Россия в глобальной политике http://www.globalaffairs.ru/ Самое влиятельное российское периодическое информационно-аналитическое издание, посвященное вопросам международной политики, дипломатии, проблемам экономического и культурного межгосударственного взаимодействия. http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/media/images/logo_sq_250_ru.png http://www.globalaffairs.ru/number/Strategiya-tolko-po-nazvaniyu-19752 Стратегия только по названию Fri, 14 Sep 2018 16:25:00 +0300 Прошло уже два года с исторического референдума, на котором британцы большинством почти в 4% приняли решение о выходе страны из ЕС. Итоги плебисцита стали поворотным моментом в истории Европы, поскольку нанесли серьезный удар по интеграционному проекту, считавшемуся долгое время эталонным и наиболее эффективным. Шокированные результатами волеизъявления подданных Ее Величества политики и эксперты с удвоенной энергией возобновили дискуссии о пределах интеграции и необходимости серьезных институциональных реформ, активизировались споры о том, стоит ли стремиться к увеличению гибкости внутри Союза или же делать ставку на максимальную консолидацию государств-членов. Многие специалисты говорили о возможности цепной реакции и эффекта домино, опасаясь, что примеру Соединенного Королевства могут последовать страдающие от долгового кризиса Греция, Франция и Италия, в которых евроскептические настроения получают все большую поддержку рядовых граждан. Референдум о Брекзите заставил обратить внимание и на целый ряд фундаментальных вопросов. Прежде всего он продемонстрировал очевидный запрос на обновление политических элит и растущую поддержку популистских идей. Как известно, за выход из ЕС проголосовали в основном избиратели среднего или старшего возраста из небольших или средних городов, которые до этого не отличались особой политической активностью и считали, что интеграционные процессы и глобализация для них скорее зло, нежели польза. Симптоматично, что спустя несколько месяцев данная ситуация повторится и на президентских выборах в США, приведя в Белый дом Дональда Трампа. Наконец, итоги плебисцита заставили задуматься о том, насколько допустимо решать вопросы, связанные с серьезными экономическими и политическими последствиями, при помощи механизмов и инструментов прямой демократии в стране, которая считается образцом и эталоном представительной демократии. Могут ли рядовые избиратели, не обладающие необходимыми знаниями, делать столь важный исторический выбор? Не лучше ли доверить это профессионалам, имеющим соответствующую подготовку и квалификацию, а также мандат граждан на принятие таких решений? Со времени оглашения итогов референдума проведено множество исследований о том, каких масштабов достигнут финансово-экономические, конституционно-правовые, гуманитарные и прочие последствия Брекзита. Хотя и Лондон, и Брюссель неоднократно подтверждали, что Соединенное Королевство покидает европейский интеграционный проект, до сих пор отдельные политики и часть экспертного сообщества лелеют надежду о применении кнопки "обновить", рассуждают либо о повторном плебисците, либо о максимально возможном сохранении прежних взаимоотношений. Такое развитие событий, учитывая уже состоявшиеся переговоры и законодательное закрепление даты выхода Великобритании из Евросоюза, представляется маловероятным, а вот понимание стратегических целей и тактических маневров обеих сторон этого процесса чрезвычайно важны. Именно выработка хорошо продуманных и сбалансированных путей, средств и механизмов достижения желаемых целей, четкое понимание сильных и слабых сторон партнеров по переговорам, а также наличие лидеров, способных вести борьбу и отстаивать свои интересы, являются залогом успеха в таких процессах. Начало пути Для британской политической элиты начальный этап формирования стратегии по Брекзиту, как это ни странно, был в большей степени благоприятным. Шок от итогов референдума о членстве в ЕС оказался непродолжительным и не перерос в полноценный политический кризис. Ошибочное и отчасти вынужденное решение о плебисците поставило крест на политической карьере Дэвида Кэмерона, но консерваторы, несмотря на очевидный раскол на евроскептиков и еврооптимистов, сохранили власть и не допустили прихода к руководству партией радикальных сторонников разрыва отношений с единой Европой. Новым лидером и премьер-министром стала Тереза Мэй – опытный политик с большим стажем работы в кабинете, призванный обеспечить единство различных фракций тори в столь сложное время. В ходе агитационной кампании перед референдумом она дисциплинированно, но крайне осторожно высказывалась вслед за Кэмероном в пользу сохранения членства в ЕС. Зато уже в качестве главы правительства первым делом заявила, что "Брекзит означает Брекзит". Избирателям и европейским партнерам, таким образом, был послан четкий сигнал о том, что никакого пересмотра воли народа не будет. В составе нового кабинета сформировали два новых ведомства, призванных стать своеобразным штабом для разработки стратегии Брекзита – Министерство по выходу из Евросоюза во главе с Дэвидом Дэвисом и Министерство международной торговли под руководством Лиама Фокса. Ключевая должность государственного секретаря по иностранным делам и делам Содружества досталась одному из ярых торийских евроскептиков и сопернику Мэй в борьбе за лидерство в партии – Борису Джонсону. Вместе с тем новый премьер не спешила инициировать 50-ю статью Лиссабонского договора, написанную, по иронии судьбы, британским дипломатом лордом Кинлохрадским. Во время первого зарубежного визита в Берлин и переговоров с Ангелой Меркель Мэй объяснила это желанием выработать "разумные и упорядоченные условия выхода из ЕС". Единственное, что пообещала премьер-министр, это подать соответствующее уведомление до конца марта 2017 года. Существовал и целый ряд других факторов, оправдывавших такую осторожную линию. В Палате общин значительная часть депутатов были сторонниками дальнейшего участия в европейской интеграции. Большинство избирателей в Шотландии и Северной Ирландии на референдуме проголосовали за то, чтобы остаться в Евросоюзе, поэтому в первой провинции националисты заявили о стремлении провести повторный референдум о независимости, а во второй – серьезную озабоченность вызвала перспектива закрытия границы с Ирландской республикой. Наконец, группа общественников в Верховном суде смогла добиться вердикта, в соответствии с которым правительству необходимо получить согласие парламента на направление в Брюссель уведомления о выходе из Евросоюза. Кабинету пришлось готовить законопроект, который с большим трудом, преодолевая жесткое сопротивление обеих палат, удалось провести лишь к середине марта 2017 года. В целом же действия лидеров консерваторов в тот период представлялись вполне разумными. Они не торопили события, осознавая сложность выработки плана дальнейших действий, понимая, насколько расколото общество, да и сама партия тори. Столкновение дорожных карт Первый вариант правительственной стратегии по выходу из Евросоюза был представлен 2 февраля 2017 г., т.е. формально еще до принятия закона, позволяющего запустить сам процесс. В белой книге "Выход Соединенного Королевства из ЕС и новое партнерство с ним" зафиксированы 12 приоритетов, впервые озвученные Мэй в ее программной речи месяцем ранее. Ключевыми из них стали: выход из единого рынка и таможенного союза, введение новой системы миграционного контроля, а также выход из-под юрисдикции Европейского суда. Вслед за этим, 29 марта, в Брюссель отправлено официальное письмо, в котором говорилось о запуске 50-й статьи Лиссабонского договора и отмечалось, что, если не будет заключено новое соглашение о торговле между Великобританией и Евросоюзом, она будет вестись по правилам Всемирной торговой организации. Многочисленные эксперты и политические оппоненты Мэй констатировали, что глава кабинета вступила на путь жесткого противостояния с Брюсселем, который напоминал курс ее знаменитой предшественницы Маргарет Тэтчер, категорической противницы политической интеграции. Вместе с тем, если внимательно изучить содержание белой книги, станет очевидно, что все ее положения лишены конкретики и крайне расплывчаты, кроме того, в ней не указаны ни очередность заключения новых соглашений, ни инструменты и механизмы их реализации. Кроме того, британская сторона намеревалась вести параллельно переговоры как по условиям выхода из европейского интеграционного проекта, так и по принципам новых взаимоотношений с ЕС. Ответная стратегия Евросоюза, сформулированная и единогласно утвержденная всего за 15 минут лидерами стран-членов на саммите 29 апреля 2017 г., также предсказуемо оказалась достаточно жесткой. Брюссель, во-первых, четко определил стадии и порядок рассмотрения вопросов в рамках переговорного процесса, что лишало Лондон возможности маневра, например, добиваться заключения нового торгового соглашения между сторонами до окончания Брекзита. Фактически это означало утверждение принципа "ничего не согласовано, пока не согласовано все". Отдельно подчеркивалась недопустимость ведения сепаратных переговоров. Во-вторых, сформулированы ключевые пункты, предлагавшиеся к обсуждению на первой стадии – требование выплатить 60 млрд евро в счет выполнения финансовых обязательств Соединенного Королевства по отношению к ЕС, гарантировать права граждан Евросоюза и членов их семей, проживающих в Великобритании, а также сохранить действующий пограничный режим с Ирландией. Вариант жесткого изначального противостояния в стратегиях обеих сторон не вызывал особого удивления. Все понимали, что в условиях предстоящих двухлетних переговоров по широкому спектру болезненных вопросов необходимо поле для маневров, позволяющих жертвовать чем-то менее принципиальным, чтобы в итоге достичь желаемого компромисса. Кроме того, ЕС стремился если не наказать покидающую его Британию, то продемонстрировать прочное единство остающихся членов, а также защитить интересы их граждан, свести к минимуму неизбежные финансовые, экономические, имиджевые и прочие потери. С британской стороны ставка на радикальное противостояние с Брюсселем, помимо всего прочего, объяснялась и изменившимся балансом в расстановке политических сил. Во-первых, к этому времени, после достаточно длительного периода усиления роли малых и третьих партий, наметилась тенденция к возрождению классической двухпартийности, что нашло отражение как в росте числа членов Консервативной и Лейбористской партий, так и в расширении их электоральной поддержки. Во-вторых, опросы общественного мнения зимой и весной 2017 г. демонстрировали существенно большее доверие избирателей к правящей партии по сравнению с оппозицией. В-третьих, Мэй стала премьер-министром без "народного мандата", поскольку не приводила свою партию к победе на всеобщих выборах. Как следствие, дополнительная легитимация в сложных условиях Брекзита для нее была важна. Учитывая, что ее рейтинг в апреле 2017 г. составлял 50% против 14% у лидера лейбористов Джереми Корбина, премьер-министр после некоторых колебаний все же решилась на проведение досрочных парламентских выборов 8 июня 2017 года. Она явно рассчитывала увеличить парламентское большинство тори перед началом бракоразводного процесса с ЕС. Доминирование в парламенте должно было обеспечить беспрепятственное прохождение всех правительственных инициатив в рамках стратегии жесткого Брекзита и блокировать любые попытки оппозиции и противников разрыва отношений с Европой помешать реализации выработанного курса. Однако итоги всеобщих выборов спутали все карты. С одной стороны, многие третьи и малые партии вообще лишились представительства в Палате общин. Представительство наиболее последовательных противников выхода из ЕС – шотландских националистов сократилось с 56 до 35 мандатов. С другой стороны, консерваторы не только не увеличили свою фракцию в нижней палате, но и потеряли абсолютное большинство. Мэй в условиях "подвешенного парламента" смогла сохранить премьерское кресло только благодаря коалиции с небольшой североирландской Демократической юнионистской партией. Задача обеспечить прочное правительственное большинство и получить возможность игнорировать мнения противников стратегии жесткого Брекзита оказалась проваленной. В этих условиях в Великобритании все настойчивее и громче стали звучать голоса сторонников более мягкого варианта выхода из Евросоюза и даже его отмены путем проведения повторного референдума, к чему призывали, например, политический ветеран Тони Блэр и бывший вице-премьер Ник Клегг. Кроме того, по данным консервативной газеты The Telegraph, в новом составе Палаты общин стратегию жесткого Брекзита поддерживали 297 парламентариев (292 консерватора и пять лейбористов). С другой стороны, приверженцами политики более конструктивного и менее радикального диалога с Брюсселем были 342 депутата, включая 10 представителей от Демократической юнионистской партии, благодаря голосам которых кабинет Мэй остался у власти. Масла в огонь подлили и лидеры ЕС, которые на фоне этих событий и в преддверии старта переговорного процесса несколько раз заявляли, что двери их союза остаются для Соединенного Королевства открытыми, в том случае если оно передумает. Помимо очевидного раскола в обществе, после парламентских выборов усилились разногласия о Брекзите внутри Консервативной партии и в правительстве. В частности, канцлер Казначейства Филип Хэммонд неоднократно выступал с идеей более мягкого варианта и призывал коллег по кабинету пересмотреть прежнее решение о проведении полностью независимой политики в торговле. Эту точку зрения поддерживали такие тяжеловесы в партийной элите тори, как глава аппарата кабинета Дэмиан Грин и министр внутренних дел Эмбер Радд. Весьма примечательна и метаморфоза, произошедшая с одним из наиболее убежденных и непримиримых евроскептиков в рядах тори Майклом Гоувом, который после проигранной битвы за лидерство в партии все же получил министерский портфель. В июне 2017 г. он неожиданно для многих заявил, что правительство "должно искать максимально возможный консенсус по Брекзиту". Несмотря на это, на первой же встрече официальных представителей Великобритании и ЕС 19 июня 2017 г. Дэвис сказал, что его страна будет осуществлять жесткий вариант Брекзита, предусматривающий выход из единого рынка и "возврат контроля над законодательством и границами". Однако британский министр вынужден был согласиться как с предложенным Брюсселем форматом переговоров (две последовательные стадии), так и с основными вопросами. Фактически инициатива оказалась в руках опытного французского дипломата Мишеля Барнье, который непреклонно следовал выработанной лидерами ЕС стратегии, выдвигая четко сформулированные и конкретные предложения. Битва за промежуточный финиш На первом этапе, в ходе которого предстояло договориться об условиях выхода Великобритании из ЕС, с июня по ноябрь 2017 г. состоялось пять раундов переговоров. Однако, по мнению Брюсселя, "значительного прогресса" на них не достигнуто, поскольку британская сторона предлагала размытые, абсолютно декларативные формулировки и упорно не желала давать четкие обязательства и гарантии. Данное обстоятельство не позволяло перейти к следующей стадии, предусматривающей выработку новых принципов взаимоотношений. Явная пробуксовка переговорного процесса существенно осложняла и без того не очень прочное положение правительства Мэй, а также ставила под сомнение правильность избранной стратегии. Министр финансов Хэммонд в октябре 2017 г. даже допустил возможность выхода из Евросоюза без заключенного соглашения. Такой сценарий вызвал негодование лидера Лейбористской партии. "Тори, бесспорно, проваливают переговоры. Они разделены и ведут переговоры друг с другом, вместо того чтобы вести их с Евросоюзом. С каждым днем они приближают нас к тому, что выход из ЕС состоится без соглашения", – констатировал Корбин. Дважды, в октябре и в ноябре, консервативные депутаты-заднескамеечники выдвигали предложение об отставке Мэй, причем во втором случае им не хватило всего восьми голосов для формального запуска процедуры перевыборов лидера партии. Премьер-министр в этой ситуации демонстрировала уверенность в своих силах и заявляла, что не покинет капитанский мостик, следуя логике своей предшественницы Тэтчер, которая в свое время сказала: "Я останусь до тех пор, пока не устану. А пока Британия во мне нуждается, я никогда не устану". Наконец, надо было учитывать и то обстоятельство, что в Палате общин уже обсуждался Законопроект о Брекзите, в котором устанавливалась точная дата выхода Великобритании из Евросоюза – 29 марта 2019 г., что делало невозможным продление ведущихся переговоров. Первым свидетельством того, что правительственная стратегия может быть изменена, стала программная речь Мэй во Флоренции, в которой она предложила ввести двухлетний переходный период после официального выхода Соединенного Королевства из ЕС, в течение которого оно будет соблюдать прежние правила и постепенно внедрять новые принципы взаимоотношений. Кроме этого, в декабре 2017 г. Великобритания пошла на уступки по всем вопросам, обсуждавшимся в рамках первой стадии переговоров. Наиболее показательным в этом плане стал итог дискуссии о финансовых обязательствах. Первоначально представители ЕС назвали сумму в 60 млрд евро, затем под давлением Франции и Германии она увеличилась до 100 миллиардов. В Лондоне цифры посчитали завышенными и даже высказывалась точка зрения о том, что следует вовсе отказаться от каких-либо выплат. Однако в сентябре 2017 г. Мэй заявила, что ее страна полностью выполнит все подобные обязательства перед Евросоюзом, правда, не назвав конкретную сумму. По сути, европейские переговорщики, сыграв на повышение, смогли добиться желаемого результата. Ключевым моментом, подводящим итог первой стадии переговоров, стала встреча Мэй с главой Европейской комиссии Жан-Клодом Юнкером в начале декабря 2017 года. Премьер-министр предприняла отчаянную попытку настоять на своем видении соглашения, но столкнулась с не менее твердой позицией оппонента, который заявил: "Тереза Мэй энергично и настойчиво защищала английские интересы, я делал то же в отношении общеевропейских". В итоге после семи месяцев переговорного марафона Великобритания вынуждена была уступить по всем трем приоритетным вопросам для того, чтобы получить возможность перейти ко второму этапу и выработке соглашений о новых принципах взаимоотношений с ЕС в сфере торговли, безопасности, обороны и внешней политики. Курс на Брино? Проиграв первую битву, Мэй начала задумываться о смене стратегии. Первым свидетельством этого стали начавшиеся в январе 2018 г. перестановки в правительстве, когда премьер-министр планомерно меняла сторонников жесткой линии в переговорах с ЕС на преданных ей соратников и представителей "нового поколения талантов". В итоге более 70% министров и их заместителей впервые заняли должности в структурах исполнительной власти. Во-вторых, глава кабинета вынуждена была учитывать и растущее сопротивление курсу на радикальный разрыв с Брюсселем в парламенте. Во время обсуждения Билля о выходе из Европейского союза правительству пришлось согласиться на внесение в документ нескольких существенных изменений, включая такое важное, как обещание предоставить парламенту право принятия окончательного решения по Соглашению о выходе Великобритании из ЕС. Но даже несмотря на это, в Палате лордов кабинет потерпел 14 поражений при голосованиях по поправкам, предложенным пэрами. Примечательно, что суть большинства этих поправок была во многом созвучна требованиям переговорщиков со стороны Евросоюза – гарантии прав граждан ЕС, решение проблемы границы с Ирландской республикой. В-третьих, скепсис в отношении жесткого Брекзита нарастал и в британском обществе. Многочисленные опросы зимой-весной 2018 г. показывали неуклонный рост числа граждан, сомневающихся в способности правительства отстоять национальные интересы в переговорах с Брюсселем. Сокращался и рейтинг доверия премьер-министру. Все попытки властей переключить внимание британцев на другие темы – свадьба принца Гарри, дело Скрипалей и т.д. – не дали желаемого результата. В итоге 6 июля Мэй решилась на смену курса. Она выступила за сохранение зоны свободной торговли с ЕС, согласилась следовать общеевропейским стандартам и мерам регулирования в сфере торговли товарами и сельхозпродукцией и с возможностью беспрепятственных поездок на работу и учебу для граждан ЕС и Соединенного Королевства. Однако такой поворот привел к острому внутриполитическому кризису. Новая стратегия была воспринята в штыки сторонниками жесткого Брекзита, а два ключевых члена кабинета – Джонсон и Дэвис – демонстративно подали в отставку. Премьер-министра обвинили в игнорировании воли народа, высказанной на референдуме, и стремлении превратить Великобританию в "колонию ЕС". В политический лексикон вошел новый неологизм – "Брино" (Brino – сокращение от Brexit in name only – Брекзит только по названию). Над Мэй нависла вполне реальная угроза смещения с поста лидера партии. Продолжает расти число британцев, отрицательно оценивающих политику правительства по подготовке выхода из ЕС. Согласно опросу, проведенному 30 июля 2018 г. Sky News, таковых уже 78%, а недовольных работой премьер-министра – 74%. Налицо и факт глубокого раскола в политической элите по вопросу о Брекзите. Причем он очевиден как на межпартийном, так и на внутрипартийном уровнях. Кроме того, можно говорить и о противостоянии относительно выхода из ЕС между разными ветвями власти, а также между Лондоном и Эдинбургом. Все настойчивее требования о проведении референдума по условиям сделки с Брюсселем. Политики, выпустившие в свое время из бутылки "джинна прямой демократии", теперь пытаются загнать его обратно, отказывая в проведении новых региональных и национальных плебисцитов. Но самым важным стало то, что отказ от прежней стратегии и заявление премьер-министра о том, что она лично возглавит британскую сторону в переговорном процессе, не привели к существенным прорывам. Лондон и Брюссель по-прежнему периодически говорят об отсутствии значимого прогресса в диалоге, вновь прибегают к политике взаимных обвинений и угроз, допускают возможность выхода Соединенного Королевства из ЕС без заключенной сделки. Между тем до 29 марта 2019 г. – даты, когда процесс выхода Великобритании должен официально завершиться, – остается все меньше времени. Туманные перспективы От формата взаимоотношений между Соединенным Королевством и Евросоюзом после развода зависит очень многое. Декларации нынешних британских политиков о том, что после Брекзита страна вновь обретет роль не только региональной, но и глобальной державы и сможет продвигать свои интересы, не оглядываясь на указания и директивы из Брюсселя, представляются малореальными. За почти 45 лет участия в общеевропейском интеграционном проекте британская экономика настолько масштабно и глубоко встроилась в единый внутренний рынок, что говорить о быстрой и безболезненной переориентации на других партнеров просто не приходится. Не случайно большая часть предпринимательского сообщества, включая Конфедерацию британской промышленности, были и остаются последовательными сторонниками "курса Брино". Стоит также учитывать, что длительное время Соединенное Королевство в торговых отношениях с другими странами руководствовалось соглашениями, заключенными европейскими чиновниками в рамках ЕС. Многие специалисты считают, что после выхода из Союза британцы вряд ли смогут быстро и эффективно наладить переговорный процесс о новых условиях торговли, а также указывают на очевидный дефицит квалифицированных кадров, способных выполнить эту задачу. Большинство экспертов также прогнозируют ослабление роли лондонского Сити в качестве одного из мировых финансовых центров. Утрата возможности использовать "паспорт" ЕС для оказания финансовых услуг, без сомнения, заставит часть банкиров переориентироваться на альтернативные площадки в Париже, Франкфурте, Милане, Люксембурге или Дублине. Серьезной проблемой остается вопрос о дальнейшем сотрудничестве в сфере безопасности и борьбы с терроризмом. Великобритания, которая, как известно, является одной из главных целей атак различного рода экстремистских организаций, рискует лишиться чрезвычайно важной поддержки партнеров из континентальной Европы. Какими катастрофическими последствиями это чревато, нетрудно догадаться. Между тем политика правительства Мэй по вопросу о выходе из ЕС остается примером неудачного стратегического мышления. В первоначальной стратегии жесткого Брекзита не были сформулированы ясные и понятные приоритетные вопросы, призванные нивелировать или минимизировать политические, административные и экономические последствия предстоящего расставания с Европой. Единственная четкая позиция заключается в том, что выход из общеевропейского проекта состоится в любом случае, но сбалансированного сочетания ключевых целей и задач с путями и средствами, при помощи которых их можно достичь, не было. Отсутствовала и взвешенная, адекватная оценка возможностей и вероятного поведения противостоящей стороны. В результате брюссельская бюрократия на первом этапе переговоров явно переиграла британскую. Последовавший затем переход к стратегии мягкого Брекзита не только не привел к прорывам в трудном диалоге, но и стал причиной острого внутриполитического кризиса, продемонстрировал, что правящий кабинет не имеет прочной опоры и поддержки внутри страны. В свое время барон Бивербрук, оценивая политику Дэвида Ллойд Джорджа, сказал: "Ему все равно куда ехать, при условии, что он сидит за рулем". Похоже, что и Тереза Мэй пока управляет автомобилем, который мчится по тоннелю с односторонним движением, постоянно меняя правила и, судя по всему, не имеет четкого понимания, что ее ожидает в конце пути. http://www.globalaffairs.ru/number/Arkticheskie-ambitcii-Podnebesnoi-19751 Арктические амбиции Поднебесной Fri, 14 Sep 2018 16:19:00 +0300 Двадцать шестого января 2018 г. в КНР опубликован документ, определивший китайское видение арктического региона и места Поднебесной в нем – первое издание Белой книги "Арктическая политика Китая". Это действительно знаковое событие, так как ранее анализировать приоритеты Пекина в регионе можно было лишь на основе выступлений и комментариев представителей китайской политической элиты, отличавшихся сдержанностью формулировок, или же экспертов, с чьей стороны, наоборот, было слишком много необоснованных претензий, зачастую плохо коррелирующих с действующими нормами международного морского права. Теперь же, во всяком случае на концептуальном уровне, проблема решена: новый документ имеет всеохватывающий характер, затрагивая практически все сферы, в той или иной степени связанные с арктической проблематикой, а его пафос заключен в максимально полном позиционировании Китая в Арктике. На первый взгляд, китайская Белая книга – документ предельно сдержанный, уж никак не направленный на то, чтобы вызвать возмущение или какие-либо опасения со стороны других, прежде всего региональных, стран. Не случайно особый акцент сделан на уважении прав всех арктических государств, а также норм международного права. Однако это лишь первое впечатление, дьявол кроется в деталях, а точнее – в конкретных формулировках, свидетельствующих о весьма амбициозных целях Пекина в Арктике. При этом в ряде случаев эти амбиции противоречат национальным интересам государств, побережья которых омываются водами Северного Ледовитого океана. Так, Китай заявляет, что развитие ситуации в Арктике выходит за пределы региона и интересов исключительно арктических стран и имеет жизненно важное значение не только для внерегиональных игроков, но и для всего международного сообщества. Ни много ни мало декларируется, что от ситуации здесь зависит "выживание, развитие и общее будущее всего человечества". Действительно, тезис об Арктике как о всеобщем достоянии чрезвычайно популярен среди неарктических стран, хотя и имеет абсолютно внеправовой, скорее умозрительный характер. Он дает им возможность обосновывать свои растущие интересы в регионе, связанные с освоением и эксплуатацией его пространств и ресурсов. Особый аргумент – утверждение о климатообразующей роли Арктики, а именно о том, что изменения, происходящие здесь, могут затронуть значительное число государств. В частности, таяние арктических льдов приведет к повышению уровня Мирового океана, что чревато не только затоплением ряда островных государств, но и способно воздействовать на состояние береговой линии прибрежных стран. Китай, кстати, именно в таком духе обосновывает свою роль в процессе борьбы с глобальным потеплением и необходимость участия в выработке решений, касающихся Арктики в целом. Признавая за внерегиональными странами законность и обоснованность интереса к региону, отечественная правовая доктрина, позиция которой находит поддержку и у ряда зарубежных экспертов, исходит из того, что Северный Ледовитый океан – уникальный район Мирового океана, который принципиальным образом отличается от Атлантического, Индийского или Тихого. Среди этих отличий: фактическая окруженность побережьями исключительно пяти арктических государств; малая площадь; мелководность; значительная протяженность шельфовой зоны; особые климатические условия, включая наличие ледовой обстановки; наконец, экологическая уязвимость. Например, негативные последствия любой чрезвычайной ситуации (авария нефтеналивного танкера; взрыв на нефтегазодобывающей платформе) затронут прежде всего арктические государства, и уже потом, вследствие циркуляции вод Мирового океана, внерегиональные страны.  