограничить противоречащее морали, деструктивное использование науки? Золотой век дезинформации и слежки Двадцатый век начался и закончился явлениями, которые незамысловато были названы "новой дипломатией". Речь идет о культурном, информационном и политическом взаимодействии с другими странами, которое практиковали, например, китайский Институт Конфуция, Альянс Франсез, Институт Гёте и, к сожалению, упраздненное Информационное агентство США. Предполагались попытки правительств и гражданского общества содействовать восстановлению или установлению конституционного порядка в других странах путем их поддержки и умелого продвижения перемен. В качестве примеров можно привести глобальную кампанию против апартеида в ЮАР, бойкот, отказ от инвестиций и санкции против Израиля с целью прекратить расширение незаконных еврейских поселений, этнические чистки и религиозно-этническую дискриминацию. Кроме того, подразумевалась деятельность по продвижению демократии, которую вели организованные государством неправительственные организации, включая Национальный фонд поддержки демократии, различные НКО по защите прав человека, а также американские политтехнологи, которые работали на выборах в странах постсоветского пространства в период их демократизации. Двадцать первый век начался во многих странах с запрета деятельности иностранных и финансируемых иностранцами НКО. Такой тренд наблюдался в этнически и религиозно ограниченных частичных демократиях (Израиль), популистских авторитарных режимах (Россия), военных диктатурах (Египет) и однопартийных полицейских государствах (Китай). В то же время возможность применять искусственный интеллект к "большим данным" создала новый класс профессиональных аналитиков, которые умеют манипулировать социальными сетями, новостями, привлечением внимания и политической активностью как внутри страны, так и за границей. Первые случаи применения этого ноу-хау в США были связаны с электоральной географией, надпартийными политическими кампаниями, индивидуализацией сбора пожертвований, а также системным использованием социальных медиа для введения людей в заблуждение, разжигания противоречий и стимулирования политической активности. Если мы поверим в обвинения, выдвигаемые сегодня против России, значит стратагемы, в основе которых лежит использование Интернета, перестали быть исключительно американским инструментом. Другие государства якобы тоже манипулируют американским общественным мнением на выборах посредством кражи данных и целенаправленной дезинформации. Происходило ли это на выборах президента Соединенных Штатов в 2016 г. или нет, главное, что никто пока не предложил реальных способов противодействия манипулятивным практикам на базе "больших данных", которые повсеместно вытесняют более прозрачную, но не такую эффективную "новую дипломатию". Политика больше не определяется в сигаретном дыму кулуаров. Наступила эпоха манипулирования общественным мнением и исходом выборов с помощью алгоритмов. Это золотой век дезинформации и слежки. Поскольку знания об обществе и окружающем мире в значительной степени сосредоточены в киберпространстве, возможности государства и негосударственных акторов формировать общественное мнение в других странах беспрецедентно возросли. Сегодня стало невероятно легко вести пропаганду и психологические кампании, оказывать политическое и культурное воздействие, стимулировать массовое разочарование, недовольство элит и народный гнев в других государствах. Во время войн операции психологического воздействия позволяют добиться быстрого распространения фальшивых электронных сообщений, липовых новостей, компромата на политических лидеров, в том числе посредством соцсетей, в результате искажается представление о ситуации, нарушается политическая координация и процесс принятия решений. Технологии позволяют осуществить мягкое завоевание посредством скрытых действий в киберпространстве. Применение научных достижений ведет к эрозии суверенитета, облегчая использование мер воздействия, выходящих за рамки дипломатии, но не доводя дело до войны. Учитывая эти тенденции, некоторые страны, например Китай, считают, что нужно изолировать свои телекоммуникационные системы и медиапространство и таким образом предотвратить иностранное вмешательство в политический процесс. Правомерна ли такая позиция? Самоизоляция противоречит западным ценностям. Но как еще можно препятствовать иностранным манипуляциям и подрыву внутриполитических процессов, безопасности режима и конституционного порядка? Американцам и гражданам других либеральных демократий стоит задуматься о том, как "закрепить блага свободы за  нами и нашим потомством" в эпоху "больших данных", искусственного интеллекта и виртуальной реальности. Прежде чем перейти к проблемам шпионажа и боевых действий, хотелось бы сказать несколько слов о традиционной дипломатии. Частые саммиты – инновация XX века. Раньше подобные встречи лидеров государств проводились редко. Проблема заключалась не только в дальности поездок, встречи в верхах предполагали определенный риск. Как отмечал Дин Ачесон, "если глава государства или правительства теряет мяч, линия ворот за его спиной оказывается открытой". В XXI веке технологии виртуальной реальности и электронные переводчики позволят проводить саммиты без длительных вояжей и физического присутствия переводчиков. Скорее всего, подобных контактов лидеров станет больше. Но если руководители будут взаимодействовать напрямую, без посредников, разбирающихся в культуре, языке и истории иностранных государств, к чему это приведет: к согласию или к конфликту? Когда главы правительств будут ставить на кон собственную репутацию, а дипломаты перестанут выполнять традиционную роль буферов и козлов отпущения международного взаимодействия, станет ли сложнее находить компромиссы? Что нам говорят общественные науки о том, как максимально увеличить вероятность того, что виртуальные саммиты помогут, а не навредят способности людей разрешать проблемы? Окажутся ли изменения дипломатического взаимодействия, о которых я говорю, позитивными или негативными для человечества, зависит не только от качества политиков, которых мы выбираем, и компетентности их помощников. Не менее важны последствия утраты Соединенными Штатами гегемонии и формирования мира с многочисленными конкурирующими центрами силы. В нынешней ситуации я не готов дать оптимистичный прогноз. Пора задуматься о том, что означает уважение суверенитета в эпоху Интернета, можно ли пересмотреть основанный на правилах миропорядок, как обеспечить спокойствие внутри страны, учитывая снижение барьеров для злонамеренного иностранного вмешательства, и как выстраивать выгодные отношения с партнерами и оппонентами на международной арене. Это базовые вопросы. То же самое можно сказать о воздействии технологий на шпионаж, несмотря на секретность, окружающую эту сферу. Учитывая огромные массивы данных в киберпространстве, в результате одной хакерской атаки можно получить информацию о понимании союзниками и противниками ключевых трендов и событий, а также их планах. Анализ полученных "больших данных" позволяет определить основных акторов во внешней политике и использовать их слабые места для ведения пропаганды, дезинформации или иных способов прямого или опосредованного воздействия. "Большие данные" – отличный способ выявить потенциальных шпионов. В то же время вести агентурную разведку по "сложным целям" станет еще труднее. Первый пример – Китай. Разработанная китайскими властями система "социального кредита" должна