В этой связи, принимая во внимание особую географическую изолированность Северного Ледовитого океана, а также тот факт, что за исключением анклава открытого моря в центральной его части, скованного льдами значительную часть года, большее пространство его акватории – это зоны суверенитета и юрисдикции арктических государств, вполне обоснована необходимость приоритетного учета их интересов. Вполне логично отождествление этого самого маленького по площади из океанов с Балтийским или Средиземным морем. Это означает его правовую классификацию в качестве полузамкнутого морского региона, где прибрежные страны в рамках ст. 122–123 Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. наделены дополнительными полномочиями в управлении живыми ресурсами, защите морской среды, проведении научных исследований. С нашей точки зрения, "Арктическое Средиземноморье" было бы наиболее удачной концепцией, предельно точно характеризующей возможный режим управления Арктикой с приоритетным учетом интересов арктических государств. Китай без лишней скромности позиционирует себя в Арктике как активного подрядчика и спонсора, который не жалеет усилий для развития региона. Интересы Пекина не ограничены судоходством и разработкой минеральных ресурсов дна и недр, они связаны и с выловом водных биологических ресурсов, защитой морской среды и ее биоразнообразия, проведением научных исследований. Пожалуй, единственное, что опущено в Белой книге, – это военно-стратегическое значение, которое Китай отводит арктическому региону. Бесспорно, сделано это вполне осознанно. КНР рассматривает себя как государство, готовое отвечать за выработку и усовершенствование правил поведения в Арктике, более того – системы управления Арктическим регионом в целом. Цель такой системы предельно универсалистская – создать условия для защиты, развития и управления Арктикой в интересах всего человечества. Для этого Пекин готов сотрудничать не только с арктическими государствами, но и со всеми другими странами и участниками мирового сообщества, включая международные государственные и негосударственные институты и организации. Фактически это амбициозная попытка возглавить процесс активизации внерегиональных игроков, закамуфлированное желание играть среди них одну из лидирующих ролей в формировании повестки дня. Однако режим управления в Арктике, усовершенствовать который намеревается Пекин, уже давно существует. Он основан прежде всего на положениях общего международного права, а также договорных нормах, в частности кодифицированных в рамках ключевого международного соглашения в этой области – Конвенции ООН по морскому праву 1982 года.  Последняя играет для Арктики, как и для всего Мирового океана, роль не только своеобразной Конституции морей, но и так называемого "правового зонтика", под которым формируются более конкретно-фрагментированные правовые режимы, зачастую регионального значения. На следующем уровне – национальное законодательство прибрежных, в данном случае – арктических, государств. Китай признает два из вышеуказанных уровней регулирования – широкий международный и более узкий региональный. Проблема лишь в том, что он де-факто сводит подробно разработанный региональный уровень до единственного соглашения – Парижского договора 1920 г. о Шпицбергене, участником которого является с 1925 года. А ведь применительно к Арктике существует целый ряд договоренностей (соглашение по белому медведю; по сохранению морских котиков северной части Тихого океана и др.), которые полноценно работают уже не одно десятилетие. Параллельно с этим в рамках Арктического совета идет процесс улучшения регионального регулирования за счет новых договоренностей (Соглашения по поиску и спасению, по ликвидации нефтеразливов, по научному сотрудничеству). Ссылка на Договор по Шпицбергену чрезвычайно важна для Китая, так как позволяет ему позиционировать себя как государство, которое с 1925 г. – то есть уже более 90 лет – вовлечено в арктическую проблематику. Кроме того, Шпицберген с начала 2000-х гг. стал для китайцев своеобразным научным плацдармом, и Пекин не готов снижать здесь свое присутствие. Правда, ссылка на такую богатую собственную предысторию в Арктике выглядит немного нелепой. В отличие от СССР и России, имеющих не только многолетнюю историю присутствия на архипелаге, но и определенные правовые основания для этого (русские поморы открыли и активно осваивали пространства и воды архипелага), интерес Пекина к Шпицбергену возник лишь в начале 1990-х годов. Кроме того, позиция КНР в отношении правового статуса архипелага и масштабов проецирования суверенитета Норвегии над ним до сих пор четко не сформулирована. Хотя в Белой книге повторены выдержки из Парижского договора 1920 г. о равных правах его участников на различные виды деятельности на архипелаге и водах вокруг него, Китай вряд ли готов идти на обострение разногласий с Осло по этому вопросу. Напомним, что норвежские власти ставят нормы и положения Конвенции 1982 г. выше норм и положений Договора о Шпицбергене, пытаясь тем самым узаконить формирование полного объема морских зон вокруг архипелага (территориальное море, исключительная экономическая зона, режим континентального шельфа) и ограничить присутствие и осуществление морехозяйственной деятельности других государств – участников договора. Россия и некоторые другие страны (Исландия, Испания) выступают основными противниками, резонно полагая, что норвежский суверенитет хоть и распространяется на Шпицберген, но ограничен определенными изъятиями в рамках Парижского договора. Для Китая же ссылка на безапелляционность применения положений Конвенции 1982 г. к Арктике, абсолютизация ее значения – основа правопритязаний на освоение и эксплуатацию пространств и ресурсов региона. Стратегия Пекина предельно проста: он будет выступать против любых ограничений прав стран – участниц Договора о Шпицбергене, но никогда не заявит о приоритете последнего над Конвенцией 1982 года. Возвращаясь к уровням регулирования в Арктике, Пекин в Белой книге упускает из виду (вероятно, абсолютно осознанно), что помимо международного и регионального существует еще и страновой уровень, базирующийся на национальном законодательстве прежде всего СССР/России и Канады, как государств с наиболее протяженной береговой линией в Арктике. Это законодательство разработано задолго до вступления в силу Конвенции 1982 г. (произошло в 1994 г.) и остается действующим вплоть до сегодняшнего дня. Так, например, именно национальные нормы регулирования являются основой правовых позиций России и Канады в отношении контроля судоходства по Северному морскому пути (СМП) и Северо-Западному проходу (СЗП). Позиция Китая в отношении СМП и СЗП, сформулированная в Белой книге, несколько противоречива. С одной стороны, заявляется, что КНР "уважает законодательные, правоприменительные и судебные полномочия арктических стран в водах, находящихся под их юрисдикцией". То есть можно подумать, что Пекин признает национальный уровень регулирования. Однако уже в следующем пассаже утверждается, что "управление арктическими судоходными маршрутами должно осуществляться в соответствии с договорами, включая Конвенцию 1982 г. и общее международное право, и что свобода судоходства, которой пользуются все страны… и их права на использование арктических морских путей, должны быть обеспечены". Как известно, позиция России, в основном идентичная позиции Канады в отношении СЗП, строится на том, что СМП – это национальная транспортная артерия, находящаяся под нашим полным государственным контролем и регулированием. Она никогда не являлась международным судоходным маршрутом, а ее освоение и эксплуатация (включая строительство береговой инфраструктуры, проведение навигационно-гидрографических работ и т.д.) осуществлялись за счет существенных финансовых вливаний СССР/России. В этой связи наша страна настаивает на своем приоритетном праве вводить разрешительный порядок прохода через все акватории СМП (это не только внутренние воды и территориальное море, но и исключительная экономическая зона (ИЭЗ)) как гражданских судов, так и военных кораблей, а также предоставлять обязательную ледокольную и лоцманскую проводку. Дополнительной правовой основой для таких действий служит ст. 234 "Покрытые льдом районы" Конвенции 1982 г., которая дает прибрежным странам право в районах, большую часть года покрытых льдами, в пределах своей 200-мильной ИЭЗ вводить дополнительные меры регулирования судоходства для защиты морской среды от загрязнения с судов. Основным противником этой правовой позиции являются США. Они не признают приоритетные права России и Канады по регулированию судоходства в арктических водах и считают, что право мирного прохода должно быть применимо в пределах территориального моря, конвенционное право свободы судоходства должно быть гарантировано в пределах 200-мильной ИЭЗ, а арктические проливы (как российской Арктики, так и канадского арктического архипелага) – это международные проливы с правом транзитного прохода, которое одинаково применимо как в отношении гражданских судов, так и военных кораблей, и не может быть никогда и никем приостановлено. С их точки зрения, введение разрешительного порядка прохода иностранных судов и в особенности военных кораблей, а также обязательное использование исключительно российской ледокольной и лоцманской проводок (а это платные услуги!) – признак расширительного толкования ст. 234 Конвенции 1982 г. со стороны Российской Федерации. Нет сомнений, что для КНР, заинтересованной в вывозе российских минеральных и энергетических ресурсов по СМП на свой внутренний рынок, а также во включении СМП в проект "Полярного Шелкового пути" для расширения возможностей экспорта китайских товаров, свобода судоходства дает гораздо большие преимущества, нежели весьма жестко регламентированный уровень регулирования, на котором настаивает Россия. Однако было бы наивно ожидать, что позиции Москвы по этому ключевому вопросу изменятся в ущерб национальным интересам. А для КНР, как представляется, крайне опасно связывать свою позицию по этой проблеме с позицией Соединенных Штатов, учитывая прямые нарушения Пекином конвенционных прав в области судоходства в прилежащих к ее берегам акваториях.  К сожалению, излишняя претенциозность, необоснованные амбиции, непоследовательность, а также ряд правовых ошибок и географических нелепостей – отличительные черты китайского документа. Хотя в различных его разделах справедливо указывается, что прибрежные арктические страны обладают в регионе суверенитетом, суверенными правами и юрисдикцией, которые должны уважаться другими государствами, в одном из абзацев допущена настораживающая неточность. В частности, заявлено, что "эти страны имеют в пределах своей юрисдикции внутренние воды, территориальные моря, прилегающие зоны, исключительные экономическое зоны и континентальные шельфы в Северном Ледовитом океане". На первый взгляд все корректно, но это не совсем так. Государство действительно наделено определенными видами юрисдикции в пределах внутренних вод и территориального моря (уголовной, например), но объем его прав гораздо шире: на эти акватории, воздушное пространство над ними, морское дно и его недра распространяется полный государственный суверенитет (!). В пределах же 200-мильной ИЭЗ и соответствующего ей континентального шельфа государство не обладает никаким суверенитетом, здесь его юрисдикция преимущественно ресурсная: оно имеет исключительные (т.е. те, которые не могут быть оспорены) права по разведке, разработке и освоению живых и неживых ресурсов. Соответственно, понятие юрисдикции намного уже понятия суверенитета, юрисдикция – это уменьшенный набор прав по сравнению с суверенитетом, она лишь является его составной частью. Такое упущение авторов документа, возможно, случайно и даже связано с трудностью корректного перевода с китайского на английский язык. Более того, оно может быть обусловлено тем, что в некоторых китайских документах, касающихся судоходства, фигурирует такое понятие, как "юрисдикционные воды", куда Пекин включает все акватории под его суверенитетом и юрисдикцией, но это понятие некорректное и внеправовое, никак не коррелирующее с нормами и положениями Конвенции 1982 года. Если же это осознанная неточность, направленная на принижение уровня прав арктических государств в прилежащих морских акваториях, в таком случае стоит задать неудобные вопросы нашим китайским партнерам. Вторая неточность, присутствующая в документе, касается констатации того факта, что за пределами зон национальной юрисдикции арктических государств в Северном Ледовитом океане расположен: а) район открытого моря и б) непосредственно Район (Area). С первой частью утверждения нельзя не согласиться – центральная часть Северного Ледовитого океана за пределами 200-мильной зоны от исходных линий, от которых отсчитывается ширина территориального моря, это действительно анклав открытого моря со всеми вытекающими свободами открытого моря (всего их – шесть). Вторая же часть утверждения о том, что здесь расположен Район, в данном случае имеется в виду Международный район морского дна (МРМД), – крайне спекулятивное заявление. Дело в том, что, пока эксперты Комиссии по границам континентального шельфа не вынесли рекомендаций ни по доработанной российской заявке по определению внешних границ континентального шельфа России в Арктике, ни по датской заявке, часть претензий которой пересекается в районе Северного полюса и хребта Ломоносова с российской, ни по потенциальной канадской заявке – ни де-факто, ни де-юре никакого Района здесь не сформировано. Да, потенциальная вероятность возникновения таких районов (по крайней мере одного-двух) чрезвычайно велика, иногда их исключительно в ознакомительных целях даже указывают на картах и схемах. Но процесс рассмотрения заявок может растянуться на 15 и даже 20 лет, срок сложно сегодня прогнозировать. Кроме того, Комиссия не принимает "решений", она дает лишь "рекомендации", с которыми государство может согласиться или не согласиться. Соответственно, не факт, что рекомендации Комиссии устроят перечисленные страны и они не решат проводить дополнительные исследования по обоснованию своих претензий на ту или иную часть подводной окраины материка.  Лишь после окончательного установления границ между так называемым "расширенным" континентальным шельфом арктических стран в Арктике и глубоководным районом Северного Ледовитого океана последний будет рассматриваться как Международный район морского дна, а его ресурсы получат статус Общего наследия человечества, их разработка в интересах всех государств, в том числе не имеющих выхода к морю, будет курироваться Международным органом по морскому дну (МОМД). Китай, безусловно, заинтересован в освоении минеральных ресурсов потенциального Района в Арктике, так как это сделает его одним из главных бенефициаров "открытия" этого морского региона для внерегиональных стран. Необходимый опыт и технологии Пекин уже накапливает под эгидой МОМД в других районах Мирового океана, ведя работы по разведке и оценке глубоководных полиметаллических конкреций и сульфидов, а также кобальтоносных марганцевых корок в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах. Однако провокационно и поспешно выдавать желаемое за действительное, в особенности если это сделано, как в случае с предшествующим сюжетом, преднамеренно. Наконец, не может не вызвать удивления тот факт, что Китай уже не первый раз, но теперь на официальном уровне, вводит в отношении себя понятие "околоарктическое государство" (Near-Arctic State), что безусловно является внеправовым термином, да и с географической точки зрения весьма спорно. В существующей иерархии принято выделять пять арктических государств, побережья которых непосредственно омываются водами Северного Ледовитого океана (Дания (Гренландия), Канада, Норвегия, Россия, США), а также три приарктические страны – Исландию, Финляндию и Швецию, которые являются полноправными членами Арктического совета вследствие того, что часть их территории находится за Полярным кругом. КНР объясняет термин "околоарктический" тем, что ее территория весьма близка к Полярному кругу. Однако северной точкой территории Китая является координата 53° северной широты, а береговой зоны – 40° северной широты, в то время как координаты Полярного круга – 66° северной широты. В подобной логике такие прибрежные страны, как Великобритания, Бельгия, Германия, Польша, Украина, Франция, чьи территории также проходят по 53-му градусу северной широты, могут считать себя "околоарктическими". Надо признать, что некоторые их них примерно так и делают. Франция в своей Дорожной карте 2016 г., посвященной Арктике, называет себя "полярной нацией" (polar nation). Однако такая характеристика обоснована не географией, а так называемыми "полярными традициями", а именно тем, что французские исследователи активно участвовали в изучении обоих полярных регионов и их имена давно вписаны в учебники по этой тематике. Кроме того, среди заморских территорий Франции – острова Сен-Пьер и Микелон, расположенные в Северной Атлантике к югу от о-ва Ньюфаундленд, принадлежащего уже арктической стране – Канаде. И хотя координаты северной точки французских островов – 47° северной широты, тем не менее Северный Ледовитый океан можно хотя бы условно считать продолжением Северной Атлантики, в отличие, например, от Желтого или же Восточно- и Южно-Китайского морей. В итоге позиция Китая относительно Арктики строится на том, что это некий "общий морской регион", где интересы всех государств, в том числе и внерегиональных, имеют законные основания на существование. Пекин при этом ставит перед собой основную задачу – сделать режим управления в Арктике еще более совершенным, разработать и внедрить некие новые международные правила поведения в Арктике, гарантирующие права всех заинтересованных стран. Очевидно, что такая позиция означает одно: Пекин всячески стремится размыть эксклюзивный характер сотрудничества и взаимодействия стран арктической пятерки (Дания, Канада, Норвегия, Россия, США), заменив его на более инклюзивный, то есть основанный на более широком привлечении внерегиональных государств и игроков. Фактически речь идет о максимальной интернационализации арктических пространств и ресурсов в угоду некоему абстрактному "международному сообществу". Такой подход, как представляется, не только не отвечает национальным интересам России, но и, без сомнений, вряд ли найдет поддержку других арктических государств. http://www.globalaffairs.ru/number/Tramp-i-ne-tolko-revolyutciya-bez-kontca-19750 Трамп и не только: революция без конца Fri, 14 Sep 2018 15:57:00 +0300 Июльский саммит президентов США и России и последовавшее за этим объявление о новых санкциях в очередной раз продемонстрировали, что международная линия Вашингтона во многом подчинена динамике и характеру ее внутренней трансформации. В краткосрочной перспективе – это проблема промежуточных, а затем и президентских выборов в 2020 году. В более широком плане на повестке стоит вопрос о том, в каком направлении будет развиваться "популистская революция" 2016 г. и к чему она приведет. Есть у революции начало В преддверии промежуточных выборов в Конгресс можно наблюдать новое обострение противостояния сторонников и противников действующего президента. Линия разделения во многом определяется готовностью принять и признать "популистскую революцию" 2016 года. "Революционность" для американской политической системы событий, произошедших почти два года назад, трудно оспорить – Республиканская партия, да и вся партийная система уже подвергаются фундаментальным метаморфозам, а страна адаптируется к новым внешним и внутренним условиям существования. Для многих итоги президентских выборов, впрочем, представляются скорее переворотом – беспринципным и нелогичным, попранием если не буквы, то духа американской демократии. Выборы и 2018-го, и в особенности 2020 г. являются для этой части населения полем боя, на котором можно и нужно побеждать. Победа означает сохранение "старого порядка". Его окончательное и безвозвратное разрушение – цена поражения. Тех, кто готов принять "революцию Трампа" (даже если вовсе не считают ее таковой), по-видимому, меньшинство, но их число растет. Во всяком случае эти люди организуются, превращаются в более или менее устойчивую социальную базу правящей администрации с повышающимся уровнем общественно-политического самосознания. На пятисотый день президентства Трамп остается вторым президентом-республиканцем в истории по уровню поддержки избирателей собственной партии – 87% респондентов-республиканцев одобряют его курс. По большей части это ядерный республиканский электорат – те, кто дважды выбирал Дж. Буша-младшего, потом дружно в нем разочаровывался, а затем уже не так дружно, но искренне ненавидел Обаму. За это время с учетом целого ряда факторов – внешнеполитических неудач Буша-второго, проблем партийного лидерства и прежде всего социально-экономических последствий кризиса 2007–2009 гг., приведших к обеднению и фактическому выпадению из среднего класса части "белого" электората – республиканское ядро начало распадаться. При администрации Обамы на крайне правом фланге угнездились популисты из "Чайной партии" – их представители в 2010 г. даже составили в Конгрессе собственную фракцию, чье голосование характеризовало ее скорее как "третью партию", нежели сегмент республиканцев. Часть традиционно консервативных республиканцев на волне экономического кризиса, наоборот, подалась "влево": так, в 2008 г. за Обаму проголосовали до 10% традиционного республиканского электората, воспринявшие его прогрессивные лозунги и призыв к переменам. В центре спектра окопался тесно сплетенный с крупным бизнесом, но стремительно утрачивающий связь с электоратом мейнстрим. Все они полагали себя истинными республиканцами, вернее предлагали себя, свою программу, образ мышления и модель поведения в качестве республиканца XXI века. Трамп, изначально выглядевший как наименее привлекательный в ряду таких альтернатив, более того – вносивший во время и после выборов раскол в стан "Великой старой партии", отторгаемый частью республиканского электората, сегодня словно заново собирает ядро. Республиканец XXI века оказался громким, краснолицым, грубоватым и не очень последовательным, словом, во всем непохожим на нормального респектабельного политика и тем привлекательным для уставшего от чинной партийной бюрократии электората. Это наглядно отражается в последних опросах, которые демонстрируют если не рост, то стабилизацию поддержки администрации. Трамп сумел сохранить свой электорат –  согласно статистике Фонда Гэллапа, его поддерживает более 80% республиканцев, в целом по стране рейтинг одобрения его политики в июне составил 45%, а в июле – 41% (в 2017 г. показатель редко достигал 40%). Это соизмеримо с рейтингом многих его предшественников на июль второго года правления – например, выше, чем у неудачливого Джимми Картера (40%) и на уровне республиканского кумира Рональда Рейгана (42%). Главный идеологический враг Трампа – Барак Обама – статистически опережал его по этому показателю лишь на несколько пунктов (46%). Такое повышение показателей можно рассматривать как своего рода институционализацию Трампа, его превращение в более или менее "нормального" политика и лидера Республиканской партии. Однако на самом деле скорее стоит говорить о процессе ползучей "трампификации" Республиканской партии, смены ее идеологической и электоральной базы. Стартом этого процесса стало поражение на праймериз всех ключевых кандидатов, представлявших центристский или правоцентристский мейнстрим партии: Джеба Буша, Теда Круза, Марко Рубио и др. Стабилизация поддержки Трампа традиционным республиканским электоратом опровергает версию о том, что это была случайность, и позволяет говорить, что в обозримом будущем аналогичные поражения могут преследовать мейнстримных кандидатов-республиканцев на выборах более низкого уровня: в Конгресс, на пост губернатора, в легислатуры штатов. Этот процесс гораздо сложнее и объемнее, и, вероятно, переживет (политически) самого Трампа. Перспективы переизбрания действующего  главы государства  по-прежнему выглядят сомнительными – он все равно остается одним из наиболее слабых президентов в истории с весьма ограниченным политическим капиталом. Согласно тому же Фонду Гэллапа, антирейтинг продолжает бить рекорды – Трамп является единственным президентом, доля одобрения деятельности которого никогда не превышала долю неодобрения. В середине июня 2018 г., когда рейтинг достиг максимума с момента инаугурации, уровень неодобрения все равно составлял 50%. В этот момент кривые одобрения и неодобрения действующей администрации приблизились друг к другу максимально. Далее они вновь разошлись – мониторинг уже следующей недели показал 55% неодобрения и 41% поддержки. В этом основная слабость Трампа по сравнению с другими президентами. Его предшественники даже при относительно невысоких рейтингах всегда имели значительный люфт из тех, кто сохранял нейтралитет. Та же логика действовала и в отношении Конгресса, где отсутствие враждебности облегчало вербовку голосов в лагере оппонентов: коалиция "нового курса" Рузвельта и двухпартийная поддержка эмансипации 1960-х гг. – яркие тому примеры. Действующая администрация по-прежнему представляет собой осажденную крепость, пусть и с солидным гарнизоном, все чаще совершающим смелые вылазки. Поляризация общества объективно тормозит обещанные преобразования, а Трампу не дает стать президентом реформ, на что он претендует. Пока единственным крупным внутренним преобразованием, которое администрации удалось провести, остается налоговая реформа. И хотя  ее масштабы и влияние трудно переоценить, сама по себе она не способна "вернуть Америке величие", то есть реализовать задуманную программу. Другие реформы, о которых заявлял Трамп: отмена "Медикэр", программа развития инфраструктуры, миграционная как часть президентского курса – пока провалились, будучи выхолощенными или отложенными. Вместе с тем вряд ли кто-то возьмется точно спрогнозировать исходы выборов 2018 и 2020 года. Опыт последних лет показывает, что данные опросов дают представление об уровне поддержки того или иного политика не более, чем тень от предмета – о самом предмете. В этих условиях лагерь Трампа будет подпитываться надеждой на чудо, усиливаемой каждым новым тактическим успехом, а лагерь противников, напротив, – испытывать дефицит уверенности в собственных силах. Так, еще год назад сокрушительная победа демократов на промежуточных выборах казалась почти неизбежной – опросы указывали на провал поддержки республиканской партии даже среди ядерного электората. Однако за несколько месяцев до промежуточных выборов комментаторы скорее предпочитали осторожно надеяться на минимальный перевес, а некоторые всерьез рассматривали возможность победы "слонов". Это, вероятно, одно из следствий "трампификации" республиканцев, мимикрия под стиль, риторику и платформу президента оказалась действенной стратегией для привлечения голосов. Даже уверенная победа демократов на промежуточных выборах может не столько обескровить лагерь трампистов, сколько еще сильнее цементировать распределение сторонников и усилить их мобилизацию. Между тем за дебатами о потенциале политического выживания Трампа ушел в тень простой факт, что по большому счету для американской политической системы его победа или поражение на следующих выборах уже не имеет большого значения. Революция свершилась, а запущенный выборами 2016 г. процесс трансформации партийной системы едва ли будет остановлен с уходом из активной политики виновника торжества. Более того, процессы во многом предопределены самой логикой и историей политической системы США, в которой циклический подъем популистских волн играет особенную и чрезвычайно важную роль. Популизм как норма Слово "революция" в американском общественном дискурсе имеет не менее, а может, даже более сакральное значение, чем в России. На истории американской революции зиждется все здание государственного и общественного устройства. Деяния отцов-основателей легли в основу исторического мифа о рождении американской демократии – для многих американцев гораздо более реального, чем полеты на Луну. Наделить этим статусом действия современных политиков, тем более в нынешних условиях – значит осквернить прошлое и придать легитимность, если не сакральность, как ни крути, довольно неприглядному настоящему. Тем не менее мирные политические революции – события, переворачивавшие американскую политическую жизнь с ног на голову – в истории случались не раз, а популизм является не девиацией, а нормой. В среднем жизненный цикл партийной системы составлял 20–30 лет, после чего всякий раз происходила перестройка партийно-политического ландшафта. Эти периодические встряски, обязательным спутником которых являлся подъем популистов, возникали вследствие неспособности старых партий и их бюрократии угнаться за изменениями в стране и мире и ответить на новые вызовы, волнующие избирателей, будь то социальное расслоение, наплыв мигрантов или процветающее в республиканской стране рабовладение. Эти тектонические сломы всякий раз придавали динамику развитию, не позволяя элитам замкнуться в себе, "сварить" страну "в собственном соку". Политическая система выходила из ловушки стагнации, адаптируясь к меняющимся внутренним и внешним условиям. В поиске объяснений "революции" Трампа многие интеллектуалы, например Уолтер Рассел Мид и Генри Уильям Брэндс, обратились к наиболее близкому историческому аналогу – "джексонианской" революции 1820-х годов. Тогда, как и сейчас, обозначился кризис демократических механизмов: сращивание партий и ослабление политической конкуренции привело к ослаблению связи между политическим классом и избирателем, в результате последний начал терять возможность эффективной защиты своих интересов. Это заставило массы и наименее удовлетворенные элитные группы поддержать несистемного кандидата-популиста, чтобы вернуть американской демократии ее изначально эгалитарный характер. Генерал Эндрю Джексон – герой англо-американской войны 1812–1814 гг., не имевший никакого политического опыта – стал выразителем этого народного недовольства, впервые проявившегося на выборах 1824 года. У Джексона была "своя Хиллари" – его оппонентом выступил один из главных символов клановости и элитарности того времени, сын второго президента, бывший госсекретарь Джон Куинси Адамс. По итогам выборов Джексон набрал большее количество голосов избирателей и выборщиков и должен был победить. Однако тогда элита пошла на обман – Адамс сумел заручиться поддержкой выборщиков другого кандидата, спикера палаты представителей Генри Клея, назначенного за это на должность госсекретаря. Победа Адамса, да еще в результате кулуарной сделки, привела к кризису доверия не только к правящему политическому классу, но к политической системе в целом.  Следствием этих событий стал социальный взрыв. На следующих выборах вокруг Джексона объединилась "соль Америки" – жители аграрных южных и средних штатов, и с опорой на них ему удалось опрокинуть правящую элиту и провести радикальные по тем временам реформы. Бунт американской глубинки привел к "перезагрузке" американской системы – на месте старых партий эпохи отцов-основателей появились новые политические группы сторонников и противников Джексона (будущие демократы и республиканцы), обеспечившие своей борьбой политическую конкуренцию. Система вышла из ловушки стагнации, адаптировавшись к меняющимся внутренним и внешним условиям. Эти события в современной американской историографии обозначаются как "Джексонианский бунт" (revolt), хотя всего полстолетия назад в американской историографии расхожим мнением было то, что события 1820-х гг. являются прямым продолжением американской революции. Многие американские историки, особенно первой половины XX века (например, Чарльз Бёрд) считали принятие Конституции началом консервации системы и утраты только складывающейся политической системой эгалитарных черт. Хотя современные исследователи в меньшей степени склонны обвинять американские элиты в стяжательстве и антидемократизме, двойственность итогов революции и откат системы к более консервативному и аристократическому варианту в целом признается и ими. В связи с этим новая революционная волна казалась многим сторонникам Джексона необходимой, чтобы вернуть ей изначальный эгалитарный характер. Под лозунгами возврата к истокам Джексон совершил новую или, вернее, продолжил старую революцию, одновременно адаптировав партийную систему к вызовам времени: спорные решения и идеи, бившие по самым основам политического мейнстрима – ликвидация Национального банка, политика в отношении индейцев и миграционная политика – обозначили путь, по которому страна двигалась в следующие десятилетия. Впоследствии система неоднократно выводилась из стагнации ростом новых популистских волн. Таким образом, давшая начало государственности американская революция не заканчивается – она воспроизводится без конца, корректируя дисбалансы политический системы. Правда, характер этих революций изменился. В ходе практически всех последующих смен партийных систем политическим элитам и институтам удавалось избегать опрокидывания "уличным популизмом" – всякий раз при его появлении внутри самих мейнстримных партий, на правом или левом их крыле, возникал "системный популизм", корректирующий систему изнутри. Если не считать Гражданскую войну – единственный случай, когда назревшие противоречия не удалось разрешить мирно – последние полтора столетия эти циклы проходили достаточно безболезненно. Усвоившие урок "джексонианской революции" элиты всякий раз оказывались чрезвычайно чутки к появлению популизма. Так, в конце XIX века новая популистская волна, возглавляемая демократом Уильямом Брайаном, заставила мейнстримные элиты учесть часть запросов "средней Америки", главным из которых были претензии на более справедливое распределение результатов бурного экономического роста последней трети столетия. Ответом стали реформы республиканца Теодора Рузвельта, возглавившего т.н. прогрессивное крыло "Великой старой партии". Следует отметить, что по своему психологическому архетипу, манере выступлений, тактике политической борьбы и некоторым особенностям риторики Трамп во многом похож или, возможно, пытается копировать Тедди Рузвельта. Другой Рузвельт – знаменитый Франклин Делано – в 1930-е гг. стал лидером перестройки партийной системы в рамках политики "нового курса". Структурные проблемы в экономике и в обществе были тогда гораздо глубже, что определило и остроту внутриполитической борьбы, и продолжительность периода трансформации, занявшего практически целое десятилетие. Однако дальновидность Франклина Рузвельта и объединившейся вокруг него части элиты позволила разрешить эти проблемы без катастрофических потрясений, адаптировав американскую систему к вызовам XX века. Некоторые указывали на то, что события 1930-х гг. стали последним серьезным преобразованием партийной системы США, после чего она стабилизировалась и, опираясь на сильные институты, далее развивалась без серьезных катаклизмов. Однако большая часть современных исследователей эту точку зрения не разделяют. Хотя политические перегруппировки 1960-х и 1980-х гг. едва ли сравнимы по масштабу с великим сломом эпохи Франклина Рузвельта, они столь же значимы с точки зрения эволюции американской политической системы. Укрепление политических институтов во второй половине XX века сделало смены партийных систем менее заметными и в какой-то мере создало миф о стабильности американской политической системы, которому в 2016 г. был нанесен серьезный удар. Последние два цикла партийной трансформации, на которые обычно указывают исследователи, осуществлены при более благоприятных обстоятельствах и прошли относительно гладко. Нарастающее давление "слева" (движение за гражданские права) и "справа" (консервативная реакция на него) в 1950-е гг. разрешилось реформами администраций Кеннеди–Джонсона. Правая популистская волна, которую возглавил на выборах 1964 г. консервативный республиканский кандидат Барри Голдуотер, потерпела поражение – демократической администрации удалось перетянуть на свою сторону значительную часть его электората, а сам возмутитель спокойствия после поражения по сути подвергся общественному остракизму, даже со стороны однопартийцев. В 1980 г. консерваторы уже гораздо более умеренного толка взяли реванш: приход к власти Рональда Рейгана ознаменовал победу неолибералов в экономической политике и неоконсерваторов – во внешней. Нынешняя политическая сумятица, по-видимому, является отражением очередного слома старой и формирования новой партийной системы, что создает большие ожидания относительно изменения американской внешней политики. Вопреки нарастающему пессимизму, эти ожидания могут сбыться, но в существенно иной форме. По ряду причин, в отличие от последних циклов, в этот раз "перезагрузка", по-видимому, будет протекать с серьезными осложнениями и действительно больше напоминает "джексонианскую революцию", нежели эволюционные преобразования XX столетия. Всерьез и надолго Что пошло не так и почему назревшая трансформация партийной системы проходит в таких экстраординарно тяжелых условиях? По всем параметрам ныне существующая партийная система находится на финальной стадии существования. Она довольно "старая" – если считать окончанием предыдущего цикла правление Рональда Рейгана, ей уже больше 35 лет. Налицо и признаки разложения – границы между партиями в ряде случаев практически стерты, доверие американцев к федеральному правительству, и без того зачастую невысокое, согласно всем опросам достигло рекордно низких отметок. Идеологическая база нынешнего американского мейнстрима изживает себя, отторгается и массовым избирателем, и частью наиболее прогрессивно (или деструктивно) настроенных элит. Избрание в 2008 г. Барака Обамы воспринималось многими как ответ на назревшую необходимость перемен. Первый в истории Соединенных Штатов чернокожий президент активно играл в умеренного популиста и подчеркивал реформаторский характер своего правления, сравнивая себя с Франклином Рузвельтом и Авраамом Линкольном. Однако его приход к власти в 2009 г. оказался в какой-то мере фальстартом. Половинчатость проводимых его администрацией реформ (в том числе и во внешней политике, которая, сменив вывеску и инструменты, руководствовалась прежними императивами), привела к тому, что внутренний кризис американского общества лишь усугубился. Страна начала расползаться "влево" (движение "Оккупай Уолл-стрит") и "вправо" (движение "чайников"), привлекательность же предлагаемой истеблишментом повестки последовательно снижалась. К концу правления Обамы разговоры о кризисе доверия к федеральным институтам власти стали общим местом, а некоторые наиболее прозорливые наблюдатели, такие как Дэвид Игнейшас и Филипп Уоллак, еще в 2015–2016 гг. указывали на грядущий коллапс центристского мейнстрима и связанный с этим политический кризис. Избрание Хилари Клинтон едва ли позволило бы избежать кризиса – страна по-прежнему оставалась бы расколотой, а правительство – слабым. Администрации Клинтон в той же мере, что и администрации Трампа, пришлось бы иметь дело с враждебным Конгрессом и негативно настроенными медиа при постоянно снижающихся рейтингах. Основным отличием такой альтернативы стало бы, вероятно, то, что Джеймс Коми давал бы показания не по делу "русских хакеров", а о секретной дипломатической переписке Клинтон. Но главное – это еще более радикализировало бы антимейнстримные настроения и, по сути, привело бы к воспроизведению ситуации 1824–1828 годов. На это указывают почти одинаковые с Трампом антирейтинги Клинтон в период президентской кампании, которые с большой долей вероятности она забрала бы с собой в Белый дом. Однако с некоторой степенью вероятности при таком сценарии перестройка системы могла завершиться одним рывком.  Нынешний "джексонианский бунт" принял вялотекущую и растянутую во времени форму. Победа антисистемного кандидата не являлась абсолютной и выглядит для многих как досадная случайность. В отличие от Джексона, Трамп не имел достаточного морального капитала, чтобы одномоментно опрокинуть истеблишмент, и в то же время он, по-видимому, не обладает и способностью к компромиссам с оппонентами, которая позволила Франклину Рузвельту в гораздо более тяжелых условиях выстроить коалицию "нового курса". Спустя два года после выборов лагерь трампистов испытывает такой же дефицит лидерства, что и традиционные партийные элиты. За исключением, собственно, самого президента у них пока нет фигур, способных вести избирателей на федеральном уровне – хотя появляются аналоги Трампа на уровне штатов. Не находя разрешения в Вашингтоне, эта ползучая революция выливается на периферию. Нынешние промежуточные выборы станут лишь первой пристрелкой для политиков и политтехнологов – как перестроить избирательные кампании и платформы, чтобы соответствовать общественным настроениям. В борьбе за сердца избирателей республиканские кандидаты все больше предпочитают мимикрировать под действующего президента, по крайней мере на уровне риторики. И это дает плоды. На проводимых в преддверии выборов праймериз поддерживающие Трампа кандидаты – как уже занимавшие посты, так и "новички" – демонстрировали большие шансы пройти через партийный фильтр в тех штатах, где Трамп одержал победу. В Висконсине Скотт Уокер, считающийся одним из наиболее последовательных сторонников Трампа, набрал 92% голосов, в то время как в Миннесоте критиковавший администрацию Трампа действующий губернатор-республиканец Тимоти Поуленти проиграл относительно малоизвестному, но горячо поддерживающему президента региональному политику Джефу Джонсону. Свое поражение Поуленти прямо объяснил несоответствием "образу Трампа". В проголосовавшем за Клинтон Вермонте борющийся за переизбрание губернатор-республиканец, наоборот, дистанцировался от действующего президента. Если этот тренд сохранится, в течение четырех-восьми лет значительная часть "старых" республиканцев в Конгрессе и легислатурах штатов уйдет. Ей на смену придет новое поколение, ориентированное на электорат Трампа, его идеологию и риторику. В долгосрочной перспективе такая Республиканская партия в целом будет, вероятно, более националистической, протекционистской, возможно, более жесткой в миграционной политике и менее терпимой в отношении меньшинств – именно этот набор установок в той или иной форме превалирует среди поддерживающих Трампа кандидатов. Впрочем, в таком случае республиканцы рискуют сами стать партией меньшинства – с более узкой, но более консолидированной электоральной базой. Демократическая партия в этих условиях получает возможности стать условной центристской партией большинства, собирая под своими знаменами всех, кто так или иначе не согласен с курсом действующего президента. По большому счету именно на эту тактику делают и будут в ближайшие два года делать ставку демократы. Однако такое развитие событий даст заведомо временный результат, так как превратит демократов в эдакий американский вариант нынешней ХДС/ХСС – движение с растворившейся идеологией, всеядное по отношению к политикам, функционерам и избирателям, и, по сути, партию "старого порядка". Такая политическая структура, как показывает опыт той же ХДС/ХСС, обречена на постепенное "высушивание" и ослабление по мере кристаллизации внутреннего конфликта. Вероятно, чтобы обрести некоторую идеологическую четкость, демократы вынуждены будут еще сильнее взять влево. Успех Берни Сандерса продемонстрировал, что эта повестка может увлечь молодых избирателей, интеллектуалов и мечтателей. Однако, что гораздо важнее, при должной гибкости умеренные инкарнации Сандерса могут взять на борт и более широкие массы растерявшихся избирателей, в том числе "потерянных республиканцев" – тех, кто пострадал от последствий экономического кризиса 2007–2009 г., но не разделяет риторику и политику Трампа. Выборы 2008 г. показали, что в условиях кризиса своей партии часть республиканцев готова голосовать за привлекательного демократического кандидата. На уровне истеблишмента прогрессивные консерваторы – их кокус (Republican Main Street Partnership) занимает 73 места в нижней и четыре в верхней палате сто шестнадцатого Конгресса (2016–2018) – идеологически гораздо ближе к демократическому центру, чем к действующей администрации. Некоторые представители этого лагеря публично говорят о готовности "перебежать" к демократам. Борьба за этот электоральный ресурс станет одним из важных пунктов будущих выборов. В случае таких трансформаций поляризация американской политической жизни продолжится, но будет проходить уже в рамках более институционализированных структур. На месте активистов "Чайной партии" и молодых анархистов из движения "Оккупай Уолл-стрит" появятся более организованные и стабильные политические организмы, которые под вывесками старых партий республиканцев и демократов продолжат борьбу за власть. В какой-то момент, осуществляя обратную электоральную экспансию, два полюса вновь сойдутся в центре политического поля – после чего можно будет говорить о том, что другая партийная система окончательно оформилась и стабилизировалась. И тогда настанет черед новой революции. Готовиться к худшему Затяжной характер внутриполитической трансформации Соединенных Штатов, по-видимому, станет определяющим фоном международной жизни в ближайшие четыре-восемь (возможно, и больше) лет. Этот фон будет негативно влиять на мировую политику и безопасность. Исторически сломы партийной системы, как правило, сопровождались повышением агрессивности американской внешней политики. Администрация Эндрю Джексона активизировала военные действия против индейцев. Слом партийной системы в 1890-е гг. сопровождался ростом экспансионистских настроений, захватом Кубы и Филиппин и началом масштабного строительства военного флота при администрации Теодора Рузвельта. Трансформация 1930-х гг. вначале способствовала умиротворению американской внешней политики в рамках "политики добрососедства", однако уже с 1940 г. администрация Рузвельта фактически взяла курс на вступление во Вторую мировую войну. Историки до сих пор спорят о мотивах, но участие в войне сыграло важную роль в разрешении внутренних экономических и политических проблем. В 1960-е гг. США втянулись в большую и оказавшуюся стратегически бессмысленной войну во Вьетнаме, а приход к власти Рейгана обернулся радикализацией политики в отношении СССР, объявлением "крестового похода против коммунизма", ростом военных расходов. Каждый из указанных примеров можно объяснить и внешними факторами – решение задач укрепления американских позиций в мире, обеспечение безопасной среды для существования и развития Соединенных Штатов. Однако периоды внутриэлитных перегруппировок создавали предпосылки для того, чтобы Вашингтон делал ставку на военные и околовоенные инструменты, эффектные, но не всегда эффективные односторонние акции, вызванные внутриполитическими, а не стратегическими соображениями. Удар по базе Шайрат, эскалация вокруг Северной Кореи, применение в Афганистане "матери всех бомб" – яркие тому примеры. Однако в силу особенностей внешних и внутренних обстоятельств период нынешней трансформации характеризуется не столько военной, сколько экономической агрессией: администрация Трампа развязывает экономические войны против противников и союзников не для укрепления позиции США в мире, но и чтобы удовлетворить интересы целевого электората: заинтересованных в протекционизме отраслей промышленности, военно-промышленного комплекса, "синих воротничков", составивших костяк "джексонианского бунта" и желающих проведения более национально-ориентированного внешнеполитического курса. Следствием роста влияния внутренних факторов на внешнюю политику является стратегическая фривольность, которая, по-видимому, будет усугубляться. Другим великим державам – России и Китаю – в этих условиях придется готовиться к худшему и брать ответственность за международную стабильность в свои руки. Эта политика не должна стать односторонним заполнением вакуума, который может образоваться в результате возможного ухода США из тех или иных географических и политических областей. России и Китаю необходимо сформировать вокруг себя такую международную структуру, которая будет купировать негативные эффекты американской политики и до известной степени структурировать ее, выполняя роль стабилизатора их действий на международной арене – как это в чрезвычайно жесткой форме было в период холодной войны. На деле это означает твердость позиций и даже прямое противостояние Соединенным Штатам в чувствительных для международной системы областях. Очевидно, до завершения внутренней трансформации и сохранения внутриполитической нестабильности нет смысла и обсуждать какую-либо "сделку", большую или малую. Однако ошибочным является и расчет на то, что внутренние проблемы являются концом Америки как великой державы и что следующее десятилетие будет временем утраты ею международных позиций, а возможно и самоизоляции. Исторический опыт подсказывает, что по завершении внутренней трансформации США окажутся, скорее всего, более консолидированными и более сильными. С такой Америкой – целостной, уверенной в себе и, вероятно, обладающей более ясным стратегическим мышлением – можно и нужно иметь дело. В этой связи крайностью будет и превращение Соединенных Штатов в "экзистенциального врага", сдерживание которого становится самоцелью и осуществляется любой ценой. Это означало бы отказать США в способности к внутренней эволюции и игнорировать возможности трансформации внешнеполитического нарратива, которые открываются в условиях обновления американской политической системы. Наиболее позитивным для России сценарием был бы реванш условных киссенджерианских реалистов, оформление новой американской стратегии на основе баланса сил с другими участниками международной жизни и деидеологизации внешней политики. Он же – и наименее вероятный в силу особенностей политических и идеологических основ американского государства. Однако даже коррекция существующего внешнеполитического нарратива может открыть возможности для серьезного разговора о новых правилах безопасной международной жизни. Или, вернее сказать, – безопасного международного сожительства. http://www.globalaffairs.ru/number/Prezidentstvo-bez-ogranichenii-19749 Президентство без ограничений Fri, 14 Sep 2018 15:28:00 +0300 В эпоху Дональда Трампа порой возникает ощущение, что один человек может совершенно самостоятельно определять внешнеполитический курс Соединенных Штатов в нашем непростом мире. С тех пор как Трамп занял кресло президента, он принял ряд односторонних решений, имевших колоссальные последствия. Он вышел из Транстихоокеанского партнерства, Парижского соглашения по изменению климата и иранской ядерной сделки. Он обложил пошлинами Канаду, Китай, Мексику и Европейский союз. В июне он единолично перевернул вверх дном саммит "Большой семерки", оскорбив канадского премьер-министра Джастина Трюдо и не подписав от имени Соединенных Штатов совместное коммюнике. Его июльское турне по Европе сопровождалось дипломатическими фейерверками, начиная с саммита НАТО в Брюсселе, где возникли сомнения относительно приверженности Трампа этой организации, до почтительной пресс-конференции с президентом России Владимиром Путиным. Каждое из этих решений вызывало вопли негодования, однако реального противодействия не было. Например, Конгресс оказался неспособен помешать президенту начать торговую войну с Китаем и союзниками США. Сколько бы Трамп ни сетовал на теневое "глубинное государство", все время вставляющее ему палки в колеса, гигантская бюрократия американского правительства пассивно наблюдала за тем, как президент тянет с реализацией плана по сдерживанию российского вмешательства в электоральный процесс. Даже ближайшие союзники не смогли убедить Трампа не вредить организациям либерального мирового порядка, которыми Соединенные Штаты руководили десятилетиями, и не выходить из них. Как может политическая система, славящаяся сдержками и противовесами, позволить одному человеку действовать по своему усмотрению в таких важных вопросах? В действительности проблема не только в Трампе и даже не в тенденции к увеличению президентских полномочий. Ограничения, накладываемые на президента – не только Конгрессом, но также бюрократией, союзниками и международными организациями – размываются на протяжении нескольких десятилетий. Ограничения чем-то напоминают мышцы: когда они атрофируются, требуется время для их восстановления, прежде чем спортсмен сможет вернуться в игру. Не Трамп создал ту свободу действий президента, которой он теперь пользуется. Он просто продемонстрировал, как трудно помешать президенту США. Сочетание снижающейся внешнеполитической компетентности конгрессменов и растущей политической поляризации лишает законодателей способности контролировать исполнительную власть, даже если бы они очень этого захотели. У чиновников нет стимула повышать уровень компетентности и проявлять свои полномочия, когда центр принятия внешнеполитических решений смещается в Белый дом, а надзор Конгресса за внешнеполитической деятельностью неуклонно ослабевал. В то же время союзники Вашингтона все менее способны контролировать внешнюю политику президента, по мере того как альянсы становятся заложниками партийной борьбы в США. Помимо всего прочего, после окончания холодной войны президенты нередко обходили международные организации и не считались с их мнением. В будущем при любой попытке остановить рост президентских полномочий необходимо учитывать не только ущерб, причиненный Трампом, но также и более глубокую проблему: органы, уполномоченные ограничивать президентские полномочия, неуклонно утрачивают как желание, так и возможности обуздывать президентов. Многие, особенно после событий 11 сентября 2001 г., красноречиво доказывали необходимость сдерживать президентские полномочия. Однако Конгресс не в том состоянии, чтобы вернуть себе былую роль во внешней политике, равно как и другие традиционные источники ограничения власти американских президентов. Для перезапуска этой системы может потребоваться сильное потрясение – например, беспрецедентный рост могущества Китая.  Законодатели ушли в самоволку Конституция дает Конгрессу полномочия ограничивать президента по таким вопросам, как торговля и применение силы. Хотя формальное голосование по вопросам внешней политики, проводимой президентом, случается редко, законодательная власть имеет возможность сдерживать президента другими, менее формальными способами. Сенаторы и конгрессмены могут проводить слушания, вызывающие дебаты и выносящие решения на суд широкой общественности. Они способны также вынудить президента просчитывать реакцию Конгресса на проводимую им политику, что будет побуждать его сдерживать себя до того, как это сделают конгрессмены. Это важная, пусть зачастую и невидимая, форма надзора. Например, президент может проработать детали спорного международного соглашения таким образом, чтобы Конгресс не обрушился на него с критикой. Однако контроль Конгресса над американской внешней политикой значительно ослаб со времени начала холодной войны, и особенно с середины 1990-х годов. По словам политолога Линды Файлер, "что-то не так в Сенате и его комитетах по национальной безопасности". Два сенатских комитета, имеющих мандат следить за внешней политикой и национальной безопасностью – Комитет по внешним связям и Комитет по вооруженным услугам – проводят значительно меньше слушаний (публичных и закрытых), чем в эпоху холодной войны, что привело к ослаблению надзора за внешнеполитическими предприятиями, такими как войны в Афганистане и Ираке.  Почему уменьшилось число слушаний? Обострение межпартийной борьбы – одна из важных причин. Внешняя политика никогда не была полностью изолирована от внутренней, но в 1970-е гг. политическая поляризация начала нарастать и резко усугубилась в 1990-е годы. И сегодня конгрессмены рефлексивно поддерживают свою партию. В периоды единого правительства это означает крайне почтительное отношение к президенту, в периоды разделенного правительства – тупиковую ситуацию. Ни тот ни другой сценарий не способствует качественной работе Конгресса. Поляризация также дает президентам повод просто игнорировать Конгресс при проведении внешней политики. Как утверждает политолог Кеннет Шульц, поскольку конгрессмены все меньше готовы перейти черту, становится "все труднее получить двухпартийную поддержку амбициозных или рискованных предприятий, особенно получить добро на применение силы и заключение договоров". Поэтому президенты предпочитают формальным механизмам, таким как ратифицированные договоры, альтернативы типа исполнительных соглашений. Это хорошо видно на примере иранской ядерной сделки. В 2015 г. Барак Обама, озабоченный тем, что не сможет провести договор с Ираном через Конгресс, находящийся под контролем республиканцев, решил заключить исполнительное соглашение (что позволило Трампу впоследствии так легко его разорвать).   Еще одна тенденция, ведущая к ослаблению влияния Конгресса – снижение компетенций конгрессменов в области внешней политики и национальной безопасности. Попросту говоря, раньше законодатели были лучше осведомлены о тонкостях и нюансах внешней политики, чем сейчас. Более глубокие экспертные знания усиливали формальную и видимую роль Конгресса, поскольку его комитеты могли осуществлять более строгий надзор за исполнительной властью. Экспертные знания также усиливали невидимые способы ограничения президентской власти, используемые Конгрессом. Президентам приходилось думать о том, как искушенный председатель или член комитета оценит их политику. Например, во время начальной эскалации войны во Вьетнаме президент Линдон Джонсон старался заручиться поддержкой могущественных председателей комитетов, таких как сенатор Уильям Фулбрайт, возглавлявший Комитет Сената по внешним связям с 1959 по 1974 годы. Фулбрайт поддержал сенатскую резолюцию по Тонкинскому заливу в 1964 году. Но спустя два года его доказательные слушания помогли настроить общественное мнение против войны. Экспертиза Конгресса также помогала выработать серьезную двухпартийную линию, вынуждавшую президента подчиниться. Хорошим примером служит Программа совместного уменьшения угрозы – инициатива по обеспечению безопасного хранения и уничтожения оружия массового уничтожения в бывшем Советском Союзе. Сенатор-демократ от штата Джорджия Сэм Нанн и сенатор-республиканец от штата Индиана Ричард Лугар – два столпа и оплота оборонного лобби, принимавшие активное участие в подготовке соглашений по контролю вооружений в годы холодной войны – предложили эту программу в 1991 г. в качестве поправки к ежегодному законопроекту об обороне. Поначалу администрация Джорджа Буша-старшего возражала против принятия этой поправки, поскольку на нее требовалось 500 млн долларов, ранее утвержденных для других целей. Однако Нанн и Лугар одержали верх, так как их поддержали 86 сенаторов. Законопроект был утвержден Сенатом, потому что имевшая уже тогда место поляризация все еще была управляемой, и к тому же оба сенатора являлись уважаемыми специалистами по вопросам обороны и внешней политики.  