заработать в 2020 году. Эта общенациональная система объединяет программы распознавания лиц и камеры видеонаблюдения, идентификационные сведения, кредитные карты, информацию об онлайн-транзакциях, базы интернет-браузеров и мессенджеров. Управляемая искусственным интеллектом система позволяет определить, насколько граждане и компании страны соответствуют стандартам правящей Компартии Китая – честность и неподкупность, следование законам и нормам, патриотизм (означает уважение к партии и выполнение ее директив). Те, кто продемонстрирует высокие показатели, получат привилегии и скидки на услуги. Низкие показатели повлекут за собой санкции. Система должна определить модели индивидуального и коллективного поведения, выявить проблемные социальные явления и рекомендовать меры борьбы с ними. Уже проводятся эксперименты на региональном уровне – например, в Шанхае. Цель экспериментов по тоталитарному социальному контролю с использованием искусственного интеллекта – вполне конфуцианская сосредоточенность на пропаганде гражданской добродетели и принципов легизма Хань Фэй-цзы. Система "социального кредита" призвана уменьшить недоверие и несоблюдение закона в китайском обществе, стимулировать определенные модели общественного поведения и способствовать развитию "экономики совместного пользования". Система также предназначена для укрепления внутренней безопасности. Какими бы ни были преимущества и недостатки режима в КНР, можно с уверенностью говорить о том, что разведслужбы всего мира озабочены проблемой дальнейшей работы в стране. И если Китай станет лидером в этой сфере, другие страны последуют его примеру. Мораль и бумеранг История свидетельствует о том, что международная напряженность, гонка вооружений и войны ускоряют развитие технологий. Можно ожидать, что усугубляющийся новый мировой беспорядок окажет аналогичное воздействие. Некоторые изменения будут полезными, другие – нет. Так, беспилотными могут стать не только автомобили, но и бронемашины. 20 августа 2017 г. 116 основателей компаний, связанных с робототехникой и искусственным интеллектом, включая Илона Маска и Мустафу Сулеймана из Google DeepMind, подписали открытое письмо, в котором призвали ООН "немедленно заняться проблемой летального автономного оружия (так называемых "роботов-убийц") и запретить его использование во всем мире". "Летальное автономное оружие угрожает стать третьей революцией в ведении военных действий, – говорится в письме. – Его разработка позволит вести конфликты беспрецедентного масштаба, а иногда такими стремительными темпами, которые человек не в состоянии осознать. Это оружие может оказаться в руках тиранов и террористов, которые применят его против невинных людей, в случае похищения оружие может быть использовано нежелательным образом. У нас остается не так много времени. Открытый ящик Пандоры будет невероятно сложно закрыть". Запреты ООН сегодня не очень эффективны, тем не менее мы должны разработать и ввести в действие нормы, которые не позволят летальному оружию оказаться под контролем машин. То же самое касается достижений медицины, которые дают возможность проводить генную терапию, модифицировать эмбрионы, разрабатывать лекарства и яды против конкретных людей или групп, а также наносить точечные удары с использованием бактериологического оружия. Печальные прецеденты уже созданы Соединенными Штатами и их партнерами. Вспомним вирус Stuxnet, парализовавший работу объектов в Иране, автоматические "зоны поражения" на границе сектора Газа и в демилитаризованной зоне на Корейском полуострове или трагикомичную историю с неудачной попыткой МОССАДа ликвидировать главу ХАМАС Халеда Машаля в 1997 году. Задумайтесь об идеях Конфуция, Гиллеля, Иисуса Христа и пророка Мохаммеда. Все они говорят о "золотом правиле". То, как человек относится к другим, в конце концов обернется бумерангом. Американцы будут сожалеть о созданных ими прецедентах использования кибероружия, дронов и высокотехнологичных отрядов спецназа за границей. У американцев нет оснований для самоуспокоения. США не смогут бесконечно сохранять лидерство в сфере искусственного интеллекта, беспилотных аппаратов, генной инженерии, кибероружия, разработки ракет и бомб и в других технологиях. Но пока Соединенные Штаты остаются лидером, мы можем не сомневаться, что страна, первой применившая напалм, ядерное оружие, ковровые бомбардировки и беспилотники, продолжит разрабатывать и использовать новое летальное оружие. Так что же делать? С точки зрения морали технологии нейтральны. Как нам регулярно напоминает Национальная стрелковая ассоциация, "ружья не убивают людей, людей убивают люди". Для кого-то трость может стать дубиной. Однако в сочетании с дипломатией оружие превращается в инструмент, позволяющий изменить мышление людей, вместо того чтобы их убивать. Ничто кроме краха цивилизации не может остановить прогресс человеческого знания. Важно, как мы используем науку и технологии. Многие упоминавшиеся здесь технологии обладают огромным позитивным потенциалом. Обязанность – позаботиться о том, чтобы они использовались во благо. Но как уменьшить риски их применения во вред? В мире недоверия и растущей ненависти религия не может служить регулирующим императивом. Администрация Дональда Трампа заявила, что не признает интересы мирового сообщества, подчеркнув: поведение на международной арене определяет эгоистичный национализм. Дипломатия и развитие выходят из моды. Организации, занимающиеся контролем над вооружениями, получают Нобелевскую премию, но не добиваются значительных результатов на фоне обострения национального соперничества. Как справиться с технологическими демонами? Ответ стоит искать в общественных науках. В отличие от наук естественных, они пока дали нам меньше технологий. Специалистам пора поделиться полученными знаниями о человеческой природе и предложить методы ее модерирования. Возможно, анализ "больших данных" с помощью искусственного интеллекта позволит предложить способы притормозить худшие инстинкты человека и оптимизировать использование дипломатии, разведки и вооружения. Учитывая имеющиеся альтернативы, наверное, стоит попробовать. http://www.globalaffairs.ru/number/O-mudrnoi-tcifiri-19348 О мудрёной цифири Mon, 12 Feb 2018 14:56:00 +0300 Человек вступает в другой мир, а вероятнее всего уже и живет в нем – том, где все не так, как раньше. Прежде "в начале было Слово", сиречь буква, а теперь в основании всего Число, то есть цифра. Про цифровизацию говорят все. И ее адепты, для наиболее истовых из которых процесс обретает почти сакральный смысл, и алармисты, зачастую склонные как раз вспоминать, что именно за Число упоминается в Писании… Мы в нашем скромном общественно-политическом издании до таких материй, конечно, не доросли, признаем честно, но и совсем уж обойти эту тему применительно к международным процессам неправильно. Так что не обходим. Чез Фриман, убежденный сторонник школы политического реализма, придерживается здорового скепсиса. Технологии крайне важны, но, во-первых, они не более чем инструмент, во-вторых, человеку прежде надо найти способы снижения рисков, потому что новые технологии неизменно превращаются в орудие уничтожения. Анна-Мари Слотер, напротив, демонстрирует бурный энтузиазм – цифровой и сетевой мир несет невероятные возможности. Правда, прежде всего Соединенным Штатам как флагману открытого общества. А вот Найл Фергюсон, напротив, уговаривает не поддаваться иллюзиям по поводу сетей и цифр – они меняют форму, но не содержание международных отношений. Александр Соловьёв