Данная программа стала апофеозом законотворческой деятельности на базе экспертных знаний. В последующие годы законодателей все меньше и меньше интересовали детали внешней политики. В 1994 г. небольшая группа недавно избранных конгрессменов-республиканцев даже с гордостью заявила, что у них нет загранпаспортов. Упадок экспертных знаний объясняется несколькими причинами. Изменения в распределении функций комитетов, а именно увеличение числа комитетов, привело к расширению широты охвата за счет глубины. Средства массовой информации, столкнувшись с сокращением бюджетов, обращали меньше внимания на важные комитеты, особенно Комитет по внешним связям в Сенате и Комитет по внешней политике при Палате представителей. Тем самым они утрачивали привлекательность в качестве средства повышения репутации на Капитолийском холме. Текучесть кадров привела к сокращению стажа работы и опыта, особенно в Комитете Сената по внешним связям, а это, в свою очередь, уменьшило число специалистов, к которым можно обращаться за советом по сложным вопросам. Добавьте сюда поляризацию и рост числа безвыходных ситуаций, что, при снижении общей активности Конгресса, также сокращает стимулы для развития специализации. Итог – решительный упадок экспертных знаний в Конгрессе. Переломный момент в долговременной тенденции ослабления надзора со стороны Конгресса наступил после 11 сентября, когда законодатели одобрили применение военной силы. Эта мера была призвана противодействовать терроризму; однако президенты в итоге стали широко интерпретировать данное позволение. На протяжении почти 17 лет санкция на применение военной силы служила законным оправданием расширения военных действий на Ближнем Востоке, многие из которых лишь условно соотносились с первоначальным намерением. Однако законодатели не проявили большого рвения, чтобы добиться новой санкции, ограничивающей президента, когда речь заходит о проведении многочисленных контртеррористических операций в таких странах, как Сомали, Сирия и Йемен. А все потому, что нынешний статус-кво устраивает многих конгрессменов. Он позволяет им избегать голосования по военным операциям, что всегда рискованно, поскольку в случае неудачи после завершения кампании они могут быть призваны к ответу. И это позволяет сосредоточиться на законности той или иной операции без необходимости занять определенную позицию о ее целесообразности. Решение Обамы в августе 2013 г. добиться от Конгресса одобрения по вопросу использования силы в Сирии в ответ на применение тамошним режимом химического оружия может на первый взгляд выглядеть как признак уважительного отношения. Однако на самом деле это показало, насколько ослабли полномочия законодателей по объявлению войны. Не получив поддержку даже от Великобритании, Обама объявил, что будет добиваться санкционирования военных действий Конгрессом, прежде чем нанести удар. Если не считать нескольких республиканцев, утверждавших, что президент не может нанести удар по Сирии без одобрения законодателей (на чем они впоследствии не настаивали, когда в 2017 г. Трамп нанес удары по Сирии), большинство конгрессменов явно не желали втягиваться в дебаты. Тем самым они еще раз продемонстрировали, до какой степени отстранены от внешнеполитических дел. Как подтвердил в своих мемуарах помощник советника Обамы по национальной безопасности Бен Роудс, президент добивался голосования в Конгрессе, зная, что может проиграть, что ясно продемонстрировало бы нежелание законодателей поддерживать более активное военное вовлечение США в дела Ближнего Востока. Как показали последующие события, этот вопрос стал более запутанным, когда, по понуканию России, Сирия пообещала отказаться от химического оружия. Так же неохотно Конгресс поддерживает президента в вопросах торговли. Несмотря на опасения по поводу протекционистских мер Трампа, законодатели от Демократической и Республиканской партии, по сути, отказались рассматривать этот вопрос. В июне Боб Коркер, республиканец от штата Теннесси, председательствующий в Комитете Сената по внешним связям, предложил законопроект, требующий от президента добиваться утверждения Конгрессом пошлин, вводимых по соображениям национальной безопасности. Однако он не смог получить достаточной поддержки других республиканцев, не желающих сердить Трампа в преддверии промежуточных выборов. И все же в Конгрессе есть люди, неравнодушные к внешнеполитическим вопросам, готовые бороться за то, чтобы голос законодательной власти был услышан. Например, в 2017 г. Конгрессу удалось ввести дополнительные санкции против России, вопреки желаниям президента. Но в целом Конгресс отказался от своих полномочий в области внешней политики и торговли в пользу исполнительной власти, и теперь ему будет трудно их вернуть, даже если он очень этого захочет.  Отстранение бюрократии от дел Формирование Соединенных Штатов как мировой державы столетие назад потребовало сильного аппарата внешнеполитического ведомства и международных отношений, выстраивающего отношения с другими странами. Знающие и опытные сотрудники стали противовесом импульсивным переменам. Вполне естественно, президентов всегда раздражало, что они не могут заставить чиновничество выполнять свои поручения. Например, президент Гарри Трумэн жаловался, что "старые дипломаты" из Госдепартамента отказываются проводить его политическую линию. Однако в последние десятилетия некоторые из тех сил, которые ослабляют Конгресс, также подрывают и способность бюрократии сдерживать и ограничивать власть президента. С тех пор как Трумэн подписал в 1947 г. Закон о национальной безопасности, согласно которому был создан Совет по национальной безопасности (СНБ), президенты пытаются отодвинуть в сторону опытных сотрудников Государственного департамента, фактически заменяя их политически более благонадежными кадрами из СНБ в Белом доме. Опираясь на наследие президента Джона Кеннеди, замкнувшего внешнеполитические процессы в большей степени на Белом доме, Генри Киссинджер, служивший помощником по национальной безопасности президента Ричарда Никсона, отрезал бюрократию от важных инициатив, таких как установление деловых отношений с Китаем и переговоры по контролю над вооружениями с Советским Союзом. Его коллега при администрации Картера Збигнев Бжезинский позаботился о закреплении доминирования Белого дома во внешней политике. В частности, он не подключил Госдепартамент к переговорам 1978 г. о нормализации отношений с Китаем. Хотя президент Рональд Рейган вернул полномочия Госдепартаменту на короткий период, когда у руля стоял Джордж Шульц (сменив шесть помощников по национальной безопасности за два президентских срока), маятник качнулся в обратную сторону при президенте Джордже Буше-старшем. Его могущественный госсекретарь Джеймс Бейкер отодвинул от дел служащих своего ведомства, сделав ставку на горстку политических назначенцев для управления процессами воссоединения Германии и переговоров между Израилем и Палестиной. Следующие президенты неуклонно расширяли СНБ, так что число его сотрудников удваивалось при каждом последующем. Если при Джордже Буше-старшем там было 50 человек, то при Билле Клинтоне – уже 100, при Джордже Буше-младшем – 200, а при Обаме – 400. СНБ уже не просто координировал политику, а проводил ее – во многом за счет кадровых дипломатов из Госдепартамента. Даже официальные лица в Пентагоне чувствовали, что их пытаются "вывести за скобки". Бывший министр обороны Роберт Гейтс жаловался, что "Белый дом пытается управлять военной политикой на микроуровне". Более могущественный СНБ может быть полезен президентам, но он снижает возможность чиновников влиять на ситуацию, пользуясь своими глубокими и независимыми экспертными знаниями. Политические инсайдеры, выбираемые президентом для управления работой Белого дома за свою лояльность, зачастую не имеют достаточного опыта для политических маневров. Например, Клинтон пришел в Белый дом после 12-летнего правления республиканских администраций; его сравнительно неопытная команда порой не знала, что делать в сложной ситуации, складывавшейся в таких странах, как Босния, Гаити и Сомали. Но чем больше эта политика разрабатывается и проводится Белым домом, тем меньше у чиновников стимулов использовать свои знания для восполнения пробела. Если никто не поручает чиновникам разрабатывать и проводить в жизнь внешнеполитическую линию, то зачем париться? Конгресс не только не мешал президентам постоянно приближать внешнеполитический аппарат к Овальному кабинету, но и играл определенную роль в размывании бюрократии в качестве противовеса. Поскольку в годы холодной войны президентам нередко приходилось быстро принимать решения и действовать, Конгресс согласился с ростом президентских полномочий не только за свой счет, но и за счет служащих Госдепартамента. Как доказывали политологи Шон Гейлмард и Джон Пэтти, если Конгресс не может ограничивать власть президента, то по крайней мере было бы логично "позаботиться о том, чтобы президент при принятии важных политических решений опирался на заслуживающих доверие советников, к которым он прислушивается". Если уж президент склонен к централизации внешнеполитических решений и прислушивается в основном к мнению чиновников Белого дома, то Конгресс по крайней мере хотел бы быть уверен, что глава исполнительной власти принимает осознанные решения. Поэтому Конгресс предпочел не сдерживать рост персонала СНБ. Однако есть одно подразделение американской государственной бюрократии, которое переживает рост и подъем, а не упадок, и это Пентагон. Внешняя политика США неуклонно милитаризуется, по крайней мере после 11 сентября, и Конгресс выделяет все более значительные финансовые ресурсы для Пентагона без сопутствующего ужесточения контроля их использования. Больше всего от этого страдает Госдепартамент. В Африке, Латинской Америке и на Ближнем Востоке региональное военное командование подчас играет более важную роль в выстраивании двусторонних отношений, чем послы США. Армия действительно впечатляет своей способностью быстро решать разные вопросы; однако опасность в том, что военное командование слишком часто может полагаться на применение силы. Как сказал министр обороны Джеймс Маттис, "если вы не финансируете Госдепартамент в полном объеме, тогда мне нужно закупать больше военной техники". Несмотря на эти тенденции, Госдеп долгие годы сохранял экспертный потенциал, что давало ему некоторые полномочия, чтобы влиять на принимаемые президентом решения. Однако при первом госсекретаре Трампа Рексе Тиллерсоне пренебрежительное отношение исполнительной власти к внешнеполитическому ведомству достигло кульминации. Должности заместителя и помощника госсекретаря остались вакантными. В декабре 2017 г. бывший посол и президент Американской внешнеполитической ассоциации Барбара Стивенсон сообщала, что дипломатический корпус США с января того же года лишился 60% кадровых дипломатов. Несмотря на критику Конгресса, Тиллерсон отказался расходовать уже выделенные средства на противодействие российской и террористической пропаганде и даже поддержал дальнейшее сокращение бюджета своего ведомства (чего Конгресс не допустил). Преемник Тиллерсона Майк Помпео заявил в мае, что возобновит кадровую комплектацию Государственного департамента и вернет ему былую "крутизну". Однако в июле все еще не ясно, выполнит ли он свое обещание. Нет союзников, на которых можно опереться На фоне ослабления внешнеполитических полномочий Конгресса и бюрократии еще одним важным противовесом внешнеполитической линии президентов были консультации с союзниками. После окончания Второй мировой войны США тесно координировали действия с союзниками при принятии серьезных решений, нередко учитывая их внутренние потребности. Отчасти подобное почтительное отношение было продиктовано необходимостью сохранять единство перед лицом советской угрозы. Президенты понимали, что если самая могущественная страна в мире будет играть мышцами, не считаясь с озабоченностями других государств, это породит противодействие. Вот почему менее сильные союзники во многом могли выполнять функцию противовеса американской силе. В конце 1940-х гг., во время переговоров о реализации "плана Маршалла", Трумэн позволил Великобритании сохранять привилегированный статус в торговле со своими колониями и протекторатами во избежание раскола в трансатлантическом альянсе. В конце 1970-х гг. Соединенные Штаты обнадежили своих западноевропейских союзников, предложив двойное решение для НАТО: США размещают ядерные силы дальнего радиуса действия в Европе и одновременно ведут переговоры о контроле над вооружениями с Советами. А после вторжения Ирака в Кувейт в 1990 г. Бейкер объезжал весь мир, встречаясь с главами и министрами иностранных дел стран, входящих в Совет Безопасности ООН (а также других стран, выделивших войска для проведения операции по освобождению Кувейта). В то же время Джордж Буш-старший обзванивал коллег, чтобы добиться принятия резолюции ООН, разрешающей применить военную силу, если Ирак не освободит Кувейт. Как впоследствии признал Бейкер, решение Буша не захватывать Багдад в ходе преследования иракских войск американской армией отчасти объяснялось его нежеланием поставить под угрозу международную коалицию. Но в 1990-е гг. Америка все чаще стала думать, что как единственная сверхдержава она может и обязана формировать мир по своему усмотрению и желанию. К концу десятилетия союзники Соединенных Штатов чувствовали себя исключенными из процесса принятия решений, что видно на примере министра иностранных дел Франции Юбера Ведрина, в раздражении назвавшего США "гипердержавой". ООН также меньше и меньше ограничивала власть Вашингтона – отчасти благодаря усилиям республиканцев-конгрессменов, энергично противостоявшим этой организации. В преддверии войны в Косово в 1999 г. Клинтон обошел ООН, так как понимал, что Китай и Россия наложат вето на резолюцию. Однако он все же провел военную операцию США через НАТО, чтобы укрепить ее легитимность. Соединенные Штаты с готовностью проводили все варианты возможного выбора целей через процесс проверки в Североатлантическом совете – органе по принятию политических решений в рамках НАТО, и французы, в частности, притормозили ряд американских запросов. Президент Джордж Буш-младший поднял односторонний подход на новые высоты. Однако он стремился хоть как-то привлечь союзников к вторжению в Ирак и даже попытался добиться второй резолюции ООН – отчасти чтобы помочь британскому премьеру Тони Блэру в решении внутренних проблем. Первая резолюция была принята в конце 2002 г., чтобы дать Саддаму Хусейну последний шанс выполнить требования по разоружению, но она не санкционировала войну. А когда Франция и Россия заявили, что наложат вето на вторую резолюцию, Буш провозгласил, что будет действовать с "коалицией добровольцев". Он все же не решался единолично развязать войну, это было бы уж слишком. Вместе с тем вторжение справедливо считается примером того, как США игнорируют мнение ближайших союзников. Одним из итогов стала политизация альянсов, когда американские сторонники войны стали критиковать страны, которые не поддержали эту инициативу (конгрессмен-республиканец, осуществлявший надзор за кафетерием Палаты представителей, даже переименовал "французский картофель фри" (French fries) в "картофель свободы"). Обама вел свою кампанию на платформе восстановления отношений между Соединенными Штатами и их союзниками, и ему удалось вернуть союзников и международные организации в русло проводимой США внешней политики. Но ущерб уже был причинен. Фундаментальные союзнические обязательства могли больше не выполняться независимо от того, кто хозяин в Овальном кабинете; они все чаще становились предметами межпартийных дебатов. Когда Обама решил осуществить интервенцию в Ливии при посредничестве НАТО после одобрения СБ ООН в 2011 г., республиканцы, вместо того чтобы поддержать вовлечение союзников, раскритиковали президента за "лидерство из-за чужих спин", как один из его советников охарактеризовал эту стратегию. Впоследствии, когда Обама договорился о ядерной сделке с Ираном, поддержка союзников не помогла ему добиться одобрения республиканцев, что стало свидетельством снижающегося влияния союзников на достижение американского внутриполитического консенсуса. Если альянсы продолжат рассматриваться через призму межпартийной борьбы, то, по мнению политолога Даниэла Дрезнера, "акции союзников будут расти или падать в цене в зависимости от того, кто находится в Белом доме и какая партия контролирует ситуацию". Это нанесет урон не только видимой, законной роли альянсов, когда общественность больше склонна поддерживать внешнеполитические инициативы, одобряемые союзниками или многосторонними организациями, но также и их консультативной функции. Во время кризисов союзники могут быть как полезным противовесом, так и ценным ресурсом. Однако некоторые будущие президенты лишатся контроля со стороны союзников, что очень опасно. Другие могут попытаться связаться и проконсультироваться с союзниками, но те не захотят поднимать трубку телефона.  Будущее сдержек и противовесов Долгое время у американских президентов было больше свободы действий во внешней, нежели во внутренней политике, но никогда у них не было полного контроля. Однако после окончания холодной войны система сдержек и противовесов, когда-то ограничивавшая президентскую власть на международной арене, стала размываться. Ничем не связанная исполнительная власть при Трампе появилась не на пустом месте: она стала возможной как кульминация долгосрочных тенденций. Будучи президентом, которого явно не интересуют чужие мнения, Трамп вряд ли мог мечтать о более подходящей системе.   Многие ограничения внешнеполитического курса не видны. Президенты предвидят отповедь со стороны Конгресса и соответственно ограничивают себя сами. Они беспокоятся о том, чтобы получить достаточную поддержку вне Америки, и предлагают уступки союзникам на встречах за закрытыми дверями. Невидимость этих ограничений затрудняет их понимание до тех пор, пока в них не возникает потребность. Трамп демонстрирует, что этих ограничений по сути уже нет, и их нельзя быстро восстановить. Можно ли что-то предпринять? Окончание холодной войны развязало руки американским президентам. Быть может, понадобится беспрецедентный подъем Китая до уровня равной конкуренции с США, чтобы американский народ и его лидеры осознали: для проведения более действенной внешней политики нужна мудрость и сдержанность, предлагаемая Конгрессом и бюрократией, имеющими реальные полномочия и серьезные экспертные знания. Нужны также консультации с союзниками и международными организациями, приносящими реальную пользу. Угроза со стороны Китая может привести к росту влияния внешнеполитической экспертизы Конгресса, укреплению дипкорпуса и осознанию того, что союзники и международные организации могут дать Америке больше сил и возможностей для отведения этой опасности.  Без этого Конгресс вряд ли будет интересоваться внешней политикой или повышать свою компетентность в этой области; Белый дом все так же будет пренебрегать талантами, сокрытыми в дипломатическом корпусе, а президенты продолжат игнорировать мнения даже ближайших союзников. Сегодня мы имеем необузданную, ничем не ограниченную президентскую власть. Началось это не с Трампа, но с тех пор, как он стал президентом, полномочия президента стали беспрецедентными, и американцы вынуждены будут еще долго пожинать последствия этого тренда. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2018 © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Tramp-i-sanktcii-bez-illyuzii-19748 Трамп и санкции: без иллюзий Fri, 14 Sep 2018 15:21:00 +0300 Трамп – не только политический боец за выживание в вашингтонских джунглях, но и убежденный сторонник глобальной гегемонии США. Он отнюдь не является противником санкций против России. Его пресловутое уважение к Путину (и наоборот) связано с родством идеологического свойства, но отнюдь не родством интересов. Оба лидера прекрасно понимают, что нахождение общего языка не означает согласия. "Поладить" с Путиным Трамп готов лишь на своих условиях, в которых России отведена роль страны, помогающей США давить на конкурентов и всецело принимающей американскую глобальную гегемонию. Анонсирование новых санкций против России под различными, теперь уже не связанными с Украиной, поводами стало предметом активных дискуссий об их природе и последствиях. В российской политической и экспертной среде нередки оценки, согласно которым вся проблема заключается во внутренней политике Соединенных Штатов. Чуть утрируя, можно сказать, что логика этих оценок сводится к тому, что настроенному на сотрудничество Трампу не дает работать русофобский истеблишмент Конгресса, американских медиа и силовых структур. При этом одни уповают на относительно скорую нормализацию отношений с США, связывая с ней консолидацию внутриполитических позиций Трампа и надеясь на его "здравый смысл" и понимание того, что мир американской гегемонии уходит в прошлое. Другие на улучшение не надеются, но также связывают санкции с раскручиванием спирали внутриполитической борьбы в связи с приближающимися ноябрьскими выборами в Конгресс. Трамп, мол, играет на опережение, будучи вынужден отдать должное популярной антироссийской теме и демонстрируя, что и в этом вопросе он "круче" своих оппонентов в Конгрессе. В этих рассуждениях упускается из виду то, что Трамп – не только политический боец за выживание в вашингтонских джунглях, но и убежденный сторонник глобальной гегемонии США. Его нападки на  либералов-фритрейдеров и демократизаторов – критика не изоляциониста, а националиста-сверхдержавника. Национализм предполагает жесткое соперничество за свои интересы. Это и есть нормализация, которую Трамп связывает с завоеванием новых рынков и беззастенчивым ослаблением конкурентов, используя для этого широкий набор инструментов. В числе последних – политическое давление, угрозы военного вмешательства, а также различного рода санкции и торговые ограничения. В мире сохраняющегося господства доллара и американских корпораций именно финансово-экономические меры призваны укрепить пошатнувшуюся гегемонию США. Трамп не является противником санкций против России, как это видится некоторым связывающим с ним преодоление кризиса двусторонних отношений. Идеологически и психологически он готов к активному введению экономических ограничений не только против Китая, Северной Кореи, Ирана и Турции, но и не разделяющих его мировоззрения европейских стран-"союзников". До тех пор пока американская экономика демонстрирует тенденции роста и пока разрознены противники американского неомеркантилизма, стратегия санкций будет приносить США дивиденды. Незападные страны во главе с Китаем могли бы поставить заслон этой стратегии, но все еще изготавливаются к борьбе политически и психологически. Европейцы же либо идут на уступки, либо демонстрируют неспособность защитить свой бизнес от американского давления. Свидетельством такой неспособности стала история с выходом США из соглашения с Ираном и решением целого ряда европейских компаний покинуть иранские рынки, несмотря на попытки ЕС противодействовать Трампу. Если после ноябрьских выборов в Конгресс Трамп продолжит укреплять внутриполитические позиции, то следует ожидать как относительного примирения с ним его оппонентов в Вашингтоне, так и продолжения курса на экономическое давление на Россию. Российский ответ, несмотря на обещания анонсированных МИД "зеркальных" мер, вряд ли будет симметричным. В таком ответе, имея в виду асимметричность отношений с США в целом, нет смысла. Очевидно, что в условиях глобальной иерархичности международной системы симметричный или "зеркальный" ответ – расставленная для ослабления России ловушка. Политика Кремля последних лет, включая меры скрытого сопротивления в военной, информационной и цифровой сферах, была проникнута пониманием опасности втягивания в симметричное противостояние. Характерно и то, что значимого ответа на апрельские санкции Конгресса не последовало, а изначально жесткий законопроект Думы о санкциях был тщательно выправлен с изъятием всех намеков на симметричность. Есть в Кремле и понимание возможностей наращивания экономического давления США вплоть до мер, которые Дмитрий Медведев расценил как объявление экономической войны. Ответ на такое давление не может быть единовременным, что не исключает возможностей российского асимметричного реагирования в чувствительных для США сферах. Адекватным был бы ответ комплексный, нацеленный на дальнейшую реорганизацию международных политико-экономических и финансовых связей, развитие и координацию отношений с противниками неомеркантилистской гегемонии США, а также на активное развитие внутреннего и регионального рынка экономических связей. Данный комментарий подготовлен для клуба "Валдай" и опубликован на сайте http://ru.valdaiclub.com/ http://www.globalaffairs.ru/number/Tri-zdravitcy-v-adres-vneshnei-politiki-Trampa-19747 Три здравицы в адрес внешней политики Трампа Fri, 14 Sep 2018 14:38:00 +0300 Победа Дональда Трампа на президентских выборах 2016 года предвещала не меньше чем катастрофу. По крайней мере, в этом твердо убеждены все те, кого советник по внешней политике в администрации Обамы Бен Роудс назвал "Кляксой", – сообщество людей в крупнейших средствах массовой информации и внешнеполитическом истеблишменте обеих партий. Они руководствуются традиционными идеями, напускным благочестием и ложной мудростью, встревожены упадком мирового порядка, ведомого США. "Вполне возможно, мы являемся свидетелями начала мировой рецессии, которой не видно конца", – предсказывал публицист The New York Times Пол Кругман после победы Трампа. Другие пророчествовали, что Трамп уйдет в отставку к концу первого года президентского срока (Тони Шварц, соавтор книги "Трамп: искусство сделки"), либо что он через шесть месяцев будет укрываться от правосудия в посольстве Эквадора (мнение либерального комментатора Джона Аравосиса), либо что США пойдут тем же путем, что и Германия, деградировавшая от Веймарской Республики до Третьего рейха. Последнее предупреждение сделал бывший президент Барак Обама в декабре прошлого года, когда, выступая в Экономическом клубе Чикаго, напомнил о нацистской Германии. "Нам необходимо заботиться о нашем демократическом саде, иначе он может быстро прийти в запустение, – сказал Обама. – Тогда погибло 60 миллионов человек. Так что вам надо быть внимательными. И голосовать". Конец света до сих пор не наступил – до этого далеко. Через год после избрания Трампа Исламское государство, или ИГИЛ (между прочим, фашистская организация), по сути, побеждено в Сирии и выбито из всех своих центров в Ираке. Это стало возможно благодаря решению администрации Трампа вооружить преимущественно курдское ополчение, воющее с ИГИЛ в Сирии, а также предоставить командующим сухопутными войсками больше свободы в руководстве боевыми операциями. Вместе с тем Трамп продолжил реализацию доктрины Обамы, направленную на уклонение от крупномасштабных войн на Ближнем Востоке с применением обычных вооружений, и преуспел там, где его предшественник потерпел фиаско. Он провел четкую "красную линию", предупредив Башара Асада о недопустимости применения нервно-паралитического газа в Сирии, а когда эта линия была нарушена, нанес точечные удары с воздуха по подразделениям Асада. Что касается Северной Кореи, то стратегия "максимального давления" Трампа вдвое уменьшила международные выплаты этой стране. Это заставило Ким Чен Ына осознать, что единственный выбор для него – сесть за стол переговоров.  На внутреннем фронте безработица упала в мае до 3,8% – такого не было с бурных дней доткомовского бума. При этом безработица среди афроамериканцев достигла рекордно низких значений. Среди граждан латиноамериканского происхождения, тинейджеров и людей без высшего образования она находится на самом низком уровне за много десятилетий или близко к этим показателям. Что касается работающих женщин, то безработица ниже всего за 65 лет. За время президентства Трампа фондовый рынок и потребительcкое доверие побили все мыслимые рекорды. Количество обращений за ипотечным кредитом для приобретения нового дома достигло высшей точки за 7 лет, а цены на бензин и топливо упали до самых низких значений за 12 лет. Наконец, Трамп пообещал положить конец эпохе, когда "наши политики были больше заинтересованы в том, чтобы защищать границы других стран, чем свои собственные". И число нелегальных иммигрантов с ноября 2016-го по ноябрь 2017 года снизилось на 38%. А в апреле 2017-го пограничная служба зафиксировала 15 766 инцидентов на юго-западных рубежах страны, что стало самым низким показателем как минимум за 17 лет. Критики обвиняют Трампа в том, что он отвергает многие незыблемые постулаты либерального мирового порядка – обширной и многогранной системы, которую США и их союзники выстраивали и поддерживали на протяжении семи десятилетий. Поставив под сомнение саму суть международного сотрудничества, он пошел в наступление на мировую систему торговли, уменьшил финансирование ООН, раскритиковал НАТО, вознамерился положить конец многосторонним торговым соглашениям, призвал снова включить Россию в клуб ведущих держав G7 и глумился над попытками дать ответ на глобальные вызовы, такие как изменение климата. Но что бы ни говорило сборище глобалистов в Давосе, подобную политику следует приветствовать, а не опасаться ее. Транзакционный подход Трампа к связям с внешним миром означает, что Соединенные Штаты меньше заинтересованы в управлении долгосрочными отношениями. Их больше интересует, какую выгоду можно извлечь из краткосрочных сделок. Трамп просигнализировал всему миру, что США отныне будут стремиться отстаивать узко определяемые собственные интересы, а не интересы так называемого мирового сообщества, даже если для этого придется поступиться интересами давнишних союзников. По сути, это реалистский подход. В ходе избирательной кампании и за время пребывания в Белом доме Трамп настаивал на том, чтобы союзники разделяли бремя ответственности за свою оборону. Он также потребовал коррекции торговых сделок, чтобы выровнять игровое поле в пользу американских предприятий и рабочих – для защиты американских промышленных отраслей от валютных манипуляций. В душе Трамп экономический националист. Он считает, что экономические отношения важнее политики, глобализация не укрепляет согласие между странами, а экономическая взаимозависимость усугубляет уязвимость государства. Он также утверждает, что государство должно вмешиваться, когда интересы компаний расходятся с интересами национальной безопасности. Например, требовал бойкота компании Apple до тех пор, пока она не помогла ФБР взломать айфон одного из террористов, осуществивших теракт в Сан-Бернардино, штат Калифорния. Подобное реалистское мировоззрение не только легитимно, но и отвечает чаяниям американских избирателей, которые справедливо признают, что Соединенные Штаты больше не живут и не действуют в однополярном мире, возникшем после окончания холодной войны. Сегодня им приходится существовать в многополярном мире с обостряющейся конкуренцией. Трамп просто отказывается от старых штампов и предрассудков, воспринимая международную политику такой, какой она всегда была и есть на самом деле, – крайне конкурентной средой, населенной своекорыстными государствами, озабоченными собственной безопасностью и экономическим благополучием. Лозунг Трампа "Америка прежде всего" радикален лишь как призыв отстаивать прежде всего интересы США. Бесплатного сыра больше не будет Главная задача, поставленная Трампом, – восстановить нормальный торговый баланс между Соединенными Штатами и остальным миром, чтобы выправить систематический и чрезмерный перекос в торговле с богатой Восточной Азией и Европой и одновременно защитить отрасли, жизненно важные для американской национальной безопасности. Торговый баланс – это разница между стоимостью экспорта и импорта. Когда импортируется больше, чем экспортируется, образуется торговый дефицит, означающий, что страна во многом зависит от прямых зарубежных инвестиций или от денежных заимствований для восполнения разницы. В долговременной перспективе устойчивый дефицит торговых операций снижает совокупный спрос на товары и услуги в стране, замедляя рост экономики и занятости населения. В 2017 году торговый дефицит США в области товаров и услуг вырос на 12% – до 566 млрд долларов, и это самый высокий показатель с 2008 года. С учетом этого дисбаланса странно слышать, что мнимые друзья и союзники Соединенных Штатов клеймят Трампа как протекциониста, вознамерившегося уничтожить либеральный экономический порядок. Этим неблагодарным администрация Трампа посылает недвусмысленный сигнал: вам никто больше не позволит держать американцев за наивных простаков. Иными словами, бесплатного сыра больше не будет. "Клякса" переживает, что политика администрации Трампа свидетельствует о резком снижении готовности США укреплять мировую торговлю и инвестиции. Однако угрозы Трампа ввести высокие заградительные пошлины и прочие протекционистские меры – скорее, средство давления на другие страны, чтобы они открыли свои рынки для американских товаров. Это также попытка повысить стратегический статус торговой дипломатии с помощью санкций и иных форм экономического государственного управления и надавить на другие страны, чтобы заставить их делать то, что хочет Вашингтон и чего они в противном случае делать не станут. В конце концов, Соединенные Штаты остаются ведущим мировым рынком экспортных товаров, что дает стране огромное преимущество и важный рычаг влияния в торговых переговорах. Однако США традиционно пренебрегали этим средством, чтобы не прослыть врагами либерального мирового порядка. Трамп избрал другой путь. В отношениях с Китаем – единственным государством, которое может на равных конкурировать с Америкой, Трамп использует торговую дипломатию, чтобы добиться ряда ценных уступок. В настоящее время торговый дефицит с КНР составляет 375 млрд долларов; во время переговоров в мае сообщалось, что китайские официальные лица пообещали уменьшить дефицит до 200 млрд долларов к 2020 году. Администрация Трампа продолжает оказывать давление на китайское правительство, требуя прекратить помощь китайским компаниям и то, что Вашингтон считает несправедливыми субсидиями. В течение ряда лет китайские госпредприятия скупали американских конкурентов в высокотехнологичных отраслях, тогда как американским компаниям запрещалось приобретать конкурирующие с ними китайские компании. Однако теперь Белый дом намерен наложить на Китай аналогичные инвестиционные запреты. Как сообщила в марте The New York Times, "он готовится ограничить китайские инвестиции в новейшие американские технологии – от микрочипов до беспроводной технологии 5G". Принимая меры для выправления дисбаланса в экономических отношениях с Китаем, администрация Трампа ввела пошлины против демпинга на крупные стиральные машины и оборудование солнечной энергетики из КНР, а также ввозные пошлины на китайскую сталь и алюминий по соображениям национальной безопасности. В апреле администрация пригрозила жесткими пошлинами на импорт 1300 китайских изделий на общую сумму 50 млрд долларов, приоткрыв завесу над самым агрессивным планом противодействия торговым методам Пекина за последние десятилетия. Китай в ответ предложил купить американский экспорт на 70 млрд долларов, если администрация Трампа не будет вводить упомянутые и планируемые пошлины. А в мае Китай снизил ввозные пошлины на зарубежные автомобили с 25% до 15% (при этом американская ввозная пошлина на автомобили иностранного производства – всего 2,5%). Трамп дал ясно понять, что даже соседи и ближайшие союзники США не будут освобождены от американских пошлин. В конце мая он выполнил свое предвыборное обещание, введя 25-процентную пошлину на импорт стали и 10-процентную – на импорт алюминия из Канады, Мексики и ЕС. В качестве оправдания администрация сослалась на соображения национальной безопасности и выводы министерства торговли о том, что импорт металла приводит к деградации американской индустриальной базы. Канада объявила об ответных шагах и вместе с остальными членами "Большой семерки" приняла заявление о "единодушной озабоченности и разочарованности" решением Соединенных Штатов. Если отбросить в сторону возмущение партнеров, то введение пошлин Трампом вполне оправданно. Это не более чем "реализм для чайников" в чистом виде. Как отметил политолог Джонатан Киршнер, в анархическом мире "государства будут стремиться к самодостаточности, чтобы гарантировать себе способность использовать средства конкурентной борьбы и снизить собственную уязвимость, вызванную нарушением международных экономических потоков, характерных для мирного времени". В программной внешнеполитической речи во время избирательной кампании Трамп сам сформулировал эту позицию: "Ни одна страна, которая не ставила свои интересы на первое место, никогда не процветала. И наши друзья, и наши недруги ставят интересы своих стран выше наших интересов, и мы должны начать делать то же самое, поступая с ними по справедливости. Мы больше не будем делать нашу страну или ее народ заложниками ложной песни глобализма. Национальное государство остается подлинным фундаментом счастья и согласия в обществе". В словах Трампа явно прослеживается лейтмотив реализма. Больше никаких многосторонних соглашений Еще один столп в фундаменте внешнеполитической платформы Трампа состоит в том, что Соединенным Штатам следует работать с международными партнерами по возможности на двусторонней основе, а не через многосторонние соглашения и договоренности. Следуя этой линии, администрация Трампа вышла из ядерной сделки по Ирану, Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения о противодействии изменениям климата. Она предложила уменьшить взносы США в ООН на 40%, заставила Генеральную ассамблею сократить миротворческий бюджет на 600 млн долларов, объявила о намерении выйти из ЮНЕСКО и Совета по правам человека ООН, а также отказалась от переговоров по миграции. Трамп также пригрозил разорвать Североамериканское соглашение о свободной торговле и вместо этого подписать отдельные соглашения с Канадой и Мексикой. Ему кажется, что соблюдение таких договоренностей легче контролировать, чем многосторонние соглашения. С точки зрения Трампа, многосторонние отношения "снижают нашу способность контролировать свою политику". Даже поборникам либерального мирового порядка следует признать его правоту, поскольку это именно то, ради чего и был создан миропорядок, основанный на правилах: ограничить выгоду от своевольного применения чрезмерной силы в международных отношениях и политике. Фактически те, кто выступает за такой порядок, стремятся ни много ни мало к революционному преобразованию мировой политики, надеясь заменить анархическую систему международных отношений, где правит бал грубая сила, системой, где все подчинено власти закона. Для этих поборников глобализма главная фишка всегда состояла в том, чтобы убедить слабые и второстепенные государства – то есть всех, кроме США, – что институциональные ограничения и многосторонние соглашения свяжут свободу действий гегемона. Чтобы такой порядок работал, он должен быть автономным и способным обеспечить соблюдение правил независимо от желаний гегемона. Иначе у других стран не окажется оснований полагать, что данный порядок будет всегда ограничивать власть гегемона. Теперь игра окончена. Трамп понял, что многочисленные институты послевоенного мироустройства фактически связывают Америку по рукам и ногам, и освободился от этих пут. Слабость господствующего миропорядка не должна никого удивлять: со времени окончания Второй мировой войны международные институты и нормы подкреплялись силой США, а потому не могут использоваться для их сдерживания. По большому счету, Соединенные Штаты всегда сдерживали себя сами, и мало кто может обвинить Трампа в том, что он открыл эту и без того всем хорошо известную истину. Американские лидеры и внешнеполитические элиты выступали в защиту многосторонних соглашений, международных институтов и власти закона как чего-то самоценного – безотносительно к тому, как все это сказывается на национальных интересах страны. Безбилетников больше не будет Заключительный внешнеполитический постулат Трампа – это его требование, чтобы союзники несли справедливую долю расходов на свою оборону. НАТО соглашается, что на долю США приходится 73% расходов альянса, что слишком много для организации с 29 странами-членами, главная задача которой – обеспечение европейской безопасности. Тем не менее обозреватели привычно потешались над Трампом за то, что он называл союзников "безбилетниками", стремящимися все заботы о собственной безопасности переложить на США. Они могли бы добавить, что так же их называл Обама. "Безбилетники меня огорчают", – сетовал он в интервью журналу The Atlantic в 2016 году. Обама включил в список партнеров, не желающих нести свою ношу, Великобританию, предупредив, что эта страна больше не сможет рассчитывать на "особые отношения" с Америкой, если не будет тратить хотя бы 2% своего ВВП на оборону. На протяжении нескольких десятилетий американские президенты сетовали по поводу нежелания европейцев увеличивать расходы на оборону, но, когда доходило до дела, ничего не делали для решения этой проблемы. В годы холодной войны Соединенные Штаты и их союзники вместе противостояли советской угрозе, что хоть как-то объясняло нежелание Вашингтона надавить на партнеров. Но теперь, когда дракон убит, и притом много лет назад, и когда правительство США думает резко сокращать социальные расходы для восстановления финансового здоровья страны, не может быть никакого оправдания дальнейшему субсидированию безопасности Европы. Как выразился на страницах этого журнала политолог Барри Позен, "это социальное пособие для богатых". Похоже, что нападки Трампа на НАТО уже приносят плоды. Расходы на оборону европейских членов Атлантического альянса достигли максимума с 2010 года. Однако, по мнению "Кляксы", Трамп не просто пытается заставить союзников платить по справедливости, но и активно работает над уничтожением НАТО. Дэвид Леонхардт, журналист The New York Times, написал в июне этого года: "Если бы президенту США нужно было набросать план развала Атлантического альянса, то этот план удивительным образом напоминал бы то, что делает Трамп". Похоже, что Леонхардт, однако, забыл одну прописную истину: "Величайший враг альянса – это победа". Когда Запад победил в холодной войне, НАТО утратило смысл существования. В мире, который все больше становится многополярным, альянсы теряют былую жесткость: друг сегодня может стать врагом завтра (или как минимум конкурентом) и наоборот. Трамп с этим согласен. Он придерживается принципа Realpolitik: "У Америки нет постоянных друзей или врагов; есть только интересы". Инстинкты Трампа-реалиста ярче всего проявляются в его подходе к России. Как и все американские президенты до него, Трамп встретился с лидером Кремля, ища сотрудничества в решении ряда вопросов безопасности (в данном случае по Ирану и Сирии), а также для того, чтобы избежать войны между двумя ядерными сверхдержавами, если говорить о самом фундаментальном и экзистенциальном уровне отношений. Те, кто громче всех кричат, что Россия – смертельный враг США и что Трамп – марионетка российского президента Владимира Путина, – это те самые люди, которые проводили провальный внешнеполитический курс в последнюю четверть века. Суть в том, что Трамп – не главная причина, по которой связи внутри НАТО ослабевают и разваливаются; всему виной структура международных отношений. На самом деле то же самое можно сказать и о предшественнике Трампа. Многое из того, что раздражало внешнеполитическую элиту, – конкретно, минималистские стратегические цели Обамы и его разговоры о медленном, но верном и безопасном продвижении вперед к намеченной цели (известная цитата Обамы, где он описывает свою международную стратегию в бейсбольных терминах – как серию "синглов" и "даблов", то есть ударов, при помощи которых игрок нападения постепенно, отрезок за отрезком, продвигается от одной "базы" к другой. – Ред.) – было по сути своей осознанием структурных ограничений. В годы холодной войны, по словам политолога Джона Айкенберри, "Америке нужны были союзники, а союзникам нужна была Америка", и эта взаимозависимость "создавала стимулы для сотрудничества в других областях, помимо национальной безопасности". Все изменилось после того, как исчезла советская угроза, общая для всех стран Запада. У Соединенных Штатов стало меньше ограничений во внешней политике; но то же можно сказать и об их союзниках. У них снизилась потребность в великодержавном покровителе, и поэтому у Вашингтона теперь меньше рычагов влияния. В 1993 г. Кеннет Уолц, приверженец школы реализма в системе международных отношений, мудро заметил: "Советский Союз создал НАТО, а исчезновение советской угрозы “освободило” Европу, Запад и Восток. Однако свобода влечет за собой необходимость полагаться на себя". Говоря о европейских странах, Уолц приходит к такому выводу: "В не слишком отдаленной перспективе им придется самим заботиться о своих интересах – либо пожинать последствия собственной беспечности". Спустя четверть века эта "не слишком отдаленная перспектива" наконец-то наступила. Трамп не создавал эту реальность – он просто ее признал. Все дело в структуре, глупыш Говоря откровенно, не все при администрации Трампа идет так уж хорошо. После того как президент осудил проект национального строительства и назвал войну в Афганистане "бессмысленной тратой средств", ведущие советники убедили его отказаться от поспешного ухода из этой страны. Они доказывали, что это создаст вакуум, который заполнят ИГИЛ и "Аль-Каида", а потому необходимо оставить там небольшой американский контингент для противодействия возрождающемуся "Талибану". "Поначалу я был намерен вывести оттуда наши войска, и, как правило, мои инстинкты меня не обманывают, – сказал Трамп, объявляя о новой стратегии. – Но я всю жизнь слышу, что решения, принимаемые за столом в Овальном кабинете, значительно отличаются от тех, которые подсказываются здравым смыслом". Ему следовало прислушаться к собственной интуиции вместо того, чтобы соглашаться с нелепой идеей, будто несколько тысяч американских солдат и офицеров смогут добиться того, что оказалось не под силу стотысячному воинскому контингенту, – найти выход из тупика в самой длительной войне в истории Америки. Однако Трамп понимает одно: либеральный мировой порядок болен. Эта болезнь, как доказывает публицист Мартин Вольф, развилась в мировом масштабе из-за того, что "после окончания холодной войны Запад неуклонно становился все менее востребованным как сообщество безопасности; это усугублялось снижением его экономического веса, особенно по отношению к Китаю". Внутри страны проблемы объясняются мнением, разделяемым многими жителями богатых стран, что они ничего не получили от либерального мирового порядка. "Более того, у многих возникает ощущение упущенных возможностей, доходов и уважения". Многие американцы справедливо полагают, что глобализация, наводняя страну дешевыми потребительскими товарами и уводя рабочие места за рубеж к низкооплачиваемым рабочим, разрушает промышленное производство США, увеличивая безработицу и снижая заработную плату. Неудивительно, что сетования Трампа по поводу несправедливых торговых соглашений нашли понимание у избирателей, особенно жителей промышленного Среднего Запада. Ослепленные своей неприязнью к человеку труда, внешнеполитические элиты упустили из виду более серьезные структурные силы в мире, которые привели Трампа к власти. Чтобы понять действие этих сил, необходимо вернуться к концу холодной войны. Будучи единственной сверхдержавой в то время, Соединенные Штаты тесно взаимодействовали с миром, но цель этого взаимодействия изменилась. В годы холодной войны она состояла в сдерживании Советского Союза; США действовали, исходя из нужд обороны, и стремились сохранить статус-кво. Однако впоследствии они взяли на вооружение ревизионизм под маской либерализма. Как непререкаемый гегемон, Соединенные Штаты вознамерились перестроить большую часть мира в соответствии со своими представлениями о мировом порядке. Вашингтон не только состыковал собственную практику с принципами демократии, прав человека и с правосудием, но и начал активно пропагандировать и насаждать либеральные ценности за рубежом. Это стало концом прагматизма времен холодной войны и наступлением эры крестовых походов во внешней политике США. В мечтах и грезах американских внешнеполитических элит все страны, включая великие авторитарные державы, такие как Китай и Россия, должны были стать соискателями членства в мировом порядке, где Соединенные Штаты занимают доминирующее положение. Затем наступила Великая рецессия, бросившая тень сомнений на относительную силу Америки на фоне усиления Китая и возрождения России. В результате эпоха однополярного мира если и не полностью завершилась, то явно подходит к концу. Слабеющие державы в условиях низкой уязвимости склонны сокращать свои внешние обязательства и обращать взоры вовнутрь (как это сделала, например, Великобритания после Первой мировой войны). Поэтому не стоит удивляться тому, что так много американцев наконец-то усомнились в большой стратегии своей страны, игравшей роль мирового жандарма, и проголосовали за кандидата, обещавшего поставить интересы Америки на первое место. Поскольку американская эра близится к концу, Вашингтону необходимо взять на вооружение новую большую стратегию, чтобы справиться с ситуацией в мире. Именно такой стратегией является реализм, исповедуемый Трампом. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2018 © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Stolknovenie-isklyuchitelnostei-19746 Столкновение исключительностей Fri, 14 Sep 2018 14:08:00 +0300 Многих американцев отталкивает внешнеполитический курс президента Дональда Трампа под лозунгом "Америка прежде всего". Критики утверждают, что популистский стиль управления президента подрывает роль США как исключительной державы, призванной нести миру политические и экономические свободы. Трамп демонстрирует изоляционистские и протекционистские инстинкты, привержен односторонним действиям, индифферентен к продвижению демократии и враждебен к иммигрантам. Как американцы могли избрать президента, который настолько не соответствует устремлениям страны? Однако слоган "Америка прежде всего" отнюдь не противоречит истории страны, как кажется на первый взгляд. Трамп не отказывается от американской исключительности, он скорее придерживается более ранней ее версии. После Второй мировой войны исключительная миссия страны строилась на идее Pax Americana и подкреплялась активным экспортом американской мощи и ценностей. Но до этого исключительность США подразумевала изолированность американского эксперимента от внешних угроз, стремление избегать международных конфликтов, распространение демократии собственным примером, а не навязыванием, протекционизм и справедливую (а не свободную) торговлю, а также сохранение относительной однородности населения благодаря расистской и антииммигрантской политике. Иными словами, Америка прежде всего. Первоначальная версия американской исключительности – назовем ее версией 1.0 – исчезла из мейнстримной политики после нападения на Перл-Харбор. Тем не менее она сохранила привлекательность и сегодня возвращается, поскольку американцы устали от роли мирового полицейского и скептически относятся к преимуществам глобализации и иммиграции. Конечно, курс "Америка прежде всего" как внешнеполитическая стратегия обречен на провал. Соединенные Штаты и остальной мир слишком взаимосвязаны, решение большинства международных проблем требует коллективных, а не односторонних действий, а из-за притока иммигрантов однородность населения давно ушла в прошлое. Возникшая в XVIII веке идея исключительности не подходит для нынешнего столетия. Однако привлекательность лозунга "Америка прежде всего" и связанный с этим поворот вовнутрь показывают, что версия американской исключительности, на которой базировалась внешняя политика США после 1940-х гг., тоже себя изжила. Президентство Трампа продемонстрировало потребность в новых идеях, определяющих внешнюю политику. Исключительная миссия Америки далека от завершения: мир скатывается к антилиберализму и нуждается в противовесе, которым должны стать республиканские идеалы. От того, как Соединенные Штаты определят свою исключительную роль сегодня, и будет зависеть, справятся ли они с ее выполнением. Американская исключительность 1.0 С момента своего появления нарратив исключительности установил границы общественной дискуссии и заложил политические и идеологические основы внешнеполитической стратегии Соединенных Штатов. Первоначально концепция базировалась на пяти национальных особенностях. Во-первых, география: океаны защищают от агрессивных государств, плодородные земли обеспечивают растущее население и дают богатства, помогая США стать ведущей державой Западного полушария. Но геополитические амбиции страны не должны простираться дальше. Исключительные географические преимущества позволяли и даже предписывали проведение изоляционистской внешней политики. В прощальном послании президент Джордж Вашингтон отмечал "географически отдаленное положение страны" и вопрошал: "Почему же не воспользоваться преимуществами такого особого положения? К чему покидать нашу собственную землю и переходить на чужую?". Соединенные Штаты проводили империалистические эксперименты, колонизировав Филиппины в 1898 г., заняв Гавайи и ряд тихоокеанских островов, участвовали в Первой мировой войне в Европе. Но эти эпизоды вызвали резко негативную реакцию и способствовали консолидации изоляционизма в межвоенные десятилетия. Вторая особенность отчасти обусловлена географической изолированностью: страна обладает беспрецедентной автономностью во внутренних и внешних делах. Отцы-основатели охотно расширяли внешнюю торговлю и заключали торговые соглашения, но не стремились брать на себя стратегические обязательства. Вашингтон отмечал в прощальном послании: "Основополагающим правилом поведения для нас во взаимоотношениях с иностранными государствами является развитие торговых отношений с ними при минимально возможных политических связях". После отказа в 1793 г. от альянса с Францией, который помог американцам обрести независимость, США не вступали ни в какие союзы до Второй мировой войны. В-третьих, американцы верят в свое мессианство. Они считают, что их уникальный эксперимент политической и экономической свободы спасет мир. Публицист Томас Пейн писал в памфлете "Здравый смысл": "Со времен Ноя до настоящего времени не было положения, подобно существующему. Рождение нового мира не за горами". Но Соединенные Штаты не должны были выполнять свою миссию посредством интервенций. Когда в начале XIX века в Европе и Латинской Америке вспыхнули либеральные революции, госсекретарь Джон Куинси Адамс отмечал, что США не следует "отправляться за рубеж в поисках чудовищ, которых нужно уничтожить". Страна должна стремиться к свободе и независимости для всех, но только "посредством поддержки и собственным примером", подчеркивал он. В-четвертых, Соединенные Штаты обладают невероятным социальным равенством и экономической мобильностью. Монархию и аристократию американцы заменили равенством возможностей. Фермеры и мелкие торговцы стали основной движущей силой, предопределившей успех демократии и процветание от одного побережья до другого. Став ведущей торговой державой, Соединенные Штаты принялись защищать свою промышленную базу с помощью пошлин и настаивали на справедливой, а не свободной торговле. В случае необходимости США были готовы применить военную силу для защиты коммерческих интересов своих граждан, как показали берберийские войны и англо-американская война 1812 года. Наконец, американцы убеждены, что их страна обладает не только исключительной землей, но и исключительным англосаксонским народом. Пастор конгрегациональной церкви Хорас Бушнелл выразил господствующую на заре истории Соединенных Штатов точку зрения: "Из всех жителей мира был выбран особый, самый благородный народ, чтобы населить нашу страну". Расовый аспект американской исключительности продемонстрировали кампании против коренного населения, рабство и сегрегация афроамериканцев, регулярные вспышки антииммиграционных настроений. Приняв в 1798 г. Закон об иностранцах и подстрекательстве к мятежу, Конгресс установил сроки предоставления иммигрантам американского гражданства и закрепил за федеральным правительством право заключать под стражу или депортировать тех, кого оно посчитает нелояльными. Ограничения иммиграции возникли во второй половине XIX века и ужесточились в межвоенный период. Страх "разбавить" население "людьми второго сорта" остановил стремление приобретать новые территории на Карибах и в Центральной Америке после Гражданской войны. Американская исключительность 2.0 Потом произошло нападение на Перл-Харбор, и "для любого реалиста изоляционизм закончился", как написал сенатор-республиканец и изоляционист Артур Ванденберг. Началась эра американской исключительности 2.0. Поскольку США больше не могли защититься от мира и демонстрировать результаты американского эксперимента только собственным примером, нужно было взять на себя лидирующую роль и более активно проецировать в мире свою мощь и ценности. С 1940-х гг. стали доминировать интернационалисты, а изоляционисты превратились в политических изгоев – сенатор-республиканец Джон Маккейн из Аризоны назвал коллегу из Кентукки Рэнда Пола и его единомышленников "чокнутыми". Стремление избегать международных конфликтов уступило место стратегии глобальной вовлеченности. Холодная война обеспечила условия для ключевых альянсов в Европе и Азии, а также для создания глобальной сети дипломатических и военных форпостов. На смену одностороннему подходу пришел многосторонний. В 1919–1920 гг. Сенат трижды отвергал участие США в Лиге Наций, а в 1945 г. верхняя палата ратифицировала Устав ООН 89 голосами против двух. Соединенные Штаты также взяли на себя ведущую роль в международных институтах, устанавливавших правила послевоенного мирового порядка. При этом страна продолжала выполнять мессианскую задачу, но более жесткими средствами: от успешной оккупации и трансформации Германии и Японии после Второй мировой войны и до продолжающихся и менее успешных операций в Афганистане и Ираке. "Американская мечта" оставалась основой этой обновленной версии исключительности, но теперь ее должен был воплотить работник завода, а не мелкий фермер. Послевоенный индустриальный бум обеспечил поддержку открытой торговли обеими партиями. С развитием движений за гражданские права в 1950–1960-х