оценивает воздействие беспрецедентной прозрачности и доступности, ставших продуктом коммуникационного прорыва, на стиль межгосударственного общения – результат повергает в тяжкие раздумья. Два наших постоянных автора – Александр Лосев и Евгений Кузнецов – полемизируют о готовности России работать в условиях меняющейся технологической реальности. А главное – необходимости к ней приспосабливаться. Судите сами, кто убедительнее – скептик или энтузиаст. Впрочем, это все из категории общих рассуждений о переменах. Игорь Пичугин рассматривает, что именно цифровизация меняет в быту и производстве. И как это может сказаться на роли государств. Кирилл Молодыко адресуется к самому, наверное, модному понятию из актуального вокабуляра – блокчейн. Автор уверен, что за этим явлением огромное будущее, а государствам, прежде всего России, следует всерьез заняться тем, чтобы максимально воспользоваться преимуществами. В нашем случае это перекликается и с другим излюбленным заклинанием – санкциями и как их обходить. О санкциях пишет Эдвард Фишман, полагая их важным и эффективным инструментом внешней политики США. В отличие от ряда других комментаторов он уверен, что меры против России, например, оказались очень действенными. В этом контексте рекомендуем обратить внимание на материал Сюзан Хеннесси, которая, рецензируя книги по кибербезопасности, высказывает мнение об ответе американской администрации на так называемое российское вмешательство в выборы. Ответ, по ее мнению, глубоко неудовлетворительный. Кстати, санкции – это, по сути, единственный внешнеполитический рычаг, находящийся в распоряжении Конгресса. А в выработке курса Вашингтона на российском направлении непривычно значимую роль стал по стечению обстоятельств играть именно он. Любопытную тему затрагивает Анатоль Ливен, привлекая внимание к особенностям политической модели Соединенных Штатов – уникальной, во многом архаичной и, уверен автор, недемократической в либеральном понимании. То есть риторика не подтверждается политической практикой. Андрей Безруков обращает внимание на то, что опубликованные за последние два месяца программные документы американской внешней политики и политики безопасности неопровержимо свидетельствуют – Вашингтон меняет курс, считавшийся безальтернативным несколько десятилетий, и дело тут не в фигуре Дональда Трампа. Он не причина, а оператор тенденций. Сергей Караганов ставит вопрос шире: весь мир трансформируется необратимо и фундаментально, России требуется понять характер сдвигов и быть готовой корректировать свою политическую линию. Алексей Миллер подводит итог году столетия революции – насколько эта дата и связанные с ней события повлияли на учёных, с одной стороны, и политические процессы, с другой. А Василий Кашин обращается к теме стран, прежде всего Северной Кореи, которые пережили повсеместный крах общественно-экономического строя, ставшего продуктом Русской революции. Вопреки существующей точке зрения, что режимы советского типа обречены, он приводит аргументы в пользу устойчивости некоторых вариаций социалистических государств. http://www.globalaffairs.ru/number/Pushki-aprelya-ili-Vozvraschenie-strategicheskoi-frivolnosti-19210 Пушки апреля, или Возвращение стратегической фривольности Fri, 08 Dec 2017 18:16:00 +0300 Статья впервые опубликована в третьем номере журнала за 2017 год. Весна 2017 г. ознаменовалась резкими действиями новой американской администрации на двух наиболее опасных направлениях мировой политики – в отношении Сирии и Северной Кореи. В первом случае демонстративно применена сила – 59 крылатых ракет, а во втором звучат недвусмысленные угрозы. И там, и там затрагиваются жизненные интересы России и Китая – наиболее мощных, наряду с США, ядерных держав. Обе проявили сдержанность, что дает некоторую надежду. Однако неизвестно, какими будут последствия в следующий раз. Мир вступает в еще более трудные и чреватые взрывом времена. Он вооружен до зубов самыми смертоносными средствами уничтожения себе подобных, но утратил морально-интеллектуальную основу для эффективного сдерживания и баланса. И именно этот факт, а не само по себе обилие оружия вызывает наибольшую тревогу. Культурный слой Времена наступили, возможно, самые взрывоопасные с начала XX века, когда европейские державы развязали мировую войну. Она привела к уничтожению четырех империй – Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской – и, по мнению Генри Киссинджера, навсегда лишила Европу лидирующей роли в мировых делах. Причиной стала безответственность и неспособность адекватно оценить последствия своих действий в условиях нарастания объективных противоречий между двумя группами ведущих держав. В  основе фатальной безответственности лежали усугублявшиеся на фоне общей "привычки к миру" амбиции держав, а также наличие тесных связей, почти взаимозависимости, в экономике. Возобладала стратегическая фривольность – готовность создавать рискованные ситуации в угоду сиюминутным интересам. Сегодня мы видим симптомы того же заболевания. Но оно усугубляется еще и явным дефицитом взаимного уважения. Важнейшей особенностью международного положения является отсутствие обоих возможных стабилизаторов отношений между государствами – общепризнанных правил игры и баланса доминирующих игроков. Сохраняется только ядерное оружие – важнейший материальный фактор глобальной стабильности. До 1991 г. бал правили две державы, способные навязать волю большинству остальных стран, исключение составляли Китай и до некоторой степени Индия. После исчезновения двухполюсной системы появился шанс на то, что международное взаимодействие перейдет к игре по правилам с опорой на общепризнанные институты. Однако фактические победители в холодной войне решили выстроить мир вокруг себя и создать однополярную систему. Называлась она "либеральный мировой порядок" и, по сути, базировалась на одном постулате – международный закон вправе нарушать только Соединенные Штаты или, с их одобрения, ближайшие союзники. Последние, однако, все равно не располагают военными ресурсами, достаточными для решения задач, более масштабных, нежели победа над племенами бедуинов в Западной Африке. Соединенные Штаты же являются и главным автором кодекса поведения в мировой политике и экономике. Международным институтам отводилась роль достаточно формальная – следить за исполнением остальными странами мира правил, которые могли нарушать США. Другим крупным государствам предлагалось либо войти в западное сообщество на правах младших партнеров, либо стоять в стороне, наслаждаясь благами экономической глобализации и свободной торговли, но фактически отказываясь от реального суверенитета. На Западе были уверены, что под воздействием экономических факторов Китай рано или поздно приспособится к западным правилам и политической системе. В пользу такого исхода свидетельствовала и достаточно формально понимаемая логика экономической взаимозависимости, и политика самого Пекина, предпочитавшего буквально до последнего времени следовать завету Дэн Сяопина и "держаться в тени". Предполагалось, что Китай сам рано или поздно упадет в руки "международного сообщества", как огромное перезрелое яблоко. План не сработал. Россия окрепла достаточно, чтобы встать на защиту своих национальных интересов. В 2008–2014 гг. она принципиально изменила политику в отношениях с Западом и перешла по вопросу "красных линий" от риторики к действиям. Китай твердо выступил за реформу институтов глобального управления и создание более справедливого международного