гг. американская исключительность утратила расовый аспект. Появилось убеждение, что благодаря "плавильному котлу" из многообразия народов удастся создать единую нацию. Плюрализм и толерантность стали частью продвижения "американской мечты". Возвращение к "Америке прежде всего" Президенты США послевоенного периода, включая Барака Обаму, являлись непоколебимыми приверженцами американской исключительности 2.0. "Соединенные Штаты были и всегда будут ключевым участником в мировых делах", – заявил Обама, выступая в Академии ВВС в 2012 году. Трамп, придя в Овальный кабинет, пообещал нечто иное. "С этого момента – Америка прежде всего" – провозгласил  он в инаугурационной речи. Поскольку созданный в 1940 г. Комитет "Америка прежде всего" был призван не допустить участия США во Второй мировой войне, эта фраза вызывает ассоциации с антисемитизмом и изоляционизмом. Однако кампания Трампа с аналогичным названием отличается от своей предшественницы. Политический успех Трампа в значительной степени обусловлен его умением использовать ту версию американской исключительности, которая резонирует с историей страны. Как отмечает Уолтер Рассел Мид, популистская внешняя политика – джексоновский подход – всегда пользовалась поддержкой в центральной части страны, которая и является электоральной базой Трампа. Верит ли сам Трамп в исключительную природу американского эксперимента – непонятно (судя по его антилиберальным инстинктам и поведению, может быть и нет). Тем не менее ему удалось успешно реанимировать основные элементы американской исключительности в версии 1.0. Трамп примерил на себя роль изоляциониста, постоянно ставя под сомнение значимость американских альянсов в Европе и Азии и пообещав в ходе избирательной кампании, что США перестанут заниматься строительством государств. Пока его риторика гораздо жестче реальных действий, и выполнить обещания до сих пор не удалось. Соединенные Штаты остаются гарантом стратегической стабильности в Европе и Северо-Восточной Азии и продолжают увязать на Ближнем Востоке. Что касается Ирана и Северной Кореи, то тут Трамп занимает позицию ястреба. Тем не менее взгляды Трампа можно назвать изоляционистскими. В рамках кампании "Америка прежде всего" он заявил, что союзникам придется защищать себя самостоятельно, если они не увеличат военные расходы. А также пообещал положить конец периоду, когда "наших политиков больше интересовала защита границ иностранных государств, чем своих собственных". Трамп хочет свернуть многосторонний подход. В ходе предвыборной кампании он обещал, что Америка "не вступит в соглашения, которые могут уменьшить ее возможности контролировать собственные дела". Заняв пост президента, он объявил о выходе из Транстихоокеанского партнерства, Парижского соглашения по климату и ЮНЕСКО. Он отказался подтверждать ядерную сделку с Ираном, а теперь нацеливается на НАФТА и ВТО. Что касается мессианской роли, Трамп с презрением относится к активному продвижению демократии в соответствии с версией 2.0. Он объяснял, что считает нынешнюю нестабильность на Ближнем Востоке прямым следствием "опасной идеи превратить в западные демократии страны, у которых нет такого опыта и которые не хотят таковыми становиться". На этом Трамп не останавливается: он даже превосходит американскую исключительность версии 1.0, демонстрируя нетерпимость к республиканским идеалам. Он запутался во лжи, оскорбляет СМИ, восхищается российским президентом Владимиром Путиным и другими авторитарными лидерами. "Американская мечта" превратилась в "американское безумие", заявил Трамп в инаугурационной речи, богатство среднего класса страны украли и "перераспределили между всем миром". Взяв страницу из версии 1.0, он пообещал "вернуть наши рабочие места, наши границы и наши мечты". Трамп также хочет восстановить однородность населения Америки. Он ограничивает иммиграцию, сворачивают программу Обамы по защите нелегальных мигрантов, которые были привезены в страну еще детьми, оскорбляет латиноамериканцев, отправляет домой гаитян, сальвадорцев и других пострадавших от стихийных бедствий и уклончиво высказывается о выступлениях неонацистов в Шарлоттсвилле. Все это можно считать гимном тому времени, когда в США доминировали христиане европейского происхождения. Для Трампа вернуть Америке величие означает сделать ее белой. Американская исключительность в кризисе Идея "Америка прежде всего" помогла Трампу победить на выборах, но если она станет главным принципом внешней политики, страна может сбиться с пути. Трамп уже увидел, что из-за растущего числа угроз США не могут вернуться к эпохе "без альянсов, связывающих по рукам и ногам", как выражался Томас Джефферсон. Основанный на правилах мировой порядок, построенный Соединенными Штатами, может ограничивать пространство для маневра, но его разрушение – путь к анархии. В условиях современной глобальной экономики протекционизм ухудшит, а не улучшит положение американского среднего класса. А поскольку доля белого населения нелатиноамериканского происхождения упадет ниже 50% к середине нынешнего столетия, вернуться к англосаксонской Америке не удастся. В то же время политическая привлекательность слогана "Америка прежде всего" отражает серьезные проблемы в версии 2.0 американской исключительности, которая по-прежнему доминирует во внешнеполитическом истеблишменте. Успех Трампа обусловлен не только его умением использовать традиционные элементы американской идентичности, но и его обещанием ответить на законное и широко распространенное недовольство. США переоценили свои возможности за рубежом: кстати, именно Обама, а не Трамп, настаивал на том, что "пора сосредоточиться на укреплении нации дома". Средний класс действительно серьезно пострадал: стагнирующие зарплаты, неравенство и социально-экономическая сегрегация сделали "американскую мечту" недостижимой для большинства. Стране еще предстоит прийти к эффективной и гуманной политике, которая позволит контролировать иммиграцию. При этом придется ответить на важные вопросы о жизнеспособности теории "плавильного котла". Американская  исключительность 2.0 не получает поддержки и за рубежом. С помощью Соединенных Штатов многие страны Европы, Азии и Америки стали демократическими, но нелиберальные альтернативы американскому пути сохраняют свои позиции. Общее благосостояние Запада упало ниже 50% от мирового ВВП, а Китай бросает вызов послевоенной архитектуре. Следовательно, Соединенные Штаты уже не могут в одиночку возглавлять международные институты. США с удовольствием поддерживали миропорядок, правила для которого писали сами, но этот период закончился. Сегодня американские идеалы уже не поддерживаются доминированием США, поэтому продвигать американские ценности стало сложнее. Американская исключительность 3.0 Поскольку американская исключительность 2.0 забуксовала, а попытки Трампа вернуться к первоначальной версии нежизнеспособны, Соединенные Штаты могут либо отказаться от нарратива исключительности, либо разработать новый. Первый вариант кажется привлекательным на фоне политических и экономических проблем, но издержки могут быть слишком высоки. Идея американской исключительности долгое время помогала США сохранять консенсус по внешнеполитической стратегии, направленной на распространение демократии и верховенства закона. Поскольку антилиберализм находится на подъеме, мир нуждается в якоре республиканских идеалов – эту роль могут взять на себя только Соединенные Штаты. Если основанный на правилах порядок не удастся сохранить, это будет означать возвращение к гоббсовскому миру, в результате под угрозой окажутся не только принципы, но и интересы США. Именно потому, что мир находится в переломной точке, Соединенным Штатам следует обновить мантию своей исключительности. Для этого потребуется пересмотреть все пять аспектов исключительности. В первую очередь, Соединенным Штатам нужно найти разумную середину между изоляционизмом версии 1.0 и перенапряжением, которым сопровождалась идея Pax Americana. Некоторые эксперты предлагают политику "офшорного балансирования" – другие страны должны взять на себя ведущую роль в поддержании мира в Европе, Северо-Восточной Азии и Персидском заливе, а Вашингтон будет вмешиваться только в случае стратегической необходимости. Но такой подход заводит слишком далеко. Главной проблемой последнего времени стало втягивание в ненужные войны на стратегической периферии – в частности, на Ближнем Востоке – где офшорное балансирование действительно может оказаться правильным подходом. Но в стратегических регионах Европы и Азии уход США лишь обеспокоит союзников и усилит противников, начнется гонка вооружений и обострятся конфликты. Вашингтону необходимо сложить с себя обязанности мирового полицейского, но оставаться арбитром, отдавая предпочтение дипломатическому, а не военному воздействию. Соединенным Штатам также необходимо изменить баланс альянсов и партнерств. Трамп не одинок в неприятии пактов, связывающих по рукам и ногам. Конгресс тоже утратил интерес к договорным обязательствам, лежащим в основе послевоенного миропорядка. Но США не могут позволить себе просто переключиться на односторонний подход. Только коллективные действия помогут справиться с современными международными вызовами, включая терроризм, ядерное распространение, изменение климата. Поэтому Соединенные Штаты должны воспринимать себя как лидера мирового сообщества, защищать международные институты и создавать коалиции доброй воли, если возможно только неофициальное сотрудничество. Трампу не хватает такта, но он справедливо указывает американским союзникам на необходимость взять часть ответственности на себя. США должны и дальше способствовать международному взаимодействию, однако Вашингтон должен четко дать понять, что готов тратить деньги, только если это будут делать и его партнеры. В тех регионах, где произойдет переход к политике "офшорного балансирования", нужно содействовать укреплению роли Совета сотрудничества государств Персидского залива, АСЕАН и Африканского союза. Необходимо также предоставить развивающимся странам, таким как Бразилия, Китай, Индия и ЮАР, возможность участвовать в гуманитарных, миротворческих миссиях и программах развития. Мессианская задача США должна оставаться основой идеи исключительности, однако следует отказаться от роли крестоносца и вновь стать примером для других. Смена режимов на Ближнем Востоке не открыла путь к демократии, а привела к насилию и нестабильности в регионе. Служить примером не значит отказаться от продвижения демократии. Речь идет об уважении политического многообразия и взаимодействии с режимами всех типов. В любом случае американцы должны защищать универсальные политические права и права человека – иначе придется отказаться от идеалов, определяющих национальную идентичность. Ошибки Трампа на этом направлении не способствуют обновлению идеи американской исключительности, а принижают ее. Чтобы восстановить веру в американский путь, нужны перемены внутри. Соединенные Штаты не могут служить маяком для всего мира, пока электорат расколот и граждане лишены равенства возможностей. Но если США удалось преодолеть внутренний раскол после Гражданской войны и тяготы Великой депрессии, то они справятся и с нынешними проблемами. Обновление "американской мечты" – ключевой шаг к преодолению политической поляризации. Для этого потребуется реалистичный план восстановления вертикальной мобильности, а не пустые обещания вернуть индустриальный бум. Занятость на производстве упала в основном из-за автоматизации, а не из-за открытой торговли и иммиграции. Здесь будет полезен пересмотр условий торговли. Но для восстановления среднего класса и экономического оптимизма в районах, пострадавших от деиндустриализации, потребуются амбициозные планы обучения и переподготовки рабочих, распространение широкополосного доступа в интернет, стимулирование секторов роста, включая возобновляемые источники энергии, здравоохранение и обработку данных. Наконец, обновленная версия американской исключительности должна предусматривать идею интеграции многообразного населения США в национальное сообщество, разделяющее давние гражданские ценности. Когда религиозные страсти раскалывают Ближний Восток, индуистский национализм дестабилизирует обстановку в Индии, разногласия по поводу иммиграции и мультикультурализма проверяют на прочность Евросоюз, американцы должны продемонстрировать единство на фоне многообразия. Подход "плавильного котла" версии 2.0 был верным, но для поддержания его эффективности нужны дополнительные меры. Для преодоления социально-экономической сегрегации и восстановления мобильности потребуются огромные инвестиции в государственные школы и колледжи. Эффективный пограничный контроль, рациональный подход к легальной иммиграции и справедливое, но жесткое отношение к нелегальным мигрантам убедят американцев в том, что многообразие – это результат проектирования, а не хаос. Хорошее владение английским языком поможет иммигрантам попасть в мейнстрим. Волонтерская служба и другие программы для молодежи обеспечат социально-культурную интеграцию. Успех Трампа продемонстрировал, что американская исключительность версии 2.0 себя изжила. Но, несмотря на все усилия, Трампу не удастся справиться с современными вызовами, вернувшись в прошлое. Соединенным Штатам нужна новая идея исключительности, которая определит внешнеполитическую стратегию страны и переформатирует ее роль как якоря спасения либеральных идеалов. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 2, 2018 год. © Council on Foreign Relations, Inc. http://www.globalaffairs.ru/number/Kak-pobedit-v-kholodnoi-voine-19745 Как победить в холодной войне Fri, 14 Sep 2018 14:04:00 +0300 Осложнение международного положения, все более острые разногласия крупных держав вызвали интенсивную дискуссию относительно природы противоречий в мире. В частности, является ли такое положение вещей новой "холодной войной"? Берусь утверждать, что да. Она, естественно, отличатся от своего аналога прошлого века, прежде всего тем, что имеет односторонний характер. Ее уже не первый год ведут Соединенные Штаты и ближайший круг их клиентов, действуя по лекалам предыдущей конфронтации. Те, кто помнит прошлое противостояние, хорошо видят, как повторяются приемы. Программы военного строительства нацелены на возвращение утерянного превосходства и втягивание России в гонку вооружений, как в нее когда-то втравили Советский Союз. Санкции, ограничения имеют целью замедлить развитие. Пропагандистская кампания работает на оправдание первых двух целей и подрыв международного престижа России, в том числе путем организации откровенных провокаций. Совпадают и многие оперативные шаги. В 1980-е гг. СССР толкали к интервенции в Польшу. Сейчас эта роль "жертвы" отведена Украине. Уже около десятилетия пытаются повторить ракетный кризис в Европе 1970-х – 1980-х гг., пытаясь милитаризировать европейскую политику. Рейган объявил Советы империей зла. Сейчас же просто оголтело сатанизируют образ страны и ее руководства. Если называть вещи своими именами, то в попытке переиграть складывающееся не в его пользу мировое соотношение сил Запад развязал одностороннюю "холодную войну". Она опасна. Нужно трезво оценивать перспективы геополитической, геоэкономической и идеологической ситуации, опыт прошлой войны, наметить долгосрочную стратегию. Но если 30 лет назад Советский Союз потерпел поражение, на этот раз шансы преуспеть как раз на стороне России, которая выступает не сама по себе, а в качестве авангарда растущего и утверждающего себя на глобальной арене незападного мира. В "холодной войне" заведомо проигрывают все. Вопрос в том, кто потеряет меньше. Выигрыш преходящ, а зачастую и опасен, Запад ощутил это сейчас, очнувшись, наконец, от эйфории, которая овладела им после краха коммунизма. Важно не забывать о том, что мировая политика – игра не с "нулевой суммой". И ее целью должно быть не чье-то поражение, а по возможности выигрыш для всех в условиях нового, более устойчивого и справедливого мирового порядка. Новая война Острота навязываемого противостояния, особенно в информационной сфере, вызвана тем, что Запад непривычно для себя оказался в ситуации отчаянной обороны, пытаясь развернуть вспять складывающееся не в его пользу соотношение сил в мире. Стратегическая мишень этого арьергардного боя – Китай. Но чтобы не дать ему стать первой мировой державой, нужно морально сломать или разгромить стоящую на пути Россию. Тем более, что против нее сражаться привычнее. Главная причина отчаянной контратаки глубинна. Запад утратил безоговорочное военное превосходство, на котором с XVI-XVII веков строилось его экономическое, политическое, культурное доминирование. Появление ядерного оружия СССР, КНР, потом некоторыми другими незападными странами, сохранение Россией своего ядерного потенциала и восстановление в 2000-е гг. способности к активному сдерживанию лишило Запад возможности обеспечивать свою гегемонию применением военной силы. Это демократизировало мир, создало другим странам и цивилизациям возможность использовать накопленные (в том числе за счет привлечения западных технологий) конкурентные преимущества. Восстановив свой стратегический потенциал и волю к борьбе за собственный суверенитет и безопасность, Россия, по сути, стала "повивальной бабкой" подъема новых держав, прежде всего Азии. Соотношение сил в мире за последние 10-15 лет радикально изменилось. Отступление Запада – следствие (помимо прочего) его едва ли не фатальной ошибки начала 1990-х годов. Тогда в силу разных обстоятельств большая часть российской элиты и общества хотели стать частью западного мира на достойных условиях. Но Запад не откликнулся на этот порыв – из-за собственного высокомерия, триумфализма, идеологических шор и интеллектуальной недальновидности. От России потребовали невозможного – идеологического, геополитического и экономического подчинения вплоть до ограничения суверенитета, что шло вразрез со всей исторической традицией страны. Шанс был упущен. А когда Россия в исторически короткие сроки предсказуемо восстановила свой статус ведущего мирового игрока, прежде всего благодаря военному потенциалу, политически она уже состоялась как не-Запад. Это коренным образом сместило мировое соотношение сил. Другая причина вспышки "холодной войны" более прикладная. На фоне недовольства большинства населения ростом неравенства и отсутствием перспектив увеличить благосостояние элиты Запада упустили контроль над собственными политическими системами. Это большинство – его представляют т.н. "популисты" – получило возможность влиять на политику в обход традиционных институтов, самоорганизуясь через социальные медиа. Изменить систему, провоцирующую рост недовольства, элиты неспособны. Но взять новые процессы под контроль пытаются. А для этого необходим внешний враг – в данном случае полумифические "русские хакеры". Конфронтация стала неизбежной уже лет 10 тому назад, когда Москва заявила о себе как о независимом и суверенном игроке, и, главное, всерьез взялась восстанавливать боеспособность вооруженных сил. Снижения противостояния стоит ждать только тогда, когда США и другие на Западе привыкнут к новому положению вещей, наведут у себя хотя бы частичный порядок, взяв под контроль расползающиеся политические системы, что будет означать неизбежное нарастание уже очевидных элементов авторитаризма. Соединенные Штаты и их ближайшие союзники бросили в бой все резервы. Стремясь использовать остающиеся преимущества, Запад политизирует и тем самым разваливает либеральную мировую экономическую систему. Поскольку западное влияние по-прежнему очень сильно в информационной сфере, пропагандистская война развязана против всех. Это, кстати, подрывает основу преимущества и в этой области – нивелируя репутацию, созданную благодаря относительно качественной объективной подаче информации в прошлом. Чтобы предложить набросок стратегии в новой холодной войне, нужно оценить ресурсы сторон и картину мира, внутри которой будет развиваться противостояние. Идейная сфера На стороне Запада пока важнейшее идеологическое преимущество – высокий уровень и качество жизни большинства граждан. Тем более что пока удается поддерживать стереотип, что благосостояние – результат политической демократии, доминирующего способа государственного управления почти во всех развитых странах. Но он уже подвергается сомнению. Индексы организации "Фридом хауз", оценивающей распространение и популярность демократии в мире, несколько лет демонстрируют негативную динамику. Ключевая причина этого внутри Запада – углубление неравенства, падение жизненного уровня среднего класса. Удар по имиджу нанесла серия интервенций, по большей части, безуспешных – Афганистан, Ирак, Ливия, поддержка "арабской весны". Долгосрочный кризис в Евросоюзе и политика Дональда Трампа внесли свой вклад в то, что обаяние демократии поблекло. Тем более что достижения авторитарных азиатских стран лишают западную "мягкую силу" аргументов о безальтернативности модели развития. Либеральной демократии придется отступить. Как демократия отступала в жесткой конкуренции почти всегда в истории. Эллинские республики уступали тираниям. Римская республика превратилась в Империю. Новгородская пала. Венецианская – ослабла и сдалась Наполеону. Относительно демократическое польское государство проиграло Российской империи и Пруссии и было разорвано. Да и в менее отдаленные времена мы видели схожие процессы. Почти вся Европа сдалась Гитлеру. Если бы не отчаянная борьба СССР и готовность к самопожертвованию его народа, история континентальной Европы и большей части мира была бы иной. Выскажу еще более крамольную мысль – капитализм, по определению порождающий неравенство, противоречит демократии. Условием и базой для его успеха была не демократия, а доставшаяся от феодализма правовая система защиты собственности. К тому же развитие демократии на капиталистическом Западе опиралось на авторитарные по нынешним меркам политические системы, основанные на военном превосходстве, перераспределении мирового ВНП от колоний и полуколоний. Больше такой опоры нет и не будет. Как не будет и угрозы государственного коммунизма, заставившего правящие круги Запада делиться и обращать внимание на социальную справедливость. Сказанное не означает отмирания демократии. Любые правительства вынуждены реагировать на запросы населения. В том числе и по той причине, которая приведена выше, – технологии дают гражданам беспрецедентные возможности для самоорганизации и отстаивания своих интересов. И это касается всех, Россия тут, естественно, тоже не исключение. Уже через десяток лет дихотомия "регрессивный авторитаризм – прогрессивная демократия" сотрется еще больше. В мире сложится набор разнообразных гибридных систем. Наибольшие шансы демократия сохраняет в США – благодаря эффективности тамошней экономической системы, которую Трамп скорее всего подстегнет, а также из-за того, что Америка уникальна. Она – единственное государство, рожденное как демократия, и отказаться от этой формы устройства, скорей всего, просто не способна. Но степень либеральности может меняться. Демократическое поле сузится и в Соединенных Штатах, что уже происходит в борьбе за контроль над новыми коммуникациями и в результате новаций Трампа. Они, не исключено, сохранятся и после его ухода с поста президента. Сходная ситуация будет складываться и в ценностной сфере. Период глобализации открыл новые рынки, привел к резкому росту благосостояния Запада. На фоне настроений, порожденных еще революциями 1968 г., все это привело к массированному сдвигу ценностных установок значительной части западных элит в сторону примата индивидуализма, догматически понимаемой толерантности, космополитизма, отвержения веры, даже частично семьи, других традиционных ценностей. Но ситуация изменилась. Благосостояние больше не растет. Большинство в ведущих странах Запада перестало благосклонно воспринимать диктат постмодернистских ценностей. А подавляющее большинство жителей активно развивающегося не-Запада (вес которого в мировой экономике, политике, идейной сфере растет) эти ценности попросту игнорирует как несоответствующие местным культурным традициям. В результате прогрессивное – или считающее себя таковым – западное меньшинство (и "продвинутое" меньшинство в других странах) становятся почти ничтожно малым. На обозримую перспективу ему придется обороняться, а не наступать. Здесь стоит заметить, что поражение агрессивного либерализма не отменяет социально-гуманистические завоевания, которые были достигнуты на протяжение истории западной цивилизации. А противодействие навязыванию западной идеологии совершенно не исключает стремлении соответствовать лучшим образцам – в интересах собственного развития. Уход голода, непосредственной угрозы войны, информационная революция, повышение уровня жизни будут толкать все социально-политические модели к большей гуманности, открытости и толерантности. Что, собственно, уже происходит, например, в России естественным образом. И это никак не противоречит российским ценностям – патриотизму, приверженности суверенитету, самореализации через служение семье, обществу, стране, а не только себе, веротерпимости, культурной открытости. Последнее особенно важно в открытом взаимосвязанном виде. Таким образом, даже без специальной внешней политики, просто поддержанием относительного мира Россия будет содействовать объективному перераспределению сил в части идеологического соревнования. Надо просто дать истории работать. А вот в информационно-пропагандистской сфере ситуация сложнее. Здесь сильна инерция многолетнего культурного господства, накопленного доверия к западным СМИ. Интеллектуалы по всему миру привыкли узнавать не только о соседях, но часто и о себе из западных источников. Проигрывая в мировой конкуренции, Запад резко интенсифицировал пропагандистскую работу. Россия необходимо наращивать пропагандистские мощности. Мешают унаследованные от скудных советских времен и слабости первого российского десятилетия болезненная фиксация на Западе и желание оправдываться, "давать отпор". У части интеллигенции, ментально застрявшей в 1980-х-1990-х гг., сохранился комплекс неполноценности, презрения к своей стране. Но история развернулась. В кризисе и глухой обороне находятся западные партнеры, они делают одну вынужденную ошибку за другой, подрывая доверие к себе даже в собственных странах. Большинство российского общества считают, что Россия одерживает победы. Это ощущение надо лелеять и развивать. Но для бодрости необходимы, конечно, экономический рост и поступательное развитие социальной сферы. Все-таки нынешний всплеск патриотизма и уверенности большинства россиян в немалой степени результат того, что за пятнадцать лет они стали жить неизмеримо сытнее, комфортнее и вольнее, чем в тяжком XX веке. Геоэкономика Распад СССР, кризис и неудачные реформы 1990-х гг., не использованный для решительной модернизации углеводородный достаток 2000-х гг. серьезно сократил долю страны в мировом ВНП и населении. Почти утеряны многие относительно передовые отрасли экономики, например, гражданское авиастроение. Разбазарили часть высококачественной научно-технической интеллигенции. Скромный ВНП и медленный рост ограничивают все внешнеполитические возможности. Россию не считают экономически поднимающейся державой, с которой хочется дружить и опасно враждовать. Но по сравнению с СССР есть немало и преимуществ. Главное – переход к рынку позволил, наконец, накормить народ. Большинство живет все еще небогато, но несравнимо лучше, чем при советской власти. Среди причин относительного благосостояния – прекращение обескровливавшей страну гонки вооружений и дорогостоящей политики, основанной на идеологических догмах. Советский Союз был по сути военной экономикой. Никто не знает, сколько тратилось на оборону. Но скорее всего около четверти ВНП, то есть в 5-6 раз больше, чем нынешняя доля военных расходов. РСФСР субсидировала почти все союзные республики, а СССР – все страны соцлагеря. Гигантские суммы тратились или растрачивались на помощь странам "социалистической ориентации" и "третьему миру". Незадолго до краха Советского Союза заместитель министра иностранных дел Владимир Петровский обнародовал цифру этой помощи – 24 млрд долларов. Получается, что скудно живший народ оказывал другим странам помощь больше, чем весь остальной мир вместе взятый. И танков стояло на вооружении больше, чем у всего остального мира. Россия этим не обременена и, соответственно, экономический ресурс для того, чтобы выдержать противостояние, гораздо больше, чем можно судить по более чем скромной доле России в мировом ВНП по сравнению с Советским Союзом. СССР был закрытой экономикой, вынужденной производить большинство базовых товаров самостоятельно. Россия гораздо более открыта, она широко использует выгоды международного разделения труда. Но это же делает ее более уязвимой. В условиях жесткого соперничества предстоит постоянно делать трудный выбор между открытостью и самообеспеченностью. Это требует другого уровня интеграции внешней и экономической политики. Но главное – оживление экономического роста. И для поддержания морального духа общества, и для обретения дополнительных ресурсов в геополитической конкуренции. Геостратегия При развале СССР историческая Россия потеряла значительную часть территорий, почти половину населения. Сократился или вовсе сошел на нет важный с психологической и военной точки зрения стратегический буфер на Западе. НАТО на сотни километров приблизилась к центральным регионам России. Линия