порядка. Однако и новые правила игры, которым подчинялись бы все, пока не возникли. США, похоже, принимают на вооружение стратегию "если не наши правила, то никаких правил". Выражением ее стали действия новой администрации Белого дома в первые 100 дней президентства Трампа. В результате мир вернулся к гораздо более хаотическому и рискованному состоянию, чем когда-либо после завершения "Второй тридцатилетней войны" 1914–1945 годов. Порядок, созданный победителями в 1945 г., стал самой большой реформой Вестфальской системы за все время ее существования с 1648 года. Они были гораздо менее демократическими, нежели любые за предыдущие 300 лет, когда вне зависимости от размеров все государства были юридически равны. После создания Совета Безопасности ООН право народов на войну в защиту собственных интересов (как они их понимали) оказалось подчинено воле пяти постоянных членов Совета Безопасности. То есть формально закреплено то, что эти пять стран обладают большими правами, нежели любое другое государство. Такого жесткого контроля страны "Вестфальского мира" ранее не испытывали. Но существование СБ ООН и право вето у его постоянных членов хотя бы создавали видимость стабилизатора международной системы. Право вето сохранилось, однако в остальном теперь и эти далеко не совершенные правила не работают.  Современная мировая политика не пишется с чистого листа. Под нашими ногами исключительно глубокий культурный слой исторического опыта государств по выстраиванию осознанных отношений. Он состоит из невероятного количества переговоров, конференций, трактатов и решений. Часть была нацелена на то, чтобы избежать войны или лучше к ней подготовиться. Часть являлась попытками вместе построить порядок, где мир – не перерыв между войнами, а способ отношений больших и малых держав. История не имеет линейного характера и не развивается последовательно из точки А в точку Б. Несмотря на неизбежное и необходимое для совершенствования аргументов умножение сущностей, базовые характеристики, описывающие природу отношений между народами, не так многочисленны. Это позволяет спокойно обращаться к опыту предыдущих столетий. Наша цель – изучить руины мировых порядков прошлого, чтобы понять, каким опытом необходимо воспользоваться, а каких ошибок избежать. Привычка к миру Если искать аналогии в прошлом, то наиболее близким был бы, видимо, период, который начался после объединения Германии в 1871 г., обрел необратимую динамику после 1890 г. и продолжался вплоть до начала Великой войны 1914–1918 годов. Его важными чертами были непримиримые противоречия между важнейшими державами Западной Европы – Францией и Германией, всеобщее наращивание военных приготовлений, множество мелких столкновений на периферии, вызванных несовпадением интересов и желаний крупных игроков. Также характеристиками эпохи были глобализация в торговле и человеческих контактах при нарастании барьеров в торговле и все более широком применении эмбарго – своего рода протосанкций прошлых эпох. Так, например, в 1913 г. самые интенсивные торговые отношения развивались между Великобританией и Германией, которые уже через год стали смертельными врагами. Германия также была крупнейшим иностранным инвестором в России и вложила в российскую экономику 378 млн золотых рублей. Не было виз и границ в их современном понимании. Европейские аристократы представляли собой нечто подобное глобальной элите, а большинство правящих династий связывали родственные узы. Последним конфликтом, в котором участвовало больше трех держав, была Крымская война 1853–1856 годов. При этом по-настоящему большой и кровопролитной войны не случалось вообще с 1815 г., когда европейские монархии сокрушили Французскую революцию, эволюционировавшую к тому времени до наполеоновской империи. Конечно, система, установившаяся по итогам Венского конгресса, постепенно себя изживала, признаками чего служили все более частые войны по периферии и "единоборства" грандов, наиболее серьезным из которых была франко-прусская война. Она во многом и стала предвестником будущих катастроф, провозглашение Германской империи в зеркальном зале Версаля поселило во французской элите острую жажду реванша. Тем не менее правящие круги предпочитали полагать, что отдельные инциденты не разрушают целостности конструкции, а просто демонстрируют необходимость ее "доводки" или ремонта. Это происходило на мирных конгрессах, собиравшихся после очередных сбоев системы. Все крупные европейские державы проводили политику колониальных захватов, что вело, конечно, к локальным стычкам с туземцами. По ходу дела европейские государства и примкнувшие к ним США с Японией повергли в столетнюю пучину бедствий Китай. Однако страдания народов, подвергшихся колониальной агрессии, в расчет, разумеется, не принимались. На европейской почве, повторим, по-настоящему большой войны не было почти столетие, и ни один из действующих военачальников не имел опыта масштабной кампании. Одновременно в отношениях между государствами господствовала подозрительность, гонка и соревнование систем вооружений приняли обвальный характер. Результатом стал самый пока масштабный в истории человечества военно-дипломатический кризис – более 30 лет, две мировые войны, десятки миллионов жертв. "Вторая Тридцатилетняя война" уже мирового масштаба. Нечто подобное мы наблюдаем в международной системе и сейчас. Глобализация в торговле сочетается со все более запутанными и противоречивыми политическими отношениями. Белый дом открыто игнорирует международное право и заявляет, что будет ориентироваться только на свои интересы. Вашингтон действует хаотично и рискованно. Международная система разбалансирована. Европа стремительно теряет способность содействовать укреплению мира. Китай и Россия призывают к игре по правилам, уважению международных институтов и сохранению достижений глобализации. Но и они симметрично реагируют на действия западных визави. Многие, как и в начале XX века, верят, что экономическая взаимозависимость не позволит рухнуть в пропасть всеобщей войны, поэтому можно позволить себе легкомысленно подходить к конфликтным ситуациям. Военные России, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции имеют опыт исключительно борьбы с партизанами либо экспедиционных операций в дальних странах, багаж КНР и того скромнее. Налицо "привыкание к миру" и уверенность, что ядерное оружие гарантирует от большой войны. Эта концепция уходит корнями в теории эпохи холодной войны и настаивает, что ядерное оружие является, по сути, последним универсальным средством всеобщего сдерживания. Разумеется, некорректно ставить знак равенства между чисто психологической "привычкой к миру" конца XIX – начала XX веков и более чем осязаемым ядерным сдерживанием. И все же, понимая условность параллели, есть резон сравнить два периода, когда царила очень редкая в истории международных отношений атмосфера уверенности. Вне зависимости от непосредственной материальной основы такого явления, отсутствие чувства, что международные отношения "развиваются в тени всеобщей войны", может сыграть злую шутку с лицами, принимающими решения. Именно международные обстоятельства 1871–1914 гг. стоит изучить, чтобы понять, как не допустить сползания к всеобщему конфликту. И предположить, что необходимо для построения более или менее устойчивого международного порядка. Дефицит уважения Опыт прошлого учит нас, что международный порядок имеет две опоры: материальную – военная сила, и нематериальную – уважение, правила и признание легитимности партнеров. На разных исторических этапах преобладала то одна, то другая. Материальной была природа системы баланса сил в 1871–1914 гг. и 1945–1991 годах. При этом в обоих случаях баланс сил и прямое военное сдерживание были присущи периодам подготовки ко всеобщему конфликту, а не работы над тем, как его избежать. Результатом становилось поражение одного или нескольких игроков в борьбе, которая в 1914–1918 гг. и 1939–1945 гг. выливалась в большие военные столкновения, а во время холодной войны носила черты гибридных перепалок на периферии. Хотя и тогда мир постоянно балансировал на грани начала большой войны между супердержавами.  