прямого соприкосновения удлинилась более чем в десять раз. Это создало неприятную ситуацию не только для России, но и для новобранцев. Балтам теперь действительно есть чего бояться. Останься они нейтральными, поводов было бы меньше. Экспансия Североатлантического блока не только усугубила взаимную подозрительность, но и мощно укрепило антироссийскую фракцию в евроатланических институтах за счет стран Балтии и Польши, ряда неустойчивых и коррумпированных государств, наиболее уязвимых для американского влияния. Решительно изменилось формальное соотношение военных сил и военных расходов. Запад тратит в десять с лишним раз больше России. Расширение НАТО, Евросоюза сократило внешнеполитические возможности России, ограничило свободу передвижения российских граждан. Ряду стран пришлось отказаться от безвизового режима с Россией. Ослабление единого военного и политического контроля сделало некоторые республики бывшего СССР – южное стратегическое подбрюшье России – уязвимыми перед радикализмом и терроризмом. В период почти двадцатилетней (с конца 1980-х гг.) слабости СССР/Россия оказались подвержены военно-политическому давлению, влиявшему на принятие решений в Москве. Наконец, деградация системы ограничения вооружений, появление новых вооружений, в том числе кибероружия, привели к эрозии стратегической стабильности, росту угрозы войны. Допустив расширение западных союзов до запредельного рубежа, Россия получила на своих границах источник потенциальных конфликтов – крупное разваливающееся государство с оскорбленным и несчастным народом, главной легитимацией элиты которого на долгие годы будет антироссийская политика. Это – Украина. Но дальше идут сплошные геостратегические плюсы. Уход ненадежных и дорогостоящих союзников в Восточной Европе снял со страны огромное бремя. На Ближний Восток и отчасти во Вьетнам Россия в военно-политическом отношении вернулась на гораздо более выгодных условиях. Россия больше не субсидирует союзные республики, уровень жизни прежде был, как правило, выше, чем в РСФСР, теперь же граждане этих государств живут в основном значительно хуже и вынуждены ехать в Россию в качестве трудовых мигрантов. Злостно ошибочная политика и коррупция привели к растрате гигантских средств на субсидирование Украины, вернее ее верхушки, скидками на газ. Но эта практика давно прекращена. Осознав опасность дальнейшего расширения западных союзов, чреватых большой войной, рост угроз с юга, Россия провела военную реформу, создав в разы более дешевые, эффективные с военно-технической и морально-психологической точки зрения вооруженные силы. При этом они не могут (несмотря на западную пропаганду и в отличие от гигантских ВС СССР) рассматриваться как нацеленные на массированные наступательные действия. Создав новое поколение высокоточных, в том числе гиперзвуковых стратегических систем, о которых объявил Владимир Путин 1 марта 2018 г., Россия де-факто выиграла гонку вооружений, не ввязавшись в нее. Эти системы упреждающе обесценивают подавляющее большинство запланированных в США инвестиций в новый виток модернизации и наращивания стратегических сил. Видимо, сводят на нет и часть уже сделанных гигантских вложений (например, резко увеличивая уязвимость авианосцев). (За мысль о том, что Россия на этом этапе выиграла гонку вооружений, не ввязавшись в нее, я благодарен видному российскому дипломату и ученому-международнику Александру Крамаренко). Санкции содействовали успешному импортозамещению в ряде отраслей, в первую очередь в сельском хозяйстве. Заметно укрепилась продовольственная безопасность. Пока успешной и недорогой остается сирийская операция, которая вкупе с мастерской дипломатией качественно усилила российские позиции не только на Ближнем Востоке, но и в мире в целом. Мировой ВНП перераспределяется в направление не-Запада. Туда же перемещаются военные ресурсы и политическое влияние. Страна успешно осуществляет поворот на Восток, к поднимающейся Азии. Он начал выправлять невыгодный со времен СССР баланс в отношениях с Западом – чрезмерную зависимость от него в технологическом, экономическом, финансовом и моральном отношении. Высшая российская элита больше не ощущает себя окраинно-европейской, она становится центрально-евроазиатской. Через несколько лет доли торговли с Европой и Азией сравняются. Из-за внутренней динамики серьезно ослаблены атлантические отношения. ЕС вошел в длительный кризис, рушащий мировые позиции Европы и толкающий ее к попыткам (неизвестно, насколько долговременным) консолидироваться вокруг противодействия России.  Только США, но уже в значительной степени в одиночку, имеют позитивные перспективы развития. С этим придется считаться. НАТО расширилась, но "сдулась" в военном смысле. Вряд ли стоит серьезно опасаться ее нападения. Коренное же геополитическое отличие положения России от СССР – отношения с Китаем. На протяжении большей части холодной войны Советский Союз противостоял и имевшему подавляющее экономическое и психологическое превосходство Западу, и громадному Китаю. Сейчас между Россией и КНР установились де-факто долговременные партнерские отношения, приближающиеся к союзным. А Китай почти обречен на превращение через 10-15 лет в первую державу мира по совокупной мощи. Вероятно, неизбежное соперничество Вашингтона и Пекина создаст Москве дополнительные внешнеполитические возможности, расширит поле маневра, частично суженное противостоянием с Западом. Разумеется, и Россия обязана балансировать свои интересы. Но если Китай не пойдет по пути гегемонизма, потенциально заложенного в концепции "срединного царства", а станет первым среди равных в Большой Евразии, погрузит себя в ее институты, сохранит приверженность к равновесию, отношения между двумя странами останутся близкими, что коренным образом меняет соотношение сил в мире. В развязываемой холодной войне против России и Китая США и их сателлиты имеют дело с равным, а, возможно, уже и превосходящим конкурентом. Дальше продолжать конфронтацию будет еще невыгоднее. В мае 2018 г. Белферский центр Гарвардского университета опубликовал обзор серии проведенных на Западе исследований, как меняются позиции России в мировом соотношении сил. Все без оценки указывают на то, что за последние 15 лет по совокупной мощи страна резко усилилась в сравнении с Западом. А две из трех – и в целом в мире. Итак, в навязываемом противостоянии Россия имеет гораздо более благоприятные позиции по сравнению с СССР. Она может не только выдержать очередную "холодную войну", но и активно участвовать в создании нового мирового порядка. Но чтобы предпосылки стали реальностью, нужна смелая и умная политика. И, разумеется, экономический рост. Политика, нацеленная в будущее Необходимо внимательно изучать опыт прошлой "холодной войны" и последующего периода, чтобы не повторить ошибок, сделанных СССР и ранней Россией. Этот опыт – наше преимущество перед конкурентами, которые считали, что они победили. В условиях соперничества нельзя оставаться в институтах, где преобладает инерция прошлого, а конкуренты нацелены на противостояние. Уходить отовсюду не надо. Но необъяснимо постоянное желание вернуться, например, в Совет Россия – НАТО, который легитимирует альянс, доказавший свою враждебность и моральную несостоятельность, совершивший серию агрессий. Мы недостаточно умиротворяли? Вместо этого – только диалог военных во избежание столкновения и гонки вооружений. Стоит понижать и представительство в ОБСЕ. На переходный период строительства новой миросистемы, возможно, есть резон продлить договоры об ограничении вооружений. Но новые почти бессмысленны либо вредны, поскольку будут порождать ремилитаризацию мышления и толкать к невыгодным решениям. Переговоры следует вести о мерах по уменьшению недоверия и опасений. Требуется восстановить диалог с США, чтобы снижать опасный уровень конфронтации. Нельзя загонять себя в угол патологического антиамериканизма, как сейчас это сделали американцы, раскрутив антироссийскую истерию. Но сближения на обозримый период ожидать не стоит. Европоцентризм устарел. Пора отстраниться, предоставить Европе возможность повариться в собственном малоаппетитном сейчас соку. Это не означает прекращения выгодного и полезного сотрудничества в культурной, образовательной, экономической сферах, однако не предусматривает никаких совместных политических инициатив. В среднесрочной перспективе предстоит привлечь желающих и интересующихся европейских партнеров к евразийскому проекту. К тому же, для них это может стать единственным способом сохранить позитивную динамику развития и международную субъектность. Сам же евразийский проект требует конкретизации, постоянного движения вперед. Иначе его ждет судьба многих наших начинаний, наподобие превращения ОБСЕ в общеевропейскую систему безопасности или подписания Договора о европейской безопасности. Пекин движется к созданию в Евразии синоцентричной системы. Без встречного энергичного движения и предложения собственных идей мы останемся на периферии, хотя и дружеской. В российской экономической элите до сих пор господствуют представления о том, что успешное развитие и даже рывок возможны в рамках прежней мировой экономической системы, той, в которой доминируют США. Но это опасная иллюзия. Во-первых, сама система явно пребывает в состоянии перенапряжения, борясь за сохранение позиций. Во-вторых, внутри ее никто уже никому "постороннему" развиваться не даст. В Вашингтоне осознали тщетность надежд на то, что Китай, идя по капиталистическому пути, политически и стратегически двинется в фарватере Запада. Впредь Китай станут сдерживать, открыто сожалея, что в предшествующие годы содействовали его подъему, а развитию России будут препятствовать. Попросту говоря, санкции навсегда. Любые же серьезные уступки – хоть в политике, хоть в экономике – усугубят желание дожать, а то и добить. Направления и инструменты внешнеэкономической деятельности придется диверсифицировать для максимально возможной независимости от западных институтов. Политизация мировой экономики требует экономизации внешней политики, иного уровня интеграции процесса принятия экономических и внешнеполитических решений. Отказываясь от старых институтов, нужно начинать совместно с партнерами строить новые. Прежде всего углублять и расширять ШОС, ЕАЭС, предъявить, наконец, миру свое видение будущего не только действиями – вокруг Украины, на Ближнем Востоке, выстраивания новой восточной ориентации, но и вербально. Наконец, нужна наступательная защита мира, подчеркивание роли России как залога глобальной стабильности. Через восстановление эффективного военного сдерживания США и Запада, через пресечение дестабилизировавшей планету политики смены режимов, через прямую борьбу с радикализмом и терроризмом Россия является основным мировым поставщиком жесткой безопасности. Подходит время для действительно новой концепции внешней политики, прежний нарратив себя исчерпал, он все больше воспринимается как ритуал, а не руководство к действию. России сейчас как никогда необходимо "стратегическое терпение". В целом ситуация меняется в нашу пользу и будущие договоренности, вероятно, окажутся выгоднее, чем те, что нам предлагают ныне. Повторюсь: выиграть холодную войну вчистую нельзя. Поэтому стоит вести ее к завершению на приемлемых для всех условиях. http://www.globalaffairs.ru/number/Sovetskii-Soyuz-i-revolyutciya-v-Irane-19744 Советский Союз и революция в Иране Fri, 14 Sep 2018 13:34:00 +0300 Я хочу засвидетельствовать, что в советской внешней политике того периода такой проблемы, как фундаментализм, не существовало на практическом уровне. Никто не обсуждал этот вопрос на Политбюро или коллегии МИДа. В то время мы действительно не рассматривали это как серьезную проблему. По крайней мере я не помню ни одного документа или постановления, или дискуссии о фундаментализме в правительственных кругах. Анатолий Добрынин, советский посол в США (1962–1986)   Вы знали больше об исламском фундаментализме в Соединенных Штатах, чем мы в Советском Союзе, потому что я не думаю, что кто-то в то время объяснил нашему руководству, что такое "аятолла". Карен Брутенц, зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС (1976–1986)   В сентябре 1995 г. по приглашению Норвежского Нобелевского института в историческом отеле Лысебю под Осло прошел симпозиум, собравший ветеранов холодной войны с советской и американской стороны – людей, принимавших политические, военные и идеологические решения. Темой симпозиума была история советского вторжения в Афганистан и завершения разрядки. Среди участников с советской стороны присутствовали бывший заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС Карен Нерсерович Брутенц и бывший резидент КГБ в Тегеране, а позднее глава первого главного управления КГБ Леонид Владимирович Шебаршин. На сессии, посвященной революции в Иране и реакции на нее сверхдержав, возможно, впервые после окончания холодной войны прозвучал ряд тезисов о советском взгляде на иранскую революцию, которые после этого многократно цитировались и обсуждались исследователями. Именно во время этой сессии Карен Брутенц и бывший посол СССР в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин произнесли фразы, вынесенные в эпиграф. Страны Азии и Африки vs. Страны третьего мира Исламизм, политический ислам, исламский фундаментализм – сегодня не только медийное пространство, но и академические исследования пестрят этими терминами. На фоне радикальных исламских движений 1990–2010-х гг. режим в Иране кажется нам сегодня если не умеренным, то точно более понятным хотя бы потому, что вписан в рамки государственных структур. Однако то, что сегодня представляется естественной частью международных отношений, на рубеже 1970–1980-х гг. было не просто новым, а невиданным и немыслимым явлением в мировой политике. Революция в Иране стала неожиданностью для большинства аналитиков, включая тех, кто вырабатывал внешнюю политику мировых держав. Однако внезапные смены режимов не были большой редкостью, особенно в государствах, которые в СССР было принято называть "странами Азии и Африки", а в США и Западной Европе – "странами третьего мира". Всего за несколько лет до событий в Иране неожиданный переворот в Эфиопии заставил Москву разорвать длительный союз с Сомали и лишиться морской базы на Красном море ради поддержки нового просоветского режима Менгисту. Особенность иранской революции заключалась не в ее внезапности, а в том, какие силы ее возглавили и какие в итоге сформировали правительство нового Ирана. Представления о религии как элементе исключительно традиционного домодерного общества были ключевой частью как идеологии либеральной демократии, так и теории марксизма. Тем более важной составляющей либеральной теории и особенно марксизма является представление о революционном развитии во главе с прогрессивными силами, двигающими историю вперед. В этих идеологических рамках нарратив об "исламской революции", предложенный аятоллой Рухоллой Хомейни сразу после его возвращения в Иран в феврале 1979 г., не мог быть воспринят всерьез ни в США, ни особенно в СССР. Выступая в Лысебю, Шебаршин подчеркнул, что события, происходившие в Иране, нельзя назвать иначе, как "народной революцией". В этом он полностью соглашался со своими американскими коллегами. Революция в Иране действительно была результатом массового народного движения против шахского режима, но что двигало миллионами демонстрантов, каким они видели новый Иран? В течение уже почти сорока лет историки дискутируют о причинах и природе иранской революции. Была ли она действительно "исламской" и что такое "исламская революция"? Или же исламские лозунги лишь прикрывали социальный или антизападный характер вполне секулярного модерного движения? Не имея цели и компетенции для участия в этой дискуссии, здесь мы обращаемся к взгляду людей, задававшихся такими же вопросами по ходу развития событий в Иране. С той только разницей, что эти люди должны были формулировать позицию одной из сверхдержав. Роль лидера мировой революции всегда была определяющей для советской идеологии. Победа во Второй мировой войне и распространение влияния в Восточной Европе делали эту заявку на лидерство более настойчивой, чем когда-либо раньше. Смерть Сталина и приход к власти Никиты Хрущёва, совпавшие с мировым трендом на деколонизацию, позволили расширить арену противостояния холодной войны и изменить отношение Советского Союза к антиколониальным национальным движениям. В результате противостояние двух сверхдержав в Европе превратилось в то, что принято называть глобальной холодной войной. Стремление СССР привлечь на свою сторону обретающие независимость страны Азии и Африки привело к появлению новых внешнеполитических инструментов. Например, интеллигенцию советской Средней Азии использовали в качестве посредников в коммуникации с культурными элитами азиатских и африканских стран, опровергая нарратив о Советском Союзе как о такой же колониальной державе, как и страны Западной Европы. Несмотря на целый ряд стратегических неудач (поражение Гамаля Абдель Нассера и его союзников в Шестидневной войне и отказ нового президента Египта Анвара Садата от сотрудничества с Москвой; переворот в Индонезии под руководством генерала Сухарто, свержение режима Сальвадора Альенде в Чили и наиболее болезненная из всех – идеологический раскол с Китаем), в начале 1970-х гг. в Советском Союзе сложилось впечатление, что наконец марксистские законы истории приведены в действие и развивающийся мир разворачивается в сторону советского пути развития. Эта иллюзия утвердилась в результате череды политических трансформаций в развивающемся мире, которые посчитали результатом успешной внешней политики СССР. В 1971 г. после того, как последние британские солдаты были эвакуированы из Адена, власть в Южном Йемене захватили повстанцы, исповедовавшие леворадикальные марксистские взгляды. В 1975 г. после десятилетия кровавой войны в Индокитае последние американские солдаты покидали Сайгон. В 1976 г. при советской и кубинской поддержке в столицу Анголы Луанду вступили формирования марксистского Народного Движения за Освобождение Анголы (МПЛА). За два года до этого в другой бывшей колонии Португалии – Мозамбике в результате переворота к власти пришла просоветская леворадикальная партия ФРЕЛИМО. В 1977–1978 гг. в Эфиопии была свергнута многовековая монархия и у власти оказалась просоветская партия Дерг во главе с Менгисту Хайле Мариамом. В середине 1979 г. леворадикальные повстанцы Сандинистского фронта национального освобождения, поддерживаемые СССР и Кубой, после продолжительной гражданской войны захватили власть в Никарагуа. Революция в Иране казалась логичным продолжением этой серии предполагаемых успехов советской внешней политики – надежный союзник США и "региональный полицейский" (по доктрине Никсона), шах Ирана был свергнут в результате массового народного движения. Однако на деле иранская революция оказалась одним из первых сигналов начала обрушения системы международной разрядки, не вписываясь в советскую теории революции и расходясь с привычным опытом революций в странах Азии и Африки. Советский Союз занял официально благожелательную позицию по отношению к новому революционному режиму и вновь образованной исламской республике. Даже к 1983 г., когда иранское левое движение было уничтожено, а в Иране явно установилась теократическая система власти, в СССР продолжали называть исламскую республику "прогрессивной антиимпериалистической силой, которой удалось свергнуть деспотичный и феодальный режим шаха". 19 ноября 1978 г. в передовице "Правды" было опубликовано заявление Леонида Брежнева. Официальную позицию Советского Союза относительно ситуации в Иране можно было описать одним словом — "невмешательство". Социальный и политический кризис, продолжавшийся в Иране к ноябрю 1978 г. уже почти год, для экспертов и людей, принимавших решения в советском руководстве, являлся частью большей картины глобального масштаба – картины, в которой Иран был одной из многих арен идеологической конфронтации между двумя сверхдержавами. В своем заявлении Брежнев предостерегал какую-либо иностранную силу от вмешательства во внутренние дела Ирана. Это заявление во многом вписывалось в общую риторику советских средств массовой информации предыдущих месяцев, а также, несомненно, влияло на публичную позицию последующего периода. Советскому читателю, зрителю или слушателю предлагалось не только описание актуальных событий в Иране, но также и анализ исторической ретроспективы, в которую эти события вписывались. Особое внимание уделялось военному перевороту 1953 г. против правительства доктора Мохаммеда Моссадыка, который был спланирован и организован ЦРУ. Подчеркнутое внимание именно к этому эпизоду указывало на схожесть текущей ситуации с событиями 25-летней давности, а также вольно или невольно вскрывало главное опасение советских экспертов и политических деятелей – потенциальное повторение этих событий и подавление Соединенными Штатами народного движения в Иране. Подобный взгляд из Москвы кажется вполне естественным в рамках системы международных отношений периода холодной войны, вот только это "народное движение" в конечном итоге вылилось в революцию совсем иную, нежели те, к которым советские эксперты были подготовлены учебниками по историческому материализму. Региональная Realpolitik семидесятых Общая граница и традиционные геополитические интересы СССР в регионе определили советскую активность после вывода войск из Ирана в мае 1946 г. и даже после отказа иранского меджлиса ратифицировать договор о нефтяных концессиях в конце 1946 года. Основным проводником советских интересов оставалась Народная партия Ирана – "Туде". Однако в 1949 г. партия была запрещена под предлогом покушения на шаха, якобы осуществленного при участии "Туде". Таким образом, к началу 1950-х гг. возможности у СССР влиять на ситуацию в Иране существенно сократились. Этот момент совпал с важнейшими изменениями в стране – приходом к власти Национального фронта во главе с Мохаммедом Моссадыком. Попытка национализации нефтяной промышленности и последовавший за этим переворот, организованный американскими и британскими спецслужбами, оказались ключевыми не только для истории Ирана XX века, но и для восприятия советским руководством будущей внутриполитической ситуации в стране – в том числе и в период революции 1978–1979 годов. Сегодня для исследователей Ирана XX века это событие является важнейшей (наряду с самой революцией) точкой, но, как становится понятно из советской научной литературы 1970-х гг., оно было не менее принципиально и тогда. Теперь нам вполне достоверно известно развитие событий и, что важнее, тот факт, что ЦРУ официально признало свое участие в перевороте. В 1970-е гг. данный факт все еще оставался вопросом спекуляций, активно использовавшихся советскими экспертами и в то же время формировавших их представление о роли Соединенных Штатов и иранского национализма во внутренней политике Ирана. Любопытно, что, когда Моссадык был премьер-министром Ирана, он не воспринимался в Советском Союзе как дружественная фигура или потенциальный идеологический союзник. Его противодействие предоставлению СССР концессий на добычу нефти в Северном Иране в 1944 г., а также в целом "буржуазно-националистическая" программа способствовали формированию скорее негативного образа. Даже его программа национализации, которая, казалось бы, могла привлечь советских лидеров мотивами антиимпериалистической борьбы с Великобританией, была воспринята как часть сделки Моссадыка с США, которые намеревались занять место британцев в Иране. В целом позиция Москвы в отношении Ирана в период Моссадыка была нейтральной. После неудачных попыток занять доминирующее положение в Иране в конце Второй мировой войны советская внешняя политика остерегалась непосредственного вмешательства в дела страны. Никакой особенной поддержки Моссадыку Советский Союз не оказывал ни в ходе его правления, ни после свержения. Однако с середины 1950-х гг. его образ в СССР начинает серьезно меняться. Из потенциального союзника американских империалистов Моссадык превращается в символ национально-освободительной борьбы и коварства империалистических держав. Во многом это связано с более глобальным разворотом Советского Союза к странам Азии и Африки. Во второй половине 1950-х гг. советское руководство и лично Хрущёв сделали несколько попыток наладить отношения с Мохаммедом Реза Шахом. В 1956 г. шах осуществил свой первый визит в Советский Союз. Поиски компромиссов и добрососедских отношений с Тегераном напрямую связываются с образованием Багдадского пакта, в котором Иран стал играть ключевую роль. Попытки найти общий язык с шахом совпали с идеологической реабилитацией его важнейшего политического противника – Моссадыка. Решение не поддерживать Моссадыка во время переворота оказалось в числе прочего среди обвинений, предъявленных Вячеславу Молотову на пленуме 1957 г., раскрывшем "антипартийную группу". Молотов, вернувший себе контроль над внешней политикой после смерти Сталина, действительно разделял сталинский взгляд на бесперспективность революционной ситуации в Иране. Однако к 1957 г. конъюнктура изменилась, и отказ от поддержки Моссадыка уже мог быть поставлен в вину как предательство интересов глобального антиколониального движения. В то же время эта разнонаправленность инициатив не позволила выстроить дружеские отношения с шахом в ходе секретных переговоров 1959 года. Переговоры велись о заключении соглашения о ненападении, но в конце концов зашли в тупик из-за нежелания шаха создавать конфликт внутри Багдадского пакта, с которым подобный договор вошел бы в противоречие. Вслед за провалом переговоров история инспирированного американцами переворота против Моссадыка стала важной частью антишахской пропаганды, которая велась с территории Советского Союза на Иран. Впрочем, даже после 1962 г., когда отношения с Тегераном стабилизировались и пропагандистская кампания была прекращена, Моссадык как национальный лидер остался главной фигурой, к которой шли отсылки советских оценок недавней иранской истории и современной политики. После начала своеобразной разрядки в советско-иранских отношениях в 1962 г. ключевым аспектом взаимодействия двух государств стало быстрое экономическое и торговое сближение. Растущий торговый оборот, общие инфраструктурные проекты, экономическое сотрудничество в бассейне Каспийского моря были не только взаимовыгодны, но и укрепляли политический фундамент двусторонних отношений. К концу 1970-х гг. осуществлялось более 150 совместных сельскохозяйственных и индустриальных проектов, включая строительство Транскавказского газопровода, позволившего СССР поставлять больше газа в Восточную Европу и тем самым увеличить доходы в твердой валюте. Начатая шахом в 1963 г. "белая революция" была положительно встречена и прокомментирована в СССР как движение, ломающее традиционные феодальные отношения в иранском обществе и открывающее перспективы "демократического прогрессивного развития". Советская пресса откликнулась на иранские реформы как на "попытку прорыва из феодализма в капитализм с усилением пролетариата в традиционном аграрном обществе, снижением политического влияния крупных землевладельцев и усилением классовой борьбы". Любопытно, что подобные оценки расходились с официальной позицией руководства "Туде", находившегося в изгнании в Восточном Берлине. Подконтрольное "Туде" радио "Пейк-е Иран", вещавшее на территорию Ирана из Болгарии, резко критиковало реформы шаха, объявляя их недостаточными и обманными. Под советским давлением болгарское руководство не только остановило трансляции, но и вовсе закрыло радио "Пейк-е Иран" вплоть до 1978 г., когда его работа возобновилась. Впрочем, несмотря на сохраняющиеся чрезвычайно плодотворные экономические связи Тегерана и Москвы, оценка политической трансформации иранского режима к началу 1970-х гг. в Советском Союзе перестала быть столь же оптимистичной, как в 1962–1963 годах. Все более явно проявлялось стремление шаха сделать Иран ключевой региональной державой, вписывающееся в доктрину Никсона и опиравшееся на долговременный союз с США. C 1971 г. шаху удалось наладить и укрепить отношения с двумя стратегическими противниками СССР. На региональном уровне шах интенсифицировал сотрудничество с Египтом как раз в тот момент, когда президент Анвар Садат разорвал дружественные отношения с Москвой и выслал всех советских советников из страны (1972 г.). Стоит отметить, что личные отношения Садата с шахом оставались очень близкими вплоть до смерти монарха – именно в Египте тело изгнанника было захоронено после торжественной церемонии, организованной по протоколу государственных похорон. Вторым партнером Ирана в эти годы стал намного более серьезный противник СССР на мировой арене – Китай. В 1971 г. шаху удалось установить с КНР дипломатические отношения, которые, впрочем, не перевели двустороннее взаимодействие в активную фазу, но явились явным сигналом для Москвы и даже в большей степени для Вашингтона. Соединенные Штаты продолжали оставаться основным и стратегическим союзником Тегерана, и с укреплением иранской экономики, особенно после нефтяного кризиса 1973 г – важнейшим поставщиком вооружений для иранской армии. Рост цен на нефть укрепил представления шаха о перспективах Ирана как региональной державы и позволил начать масштабные закупки вооружений за океаном, что стало еще одним поводом для критики с советской стороны. В середине 1970-х гг. перспективы подъема революционного движения в Иране оценивались в Советском Союзе как незначительные и ограниченные. Левое движение в этот период практически не существовало – партия "Туде" была запрещена уже в течение 25 лет, ее лидеры пытались влиять на иранскую политику, однако большинство из них находилось в изгнании в Советском Союзе или в странах народной демократии. Более радикальные и популярные левые движения, такие как Моджахедин-э Халк (Организация моджахедов иранского народа), были плохо организованы, разрознены и не способны ни на что, кроме редких спорадических террористических атак. И если позже, с началом революции, такие движения, как Моджахедин, стали более массовыми, то партия "Туде", наиболее близкая к СССР, продолжала испытывать трудности. Есть у революции начало… Роль духовенства в Иране для широкого круга экспертов, судя по всему, была еще менее понятна. Особенно ярко это можно заметить в одной из публикаций журнала "Новое время", где впервые в советской печати появляется аятолла Рухолла Мусави Хомейни: "Самая сильная группировка, выступающая против шаха, – отмечала “Нью-Йорк таймс” – состоит из мусульман-традиционалистов, верных аятолле Мохаммеду (так!) Хомейни, религиозному деятелю, живущему в эмиграции в Ираке с 1963 года, когда он организовал по всей стране движение против проведения земельной реформы и других предпринятых шахом мер по модернизации". Справедливости ради нужно признать, что в обзоре иностранной прессы авторы дословно цитируют июньскую статью из "Нью-Йорк таймс", где будущий лидер исламской революции назван именно так. Сам по себе этот маленький и, казалось бы, незначительный эпизод довольно символичен – по обе стороны океана аналитики в равной степени несведущи во внутренней ситуации в Иране. Если ни в "Нью-Йорк таймс", ни в "Новом времени" не нашлось специалиста, который мог бы указать на явную ошибку в имени одного из крупнейших религиозных деятелей Ирана, то стоит ли задаваться вопросом об их информированности относительно идеологической основы новых исламских политиков? В новогодней речи 31 декабря 1977 г. в Тегеране президент США Джимми Картер назвал Иран "островом стабильности" на Ближнем Востоке. Картера вполне могли поддержать советские коллеги. Тот факт, что американские журналисты в июне и советские в ноябре все еще мало что знали о ключевых фигурах иранской религиозной оппозиции, в какой-то степени даже более показателен, чем новогодний просчет Картера. По мере развития событий в Иране отношение Советского Союза к революции и новому режиму постепенно менялось. Озабоченность и недоверие к возможности изменений в начале-середине 1978 г. сменились осенью-зимой 1978 г. опасениями вероятного вмешательства Соединенных Штатов для предотвращения свержения иранской монархии. Хотя подобные опасения доминировали и в дальнейшем, советские руководители и эксперты довольно быстро пришли к выводу, что свершившаяся в начале 1979 г. революция позволит левыми силами – прежде всего Народной партией Ирана – перехватить инициативу. И хотя этого не произошло, СССР продолжал поддерживать иранский революционный режим, в том числе и после начала операции в Афганистане, которая вызвала резкий рост антисоветских настроений в иранском руководстве и обществе. Только полный разгром левого движения и суд над партией "Туде" привел к охлаждению и фактической заморозке отношений с Тегераном. Впрочем, в академической и экспертной среде и после 1983–1984 гг. революция в Иране и сложившийся там режим оценивались скорее положительно. Подобное, отчасти парадоксальное, отношение советских руководителей и экспертов к событиям в Иране объясняется рядом факторов. Прежде всего оперативное управление советской внешней политикой было возложено наряду с МИД СССР на Международный отдел ЦК КПСС. В частности, иранское направление в Международном отделе курировал Ростислав Александрович Ульяновский. В представлении этого старого большевика, изучавшего международные отношения в Коминтерне, ситуация в Иране вписывалась в концепцию некапиталистического пути развития, предполагавшую быстрый переход освобождающихся от империалистической зависимости народов к построению социализма. Доступные нам документы и публикации за подписью Ульяновского, а также воспоминания показывают, что именно Международный отдел ЦК КПСС по сути руководил действиями партии "Туде", используя резидентуру КГБ в Тегеране как канал связи и финансирования тудеистов. Это подтверждают воспоминания резидента КГБ в Тегеране Леонида Шебаршина, его подчиненного и впоследствии перебежчика Владимира Кузичкина, а также документы из архива Василия Митрохина. Положение и возможности Ульяновского-идеолога во многом определили преимущественное влияние идеологии на решения советского руководства. Это, однако, не означает отсутствия прагматизма. В частности, один из людей, входивших в узкий круг лиц, принимавших внешнеполитические решения – председатель КГБ Юрий Андропов, по воспоминаниям Шебаршина, не верил в скорое просоветское продолжение революции. Отметим, впрочем, что такие выводы, по тем же воспоминаниям, Андропов делал на базе сочинений Маркса, то есть тоже с отчасти идеологических позиций. Однако прагматизм Андропова заключался в том, что возглавляемый религиозными лидерами Иран был выбит из круга союзников США. И главное опасение Андропова и его окружения заключалось в том, что Соединенные Штаты будут искать способ эту ситуацию изменить. В этом смысле захват заложников в американском посольстве и кризис ирано-американских отношений, с одной стороны, воспринимался в СССР с осторожным оптимизмом, но с другой – становился поводом для большей тревоги. Даже в 1995 г., выступая в Лысебю, несмотря на протесты американских коллег, Шебаршин утверждал, что неудачная попытка освобождения заложников в 1980 г. была на деле операцией с более значительными целями – вплоть до смены режима в Иране. На ошибках учатся? Постоянные опасения американской интервенции объясняют – по крайней мере частично – последовательную поддержку, которую СССР продолжал оказывать исламскому режиму, даже когда это, казалось бы, противоречило не только идеологическим, но и прагматическим соображениям. Генералы всегда готовятся к предыдущей войне. Тема событий 1953 г. и переворота, осуществленного британскими и американскими спецслужбами против правительства Мохаммеда Моссадыка, постоянно появлялась на страницах советской прессы и аналитики. Советские руководители рассматривали поведение своих предшественников в 1953 г. как непростительную ошибку. Вместо того чтобы вмешаться и поддержать антиимпериалистическое, пусть и не просоветское, правительство Моссадыка, Советский Союз остался наблюдателем в ситуации, когда США удалось защитить свои геополитические интересы в Иране. Эта ошибка была признана и непублично осуждена еще в хрущёвские времена. И теперь, когда в Иране вновь установилось не просоветское, но антиимпериалистическое правительство, Москва стремилась не повторить эту ошибку. Ввод войск в Афганистан оказал значительное влияние на баланс советско-иранских отношений. С одной стороны, он спровоцировал резко негативную реакцию в Тегеране. И, несмотря на то, что наиболее активные сторонники жесткой линии в отношении Советского Союза во главе с министром Готбзаде были отстранены от власти, вторжение в Афганистан помогло закрепить в иранской внешней политике тезис аятоллы Хомейни об СССР как о "малом сатане". С другой стороны, начало войны в Афганистане вызвало всплеск исследовательской активности в отношении ислама как фактора политической жизни. Несмотря на достаточно консервативный подход большинства советских экспертов, отрицавших исламский фактор как политическую составляющую, протоколы заседаний секций и круглых столов, собиравших специалистов международников и востоковедов в 1979–1981 гг., показывают нам другую картину. Среди советских аналитиков находилось достаточное число людей, видевших проблему в недоизученности ислама как политической силы и приводивших революцию в Иране как явное тому доказательство в противовес публичной позиции СССР, отражавшей точку зрения Международного отдела. Особо показательна дискуссия между Георгием Мирским и Евгением Примаковым, в которой оба сошлись на том, что поддержка хомейнистской революции была ошибкой, способной привести к краху левого движения в Иране и в целом нанести ущерб интересам Советского Союза. Однако эти голоса почти не были услышаны людьми, принимавшими решения. На фоне афганских событий, внутриполитического кризиса, в который начал входить Советский Союз, иранская проблема, а вместе с ней и проблема изучения политического ислама, по сути, исчезли из повестки дня. Таким образом, когда в Лысебю Анатолий Добрынин говорил об отсутствии в советском руководстве дискуссии об исламском фундаментализме и самого такого понятия, он не лукавил – лидеры СССР не захотели увидеть эту проблему, оставив ее решение своим последователям. Данный материал представляет собой сокращенный вариант статьи, опубликованной по-английски в третьем номере журнала Russia in Global Affairs за 2018 год. http://www.globalaffairs.ru/number/Vozvyshenie-Rimlanda-novaya-politicheskaya-geografiya-i-strategicheskaya-kultura-19743 "Возвышение Римланда": новая политическая география и стратегическая культура Fri, 14 Sep 2018 13:21:00 +0300 "Нельзя забывать, что воссоединение Германии важнее, чем развитие Европейского союза, что распад Советского Союза важнее, чем воссоединение Германии, а расцвет Индии и Китая важнее, чем распад Советского Союза". Генри Киссинджер   В международных отношениях начались небывалые со времен завершения Второй мировой войны изменения глобального контекста. Распад СССР, произошедший в начале 1990-х гг., хотя и серьезно разбалансировал международную систему, не привел к фундаментальным изменениям ее природы и содержания основных процессов. Либеральный мировой порядок претендовал на универсальность, но оказался непродолжительным периодом относительного господства одной группы государств, переходной и скоротечной формой международного политического устройства. Современная политическая картина формируется под влиянием качественно новых факторов. В их сердцевине мы находим новую политическую географию планеты. По распределению сил мир структурно все больше напоминает эпоху позднего Средневековья, однако физически взаимосвязан как никогда ранее в истории. Новая политическая география Возвышение Китая и Индии, произошедшее за последние полтора десятилетия, действительно изменило мировой ландшафт. Хотя две державы выступают пока в разном качестве. Китай – уже активный участник конкуренции за глобальное лидерство и ресурсы. И даже, по мнению многих ученых, фактически является драйвером этой конкуренции (Россия стала катализатором военно-дипломатического обострения, но не глобального сдвига). Китай – один из немногих важнейших участников глобальной политики, накопленная мощь которого позволяет ему проецировать влияние по всему миру – в Азии, Евразии, Африке, Восточной Европе и Латинской Америке. Отчасти Китай опирается в своей геостратегии и на военную мощь России, с которой его связывают доверительные отношения. Индия со своей стороны является субъектом преимущественно на региональном уровне, на общемировом – она скорее активный объект, не выдвигающий глобальной повестки и концепций. Хотя есть основания считать, что постепенно индийская внешняя политика также будет стремиться преодолеть традиционную систему координат. В качестве первого признака можно рассматривать увлеченность Дели концепцией "Индо-Тихоокеанского региона" (ИТР) как альтернативы АТР. При этом у Индии, Японии и Соединенных Штатов разное видение беспокоящей Китай идеи ИТР. Вашингтон и Токио активно поддерживают эту концепцию, рассчитывая создать на ее основе дугу глобального сдерживания Китая. Для Индии ИТР необходим как инструмент наращивания собственного глобального значения, а затем легитимации присутствия за пределами традиционной зоны интересов исключительно в Индийском океане. Борьба ведущих игроков за Индию (как и за Европу) может стать одной из примет нового мира. Но положение Индии и Европы качественно различаются. Европа утеряла глобальное доминирование в результате Первой мировой войны. В конце прошлого – начале этого века европейские государства попробовали вернуть себе статус глобальной силы мирными средствами, но потерпели поражение. Европа идет вниз, Индия, вслед за Китаем, – вверх. Поэтому важно внимательно относиться к ее интересам, стратегическим взглядам и амбициям. Для России Индия – важный партнер, природа отношений с которым является дружественной, а географические зоны интересов не пересекаются. Процессы, связанные с изменением роли Китая и Индии, вносят весомый вклад в формирование "Евразийского феномена" – увеличение объемов международной торговли и ожиданий, связанных с традиционно периферийным, континентальным регионом Центральной Евразии. Всего несколько лет назад даже минимальная конкуренция сухопутной торговли с морской представлялась невозможной. Но после того как Китай дал импульс евразийскому сотрудничеству своей инициативой "Экономического пояса Шелкового пути", происходят фундаментальные изменения. Евразия стала одной из важнейших частей современного международного нарратива – значит, идея востребована. Для России этот феномен исключительно выгоден. Он снимает застарелую и мучительную (хотя явно ложную) проблему выбора между Востоком и Западом и позволяет, по определению китайского ученого Чжао Хуашена, сформулировать собственную национальную внешнеполитическую стратегию. А также, добавим, предложить другим государствами региона концепцию эффективного многостороннего сотрудничества. В условиях конфликта с США и Европой Москве жизненно важно обеспечить надежный евразийский "тыл", и делает она это, используя мирные инструменты. Неизбежно происходит эрозия монопольного положения европейской стратегической культуры и внешнеполитических алгоритмов. Естественным для себя образом новые гиганты приносят в региональную и мировую политику собственные модели поведения, укорененные в их национальной стратегической культуре. В Индии, которая со времен Неру делит окружающий мир на концентрические круги в зависимости от степени соседства, идет процесс обращения к корням и переосмысления этих кругов в понятиях теории "раджамандалы", сформулированной древним мудрецом Каутильей. Китаю присуща система даннических двусторонних отношений с соседями и партнерами. Оба взгляда на мир полностью трансформируют модель многостороннего сотрудничества, выработанную на историческом "вестфальском пространстве" – в Европе, Северной Америке и инкорпорированной в это сообщество России. Хотя последняя и не принимала непосредственного участия в создании вестфальских порядков, она играла по этим правилам, часто давая им свою интерпретацию. Наконец, глобальный контекст меняется под влиянием новой мировой политической географии: завершается эпоха, когда главное место в мировых делах занимала Европа. Центр тяжести мировой политики смещается на Восток. Век Европы закончился 100 лет назад, век Америки завершается на наших глазах. Веку Китая не бывать – его будут сдерживать все более активно. Но XXI столетие станет веком Азии. Не только основные системообразующие конфликты ожидаются в самой населенной части Земли, но и ее стратегическая культура и интересы, связанные с выживанием и развитием, будут определять или корректировать ход и результаты важнейших процессов на региональном и глобальном уровне. Изменение мирового политического контекста требует нового взгляда на роль, которую играют в международной политике и экономике два важнейших океана – Индийский и Тихий. Оба связаны с возникновением и развитием арабской, индийской и китайской цивилизаций, но в силу исторических обстоятельств стали по сути "колониальными морями", в то время как Атлантика и маленькое Средиземное море оказались ключевыми акваториями в ходе формирования западной цивилизации, навязавшей свои ценности и понятия остальному миру. Великая талассократия Индийского океана, морская империя Чола, за несколько столетий до прихода европейцев пала под ударами мусульманских завоевателей, превративших Индийский океан во внутреннее море ислама, где не было смысла стремиться к морскому могуществу, а адмирал династии Мин Чжэн Хэ совершал экспедиции вплоть до Красного моря. Все закончилось в XVI веке, когда на эти морские пространства пришли европейцы, обладавшие абсолютным военно-техническим превосходством. Позже они назвали эти времена эпохой великих географических открытий, как обычно отождествляя собственные свершения с достижениями человечества. Народы Востока потерпели одно за другим военное поражение, были частично колонизированы и политически оттеснены вглубь континентов. Эти драматические события сыграли не меньшую роль в формировании их стратегической культуры, чем соседство со Степью определило стратегическую культуру России во времена раннего Московского государства. Однако исторически решающее значение имела фантастическая географическая удаленность друг от друга основных цивилизационных центров в Азии и Евразии. Влияние этого фактора сопоставимо с фактором тесноты и постоянного недостатка жизненного пространства для европейцев. Одновременно в Евразии началась эра "континентального проклятья". Большинство ее государств – те, что сохранили независимость, включая Россию, – были выключены из международной торговли и на протяжении 500 лет развивались гораздо медленнее морских конкурентов. Пришел в запустение Великий шелковый путь – его караваны вытеснили португальские каравеллы и английские клиперы, а им на смену пришли гигантские океанские танкеры и контейнеровозы. В конце XIX – первой половине ХХ века в Европе и США возникла геополитическая военно-стратегическая концепция контроля над дугой, опоясывающей Евразию с запада, юга и востока. Обеспечивать этот контроль должны были огромные флоты сначала Великобритании, а затем – Соединенных Штатов. Россия даже в период наивысшего военного могущества позднего СССР не могла составить им конкуренцию. Индийский и Тихий океаны становились важнейшими артериями мировой торговли, но оставались на периферии международной политики. Особенно это касается Индийского океана. И сейчас основные торговые конфликты в мире проходят по двум направлениям: трансатлантическому и главному, транстихоокеанскому. Однако базовые 70% торговли товарами и сырьем так или иначе связаны именно с Индийским океаном, и если бы моря относились к океанам не физически, а по признаку торговли, то Средиземное море никак бы не было замкнуто на Атлантику. В наши дни 80% торговли здесь связано именно со странами акватории Индийского океана или потоками оттуда. При этом Индийский океан и вся Южная Азия остаются, с точки зрения международной торговли и инвестиций, удаленными регионами. Вовлеченность в глобальное разделение труда крупнейшей страны региона и самой густонаселенной страны мира – Индии – в 10 раз меньше, чем Китая. Торговли между странами мало. Индия приобретает углеводороды в Персидском заливе. Все покупают хлопок и текстиль у Индии, Бангладеш и Пакистана. Однако для большинства стран основные торговые партнеры – Китай или США. Даже произошедший рост экспорта из Индии, в том числе в КНР (оборот торговли Китай–Индия вырос на 40%, до 84 млрд долларов) на 2/3 состоит из роста стоимости руды и прочих сырьевых грузов. Сейчас оборот двусторонней торговли Китая и Индии – двух полуторамиллиардных стран – в три раза меньше, чем у Китая с Японией или Тайванем, и практически совпадает с цифрами торговли России и Китая. Население Южной Азии зависит от внешней торговли критически мало. Вторая крупнейшая по населению страна Южной Азии – Пакистан – еще меньше вовлечена в торговлю с внешним миром. В результате государства Индийского океана не влияют на международную торговую политику. Об этом свидетельствует и наиболее распространенная форма их вовлечения в торговые конфликты. Чаще всего индийские металлурги или пакистанские текстильщики сами становятся объектами войн. Большинство стран региона Индийского океана, согласно DHL Global Connectedness Index, в 2016 г. в силу невысокого уровня жизни и избытка дешевой рабочей силы ориентированы на экспорт. В меньшей степени это касается Индии, чей самый известный экспортный продукт – программное обеспечение, в большей степени – стран Индокитая, Малайзии, Таиланда. Таким образом, пока динамика международной торговли не свидетельствует в пользу формирования единого Индо-Тихоокеанского пространства и позволяет говорить о чисто политическом характере этой широко обсуждаемой инициативы. Однако именно политика становится все более важным обстоятельством, определяющим как развитие торговых связей, так и будущий расклад сил на мировой арене. Необходимо внимательно посмотреть на важнейшие геополитические факторы региона и сделать выводы, которые отвечали бы интересам России и требованиям сотрудничества с важнейшими партнерами в Азии и за ее пределами. Среди этих факторов на первом месте – национальные интересы и стратегическая культура Китая и Индии, попытки США ответить на возвышение этих гигантов через "европеизацию" азиатского мира и его двухполюсную раздробленность и, наконец, распад исторической дуги "Римланда", переход его важнейших государств в качество уже не объектов, а субъектов геополитического соревнования и экспансии. Возвышение "Римланда" и будущее мировой политики Новая мировая политическая география имеет совершенно определенное физическое измерение – выход Китая и Индии в число держав мирового порядка и мировых же интересов. Ведущим державам Азии придется ответить на вызов собственной центральности, и они будут делать это на основе своих уникальных стратегических культур. Последним, в свою очередь, необходимо адаптироваться под новый глобальный запрос. Поэтому адекватным представляется вопрос, будет ли индийская стратегия простой экстраполяцией традиционной внешнеполитической философии "Мандала", и окажутся ли отношения Китая с его младшими партнерами современной и политически корректной копией даннической системы? Либо оба игрока воспримут выработанные за столетия господства Запада модели международного взаимодействия на основе многосторонних механизмов и институтов? Приведет ли возвышение Индии и Китая, а также реакция на это США и других государств к расколу региона или на основе уникальной азиатской традиции возникнет новая система многостороннего балансирования, частью которого станет Россия? Под влиянием тектонических сдвигов в мировой экономике и политике даже само название и инструментарий знакомой нам политической географии, имеющей сугубо европейское происхождение, будут неизбежно корректироваться. Геополитические построения, впервые сформулированные немецким ученым Фридрихом Ратцелем в конце XIX века, были затем успешно развиты англо-саксонскими авторами на основе той политической реальности, с которой они имели дело: слабости ведущих азиатских государств, абсолютном доминировании морских торговых путей, агрессивном давлении на юг имперской и советской России, военном господстве Запада. Сейчас все эти обстоятельства не могут рассматриваться как объективные исходные тезисы для анализа. Азиатские государства сильны, сухопутные торговые пути в Евразии обрели новую жизнь, а военное господство США и их союзников стало относительным. Россия, исторически являвшаяся основным противником Запада и угрозой для Востока, уже не стремится к теплым морям. Более того, современная Россия, в отличие от своих предшественников за все 500 лет суверенной государственности, не может вести наступательные действия и на западном, и на восточном направлениях. Несмотря на ее географическую протяженность и военные возможности, демография и экономика заставляют Россию придерживаться курса на создание многосторонних институтов и платформ. Конфронтация России и Запада, начавшаяся в 2014 г., еще больше способствует тому, чтобы Москва была позитивным игроком и стремилась к новому качеству участия в восточных делах. Парадоксально, но, поворачиваясь к Востоку, где ее главные партнеры – Китай и Индия, Россия проповедует там европейские ценности международного общения. Реалии старой геополитики уходят, появляются новые факторы и новая геополитика. В середине ХХ века на волне ожесточенного противостояния советской экспансии Николас Спикмен разработал на основе геополитических построений XIX века концепцию "Римланда" – "дуговой земли". Контроль над ней позволяет "Острову" – океанским Великобритании и Соединенным Штатам – сдерживать могущество континентальной Евразии и экспансию ее центральной силы – России. Эта концепция лежит в основе глобальной стратегии США, но уже не может работать в своем прежнем качестве. Важнейшие государства этой "дуги" – Китай и Индия становятся в большей или меньшей степени источниками экспансии, все более активно осваиваясь на других континентах. Попытки выдавить Китай в Евразию ведут не к его столкновению с Россией, а к новому выплеску китайского могущества на прежде неизвестные ему континенты. "Дуга" исчезает в своей наиболее важной центральной части, сохраняется контроль только над ее западной и восточной оконечностями – Европой и Японией. А Китай и Индия уже сами начинают давить на другие географические зоны. Как писал британский географ Гордон Уэст, "человек предполагает, а природа располагает". Но не только в части принуждающих факторов или ограничений, которые накладывает география на государства. Вне зависимости от субъективных факторов включение в активную мировую политику новых географических зон в качестве важнейших приведет к коррекции природы и содержания этой политики. Если раньше геополитика КНР и Индии интересовала международную политику скорее факультативно, хотя и по возрастающей, то теперь такой интерес стал решающим. Китай имеет для мировой политики значение намного большее, чем, например, Бразилия, не только в силу своего географического положения, как пишет американский политический обозреватель Роберт Каплан. Его совокупные возможности таковы, что необходимо максимально серьезно смотреть на интересы, определяемые этим положением. Это же, в несколько меньших пока масштабах, относится к Индии или Японии. На горизонте – Индонезия, а за горизонтом – объединенная Корея. Потребовалось более полутора столетий для того, чтобы включение Китая в международную систему против его воли привело к фундаментальным изменениям принципов и физических условий развития и существования этой системы. "Выход из тени", держаться в которой завещал великий Дэн Сяопин, уже состоялся, и вопрос в том, как могущественный Китай будет действовать в качестве глобальной державы. После обретения независимости в 1947 г. в международную систему включилась Индия. Но только сейчас это стало фактором, влияющим на положение дел. Тем самым вслед за экономической глобализацией, которая может начать частично осыпаться под напором экономической войны Запада против России, завершается процесс глобализации политической. То есть состояния, при котором страны всех регионов мира вовлечены в международную политику, а число активных игроков больше двух, как это было во второй половине XX века. Международная политика, наконец, через 150 лет после всеобщего распространения Вестфальской системы, стала глобальной. Новый "Римланд" и Третий Рим Глобализация международной политики принципиально меняет систему координат, в которой выстраивается внешнеполитическая деятельность значимых стран мира. В силу своих военно-политических и, в меньшей степени, экономических возможностей Россия сохраняет статус и качество державы первого плана, одного из трех постоянных членов Совета Безопасности ООН, самостоятельных в проведении внешней политики. Одновременно она вынуждена действовать в условиях ограничений, которых нет у Соединенных Штатов и Китая – слабого демографического потенциала и всестороннего политико-экономического давления со стороны США и их союзников. Россия сталкивается с феноменом, который был присущ некоторым великим державам в истории. Она слишком большая, чтобы вступать в чужие альянсы, но ее потенциала недостаточно, чтобы безусловно доминировать в каком-либо собственном блоке. Поэтому российская внешняя политика должна быть более гибкой, ситуативной и направленной на участие в многостороннем балансировании как на региональном – евразийском, так и на глобальном уровне. Приобретение державами бывшего "Римланда" нового качества источников силы, экспансии и влияния создает для такой политики новые условия. Во-первых, качественное изменение мирового баланса сил и возможностей по сравнению с предыдущими периодами истории делает еще менее вероятной перспективу даже относительного успеха Запада в развернутой им борьбе за мировое господство. Это должно вселить уверенность в тех представителей российской элиты, которые смотрят на потенциал противостояния с Западом с некоторой обреченностью. Объективно неизбежное противостояние США и Китая будет требовать все больше ресурсов, а для России создаст новые возможности в диверсификации внешнеэкономических связей и источников технологических решений. Шок, который ощутили в КНР на фоне американских санкций против крупнейших индустриальных компаний в 2018 г., приведет к большей автономности китайской экономики, в первую очередь финансов, и технологий. А это откроет России доступ к отключенным на Западе ресурсам развития. Кроме того, необходимость вести борьбу одновременно против России и Китая качественно отличает сегодняшнее положение Соединенных Штатов от решающих лет первой холодной