Иной была природа европейских порядков с 1648 до 1871 гг., стержнем служила идея "концерта". В ее основе, как и в основе всей классической Вестфальской системы, лежала в первую очередь не сила, а (монархическая) легитимность, взаимное признание, уважение и правила игры. Создатели Вестфальской системы и участники Венского конгресса, несомненно, признавали легитимность друг друга, несмотря на различия политических систем и обилие конкретных противоречий. Более ранние примеры такого порядка мы можем обнаружить в древней истории Востока и отношениях между древнекитайскими царствами периода "Весны и осени". В XIV веке до нашей эры властители пяти государств "Клуба великих сил" (Club of the Great Powers в англоязычной литературе) уважительно обращались друг к другу "брат", а мирные конференции государств древнего Китая предвосхищали европейские конгрессы XIX века. Ни в одном из случаев, которые известны из древней истории, силы государств, участвующих в "концерте", не были одинаковы. В Европе взаимное уважение и признание легитимности сохранялись и позже, вплоть до русской революции 1917 года. После этого, на протяжении уже ста лет, эти два фактора выпали из международного общения. Сейчас взаимное уважение – то, чего больше всего не хватает великим и просто крупным державам. Особенно это заметно на водоразделе Запад – остальной мир. В одних случаях утрата уважения происходит из-за субъективной оценки внутренней устойчивости и легитимности партнера. Так США и большинство их союзников смотрят на Россию или Китай. Если судить по заявлениям и гипотезам, американский генералитет и большинство экспертов считают, что в случае необходимости КНР не проявит достаточной твердости. Хотя в Соединенных Штатах и называют Китай одной из двух сверхдержав, многие там верят, что Пекин, несмотря на свое экономическое могущество и растущие военные возможности, не готов противостоять жесткому давлению и вооруженным провокациям. В случае же с Россией абсолютное большинство экспертов и лиц, принимающих решения в Вашингтоне и европейских столицах, убеждены, что страна стоит на "глиняных ногах", ее экономика не выдержит длительного противостояния, политический режим неизбежно рухнет или сменится на более комфортный для Запада. Такой точки зрения придерживалась предыдущая администрация США, к ней склоняется значительная часть новых республиканских руководителей. В Европе также делают ставку на внутренние изменения в России через "стратегическое терпение". Это ставит перед нами по-настоящему фундаментальный вопрос. Установка на то, что наиболее надежным средством урегулирования противоречий является трансформация собеседника, делает дискуссию бесплодной, а дипломатию бессильной. Отрицание в большей или меньшей степени легитимности партнера снимает вопрос взаимного уважения с повестки дня. Можно ли говорить об уважении, когда речь идет о взглядах стран Запада на, например, Северную Корею или отношениях между непримиримыми противниками Индией и Пакистаном? В других случаях отсутствие уважения становится продуктом не менее субъективного взгляда на намерения оппонентов и, главное, их способность подкреплять слова делами. В России и Китае крепнет мнение о несерьезности новой американской администрации. Угрожающие, противоречивые и безответственные заявления президента США и близких к нему деятелей не подкрепляются продуманными действиями. Хаотичная политика, отмеченная проявлениями распущенности и непродуманного эпатажа, способствует укреплению соответствующего восприятия. Отсюда обманчивое мнение о том, что оппонент – бумажный тигр, который только выглядит грозно, а на деле не представляет серьезной опасности. Отдельные решения лидеров Европейского союза и руководителей ведущих стран ЕС также не способствуют тому, чтобы отношение к ним в России или Китае было более уважительным. В России многие не понимают сути противоречивой политики европейцев. События "арабской весны" и миграционный кризис в ЕС порождают сомнения в способности европейских элит осознать причинно-следственную связь политических решений и событий. У части экспертного и политического сообщества крепнет убеждение, что Европа не выберется из своего системного кризиса, поэтому говорить там не с кем и не о чем. Подобное пренебрежительное отношение, конечно, загоняет взаимоотношения России и Евросоюза в интеллектуальный и политический тупик. Большего уважения исполнены отношения России и Китая. Лидеры регулярно встречаются и, судя по всему, внимательно прислушиваются к мнению друг друга по разнообразным вопросам внешней политики и государственного управления. России есть чему поучиться в вопросах развития экономики или борьбы с коррупцией. Китай, в свою очередь, может много взять у России в таких вопросах, как достаточно гармоничное развитие многонационального государства или твердость в отстаивании своих внешнеполитических интересов. Пока Китай не сталкивался с такими жесткими вызовами со стороны Запада, как столкнулась Россия. Но, учитывая радикализм новой администрации США, жесткая проверка на прочность, вероятно, не за горами. Таким образом, уважение и взаимное признание вряд ли сейчас способны стабилизировать международные отношения. Дефицит этих понятий не был столь острым в конце XIX – начале XX веков, он делает еще более опасным другое сходство эпох – готовность рисковать ради тактических успехов и внутриполитической популярности. Стратегическая фривольность американской администрации может на одном из виражей привести к возникновению на Ближнем Востоке или в Северо-Восточной Азии вооруженного столкновения с неопределенным потенциалом эскалации. Но и Россия часто играет на повышение, балансируя на грани стратегической сдержанности и фривольности, потому что полагает другие способы донесения своей точки зрения до партнеров бесперспективными. Россия с Китаем часто вынуждены принимать решения, не исходя из их собственной долгосрочной стратегии, а отвечая на тактические выпады в их адрес. Отставание Европы по части подобного легкомыслия связано исключительно с недостатком у нее по сравнению с США и Россией силовых возможностей и политической воли. И не надо забывать, что европейские державы уже спровоцировали военно-дипломатический конфликт на Украине, когда неосмотрительно поддержали государственный переворот в феврале 2014 г., а затем обвинили Россию во вмешательстве в украинские дела. В обоих случаях возобладало стремление к сиюминутной выгоде и необходимость внутренней консолидации перед лицом внешней угрозы, на роль которой была назначена Россия. Сделки малые и большие Сто лет назад стратегическая фривольность держав привела к мировой войне даже при наличии уважения и взаимного признании легитимности. Чтобы избежать дальнейшего втягивания в конфликт, недостаточно признать право друг друга строить жизнь по собственным представлениям. Сейчас это пытается делать в отношении России и Китая американская администрация, хотя неизвестно, как долго сохранится такая политика. В неопределенной перспективе мировая политика все равно останется суммой "малых сделок" – для новых глобальных правил игры пока не созрели условия. Рискну предположить, что США и их союзники в принципе не способны к "окончательным решениям", если эти решения не делают их однозначными победителями. Максимум, на что стоит рассчитывать, – это укрепление режима, не дающего авантюризму отдельных деятелей привести мир к войне. И поэтому заключение сделок стоило бы сделать работой дипломатов и перенести на площадки наиболее важного, наряду с ядерным сдерживанием, достижения XX века – международных институтов. Их эффективность ставилась под вопрос после холодной войны и зачастую сознательно разрушалась. Но если не отказаться от подобного пагубного подхода, вскоре единственным инструментом предотвращения войны станет взаимное сдерживание. Не случайно оживилась дискуссия о позитивной роли ядерного оружия. Сторонники этой идеи исходят из крайне пессимистической оценки способности большинства ведущих государств мира к добровольному самоограничению в вопросе использования силы и учета интересов других как категории собственных интересов. Однако можно предположить, что простое наращивание вооружений при отсутствии взаимного уважения и признания легитимности как основы стратегической философии повышает риск возникновения войны. На одном оружии мир надолго не сохранить. Необходимо отказаться от силы или угроз применения силы для достижения внешнеполитических задач в том случае, если затрагиваются интересы одной из значимых в военном отношении держав. Нужно стремиться максимально исключить из обихода использование внешнеполитических вопросов, особенно связанных с безопасностью, для повышения популярности политиков на национальном уровне. Современным международным отношениям, с одной стороны, катастрофически не хватает нематериальных составляющих, способных играть роль стабилизаторов, а с другой, в избытке нематериальные факторы, способствующие раскачиванию ситуации. Главный вопрос – установление равновесия между силой, моралью и правом во внешней политике. Сейчас это может выглядеть несколько наивно. Но "железа" хватает и так, а с уважением и легитимностью явные проблемы. Данная статья развивает и дополняет текст, написанный по заказу Валдайского клуба и опубликованный в апреле 2017 года. http://www.globalaffairs.ru/number/Zakon-protiv-poryadka-19209 Закон против порядка? Fri, 08 Dec 2017 18:12:00 +0300 Статья впервые опубликована в четвертми номере журнала за 2016 год. Понятие легитимности занимает в российской политической риторике важное место. На протяжении последних пятнадцати лет оно регулярно используется высшими должностными лицами страны. За это время понимание легитимности претерпело некоторые изменения, однако есть и неизменное смысловое ядро, которое можно обнаружить во всех изложениях позиции России. Смещались только акценты. Поначалу речь шла о высшей легитимности международных организаций и легитимности как доверии народа политическим деятелям и институтам, впоследствии стали чаще прибегать к более узкой юридической трактовке легитимности как легальности существующих институтов. Впрочем, и от прежнего понимания не отказались до сих пор. Юридическому противостоит ценностное понимание легитимности со стороны США, то есть признание оправданными не только институтов и правительств, но и определенного рода устремлений тех, кто борется против несправедливости, за свободу. Однако проблема этим далеко не исчерпывается, потому что вопрос о легитимности куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд. С точки зрения современных исследований международного права дело не может ограничиваться констатацией расхождения в трактовках легитимности на уровне государств. Существует несколько дополнительных аспектов, которые также надо принимать во внимание. Порядок vs устремления 31 декабря 2015 года вступил в силу Указ президента РФ "О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации". Вторым пунктом Указа отменен действовавший до сих пор Указ 2009 г. "О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года". Это объясняется требованием Федерального закона от 28 июня 2014 г. № 172-ФЗ "О стратегическом планировании в Российской Федерации", согласно которому (статья 18) Стратегия корректируется каждые шесть лет. Корректировка Стратегии оказалась в данном случае довольно существенной, в ней появились новые темы и понятия, в частности, понятие легитимности, которое отсутствовало в предыдущей Стратегии, как отсутствовало в ней ранее и понятие международного права. Формулировки документа носят, разумеется, достаточно общий характер, однако их появление указывает на важные сдвиги в политической риторике официальных лиц. Предваряя публикацию Указа, секретарь Совета безопасности РФ Николай Патрушев так интерпретировал документ: "Открыто заявлено, что к распространению терроризма, экстремизма, межрелигиозной и межэтнической вражды привела именно практика смены легитимных режимов с использованием методов “цветных революций” и “гибридных войн”" (курсив мой. – А. Ф.). Это именно интерпретация, потому что в оригинальном тексте Стратегии нет указания на гибридные войны и цветные революции как методы смены легитимных режимов. Высказывание Патрушева продолжает ту линию понимания легитимности, которая нашла выражение в "Крымской речи" Владимира Путина: "Ясно и то, что легитимной исполнительной власти на Украине до сих пор нет, разговаривать не с кем". Трактовка легитимности как одной из отличительных черт стабильной и законной власти имеет предысторию. На сайте президента России начиная с 2000 г. можно найти больше восьмидесяти документов, в которых встречается это понятие. В 2003 г. Путин говорил о легитимности вооруженной акции западных сил в Ираке, в 2005 г. – несколько раз подчеркивал, что существование Международного суда ООН – "важнейшее условие устойчивости и легитимности этой организации". В 2007 г. появляется формула "уникальная легитимность ООН", к которой он возвращается в сентябре 2015 г., в выступлении на Генеральной ассамблее ООН. Президент Дмитрий Медведев в 2008 г. упоминает о повышении "легитимности институтов, то есть законодательной базы, на которой работают международные финансовые институты"; в том же году на встрече с представителями Совета по международным отношениям он говорит: "Легитимность любой международной системы зависит от того, насколько она приспособлена к тому, чтобы быстро отвечать на вызовы и угрозы". В 2011 г. он же заявляет о том, что парламент, в котором представлены самые разные политические силы России, был бы более легитимен. Ни идея эффективности как базы легитимности, ни идея широкой репрезентации различных политических сил не получают впоследствии развития. Центр внимания российских лидеров смещается. Вопрос о недостаточной легитимности правительства, приходящего к власти в результате революций и переворотов, ставится лишь в 2010 г. в связи с событиями в Киргизии. Однако в целом в период президентства Медведева легитимность чаще всего трактуется достаточно широко – как поддержка и доверие. Это понимание сохраняется до сих пор. Во всяком случае, на недавней встрече с членами совета законодателей при Федеральном собрании РФ президент Путин подчеркнул, что основа легитимности избираемых органов власти, "залог доверия со стороны граждан" – отсутствие нарушений в избирательной кампании. По букве и духу это во многом, хотя и не во всем, совпадает с тем, что говорил на встрече с представителями регионов в апреле 2012 г. тогдашний президент Медведев: главы муниципальных образований наряду с депутатами "тоже избираются и в этом смысле тоже являются носителями народной легитимности". Несколькими месяцами позже акценты начинают смещаться, и Путин – уже президент – в конце того же года говорит о политических оппонентах, которые пытаются поставить под вопрос легитимность власти. В следующем году, обращаясь к международной общественной организации "Гражданская двадцатка", он по существу отождествляет легитимность и "морально-нравственную силу". Тенденция становится более очевидной с конца 2013 года. В связи с 20-летием российской Конституции Путин говорит о том, что она "сыграла ключевую роль в укреплении суверенитета страны и легитимности власти, создала прочный правовой фундамент, на котором строится все здание российского законодательства". Ближайшим по времени к этому выступлению является развернутое обращение к теме легитимности в связи с ситуацией на Украине. "Являются ли эти сегодняшние власти легитимными? Парламент – отчасти да, все остальные – нет, и уж точно совершенно нельзя сказать о легитимности исполняющего обязанности президента, там просто нет никакой легитимности. Есть юридически только один легитимный президент. Ясно, что у него нет никакой власти, понятно. Но я уже об этом говорил, хочу повторить: этим легитимным президентом чисто юридически, безусловно, является только Янукович". Подробно рассуждает о легитимности в это время и Медведев: "Некоторые наши иностранные партнеры, западные партнеры считают… что это [органы власти после свержения Януковича. – А.Ф.] легитимные органы. …Это… аберрация сознания, когда легитимным называется то, что по своей сути является результатом вооруженного мятежа". Наиболее развернутое изложение своего видения легитимности президент Путин дал на пленарном заседании 70-й сессии Генеральной ассамблеи ООН 28 сентября 2015 года. Прежде всего он снова повторил, что ООН – "структура, которой нет равных по легитимности, представительности и универсальности". Отсюда следует, что "всякие действия любых государств в обход этого порядка нелегитимны и противоречат Уставу Организации Объединенных Наций, современному международному праву". Попытки "расшатать легитимность ООН" он назвал "крайне опасными". Именно здесь Путин требует прояснения понятий суверенитета и легитимности. "Нельзя играть и манипулировать словами. В международном праве, в международных делах каждый термин должен быть понятен, прозрачен, должен иметь единообразное понимание и единообразно понимаемые критерии". Примечательно, что, упомянув о "так называемой легитимности государственной власти", Путин больше к этому не возвращается, воздерживается от определений. Тем не менее именно благодаря этой речи понятие легитимности, которым он руководствуется, окончательно проясняется. Легитимность для российского руководства связана с доверием и суверенитетом, а в тех случаях, когда вопрос о доверии оказывается спорным, – с чистотой формальной процедуры, которую устанавливает и соблюдение которой оценивает суверенная власть. Суверенные государства образуют существующий мировой порядок, который воплощен в структуре ООН и международном праве. Исключительная легитимность ООН именно в том, что она воплощает порядок взаимного признания государств как суверенных политических образований. Признание означает, что правовая система каждого государства автономна в его границах, и легитимность действующей в нем власти, ее институтов и процедур состоит в том, что соответствие действий институтов власти законам, принятым ею же, дополняется доверием народа процедуре выборов и формальной строгостью процедуры, которая в этой стране установлена. Выборы должны быть по возможности честной игрой, потому что без этого нет доверия народа, а легитимность действующей власти не может быть поставлена под сомнение ни изнутри страны (здесь высшую силу имеет сложившийся порядок вещей, определяемый как законный, и формальная процедура, в которой действующая власть черпает дополнительную легитимность), ни извне (потому что тем самым был бы поставлен под вопрос государственный суверенитет, а значит, и весь современный международно-правовой порядок, который на нем держится). Этот акцент на правовую силу фактического порядка нередко оказывается камнем преткновения в диалоге России и Запада (хотя понятие Запада, конечно, очень условно). Например, важное различие в трактовках легитимности с российской и с европейской стороны обнаруживается в интервью Путина немецкому изданию Bild еще до прекращения российской операции в Сирии. "Необходимо сделать все, чтобы поддержать легитимные власти в Сирии", – говорит Путин. Ему отвечают – в вопросительной форме – немецкие журналисты: "Вы всерьез полагаете, что Асад все еще является легитимной властью в Сирии? Он бомбит свой народ". Законный президент не может быть нелегитимным, считают в России. Тот, кто бомбит свой народ, не может быть легитимным, считают многие в Европе и вообще на Западе, однако исследование этого вопроса могло бы завести нас слишком далеко. Ограничимся американскими официальными источниками. В стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов 2010 г. понятие легитимности занимает большое место. Здесь говорится о признании "легитимности всех мирных демократических движений" и о "легитимно избранных миролюбивых правительствах". Столь многочисленных упоминаний о легитимности нет в "Национальной стратегии" 2015 года. Тем не менее тот же подход выражен здесь недвусмысленно: применение силы со стороны США увязано с ценностями и легитимностью. Особого внимания заслуживает устойчивая, повторяющаяся формула "легитимные устремления" (legitimate aspirations). Мы встречаем ее в речи президента Обамы в 2009 г. в Каирском университете. Начиная с 2011 г. в пресс-релизах Белого дома термин используется неоднократно, прежде всего применительно к странам Ближнего Востока, причем чаще всего речь идет о Сирии, что в конце концов и находит выражение в "Национальной стратегии" 2015 года. Однако дело не ограничивается только этими странами. 20 февраля 2014 г. в телефонном разговоре вице-президента США Байдена с президентом Украины Януковичем с американской стороны было высказано требование "предпринять непосредственные и ощутимые шаги для сотрудничества с оппозицией в соответствии с легитимными устремлениями украинского народа". Вероятно, это одно из наиболее внятных свидетельств той противоположности, которая существует в понимании легитимности, а не только в практической политике, между Россией и Соединенными Штатами. В России всегда исходят из того, что можно было бы назвать статичным видением мира. Речь идет о легитимности существующего, которая может быть большей или меньшей, в зависимости от эффективности или народного доверия. В этом случае легитимными могут оказаться и международные институты, вроде ООН или МВФ, и органы власти внутри страны. Россия никогда не признает легитимными освободительные движения, бунты, революции. В настоящее время вопросы сосредотачиваются почти исключительно вокруг устойчивого, зафиксированного в определенных границах. Очень показательно, что международное осуждение крымского референдума было сформулировано в терминах легитимности (illegitimate), тогда как в России, ссылаясь на волю народа, ни разу не использовали формулу "legitimate aspirations" или что-либо в этом роде. Законным, легитимным Россия признает сам акт волеизъявления живущих в Крыму, но никто не говорит, что ему предшествовали "легитимные устремления". Это же относится и к украинским территориям, которые называют себя Донецкой и Луганской Народными Республиками. Даже в периоды наибольшего обострения ситуации российские официальные лица не говорили о "законных устремлениях" населения этих республик. Возможно, любое признание движений и стремлений легитимными потенциально может быть основанием для международной поддержки сепаратизма в России. Таким образом, вне поля зрения остается единственная формула, которая могла бы использоваться обеими сторонами, Россией и ее оппонентами на Западе. Она не дает оснований для автоматического достижения консенсуса, но дает шанс на обсуждение событий и проблем в одних и тех же терминах. Вместо обсуждения законности процедур, чистоты выборов, свободы партий, соблюдения законодательства можно было бы перейти к вопросу о том, кто и при каких обстоятельствах, кем и на каких основаниях может считаться народом, стремления которого легитимны. Криминализация образа К сожалению, в настоящее время ситуация развивается в худшую сторону. Не на уровне официальных заявлений, но в виде пропагандистской тенденции оформляется подход к России как преступному государству, максимально изолированному от дискуссий. Вероятно, отдельного обсуждения заслуживает важное изменение акцентов, придание нового смысла старым словам. Давно и широко распространено мнение: в России нет того, что называется rule of law, невинные страдают, преступники не наказаны или занимают высокое положение. Новый смысл формулы criminal state совсем другой. Здесь преступником оказывается само государство, которое нарушает международное право. Разумеется, это – в некотором роде симметричное положение дел. Соединенные Штаты и их союзники упрекают Россию в нарушении международного права, Россия упрекает США в нарушении международного права. В этом нет ничего нового. Нарушение международного права не превращает страну-нарушителя автоматически в страну-преступника или страну-хулигана. Само отношение к международному праву сильно варьируется. В упрощенном, так сказать, обращенном к широкой публике варианте политической риторики международное право предстает как совокупность принципов и норм, приверженность которым делает честь государству. Декларативный характер многих международно-правовых документов этому способствует. В практическом применении, однако, международное право выступает как совокупность конкретных норм, взаимных обязательств и соглашений, без которых была бы вообще невозможна международная жизнь. Очевидно, что риторика обвинений в нарушении международного права имеет в виду именно это первое понимание, более абстрактное, декларативное, ценностное, что не делает его менее важным, поскольку с ним часто бывают связаны более конкретные обязательства. Международное право предполагает устойчивый порядок, нарушение которого с большим или меньшим успехом трактуется как правонарушение. Но как быть с изменением самого порядка? Важная статья Маттиаса Кумма, написанная уже больше десяти лет назад, открывается примечательной констатацией: "Легитимность международного права стала центральным вопросом". Не вторгаясь в сферу компетенции юристов, скажем только, что эта проблема не решена до сих пор. Декларации о приверженности принципам, участие в тех или иных международных организациях и договорах не гарантируют не только действенности, но и практически опознаваемой легитимности международного права в тех случаях, когда меняется сам порядок. Тем менее убедительной и действенной может оказаться криминализация страны в международном смысле. Здесь речь идет не о том, что она не признает легитимности международного права, но о вменении преступлений. Криминализация означает род политической изоляции и, совсем точно, отказ видеть во враге собственно врага, субъект политического действия. В отличие от экономических санкций, политическая изоляция может иметь либо вид военного противостояния (когда противник считается врагом, хотя война может быть холодной), либо заключаться в явной или менее явной криминализации, то есть в низведении врага до уровня преступника. У врага могут быть интересы, соблюдение которых несовместимо с соблюдением интересов его противников, однако здесь все еще возможны переговоры и уступки. У преступника нет законных интересов, каким бы сильным и опасным он ни был, с ним не договариваются. Преступник не просто нарушитель права и порядка, но именно тот, у кого при данном положении дел нет законных интересов. Мы видим, что попытки перевести политическую риторику в область баланса законных интересов России не удается. Ближайшее будущее открывает мало обнадеживающих перспектив, пока криминализация врага продолжается. Можно предположить, что симметричные попытки будут и с российской стороны, но гораздо важнее другое. Даже если от представлений о криминальном противнике снова перейти к политическому противостоянию, проблема легитимности в международных отношениях никуда не денется. Это проблема: Первое. Признания "законных устремлений", то есть требований, выдвигаемых теми или иными группами и движениями не для достижения позиций внутри устоявшихся систем с их преференциями, а с целью изменения порядка, внутри которого можно добиться своего. Второе. Повторной легитимации мирового порядка, конфигурация которого меняется всякий раз после значительной перемены в территориальном устройстве мира. Третье. Переучреждения тех институтов международного права, статус которых в настоящее время вызывает сомнение, вроде пресловутого Международного уголовного суда, который функционирует, несмотря на то что Римский статут не подписан или не ратифицирован многими влиятельными странами. Так или иначе, вопрос о ценностной стороне легитимности и статусе фактически существующих границ, институтов и соглашений снова будет поставлен. Его невозможно разрешить, опираясь на фактическое положение дел, то есть объявляя высшей легитимностью то, что имеет историческое происхождение: границы не всегда были такими, они не всегда будут такими. Но и ценности не могут служить надежным критерием, потому что вопрос не в ценностях как таковых, а в их интерпретации. Кто будет интерпретировать? Чья интерпретация победит? Как поступать тем, кто проиграл в борьбе за интерпретацию? Это не вопросы будущего, но вопросы настоящего, и в них нет ничего нового. Нужно только представлять себе, о каких ценностях пойдет речь. Спор о легитимности всякий раз относится к особой комбинации внешнего и внутреннего. Внешняя для государств международная легитимность – это, с одной стороны, ресурс для самоутверждения в мировом обществе, а с другой – ресурс для тех, кто хочет поставить государство под сомнение. Это могут быть его внешние противники, это могут быть движения, соперничающие с институционализированной властью на внутреннем поле. Таким образом, политическая система государства может быть ослаблена или подорвана как раз с использованием тех ресурсов, на которые она рассчитывала для самолегитимации. В этих условиях государство ищет другие способы легитимации своих институтов изнутри. Мир вместо возможной гражданской войны, социальная защита населения, опора на традицию вместо апелляций к универсальным ценностям и международному порядку – это напрашивающиеся решения. Но именно они подрывают унаследованную от прошлой эпохи систему использования международно-правовых ресурсов. Требуются большие усилия, чтобы не проиграть здесь больше, чем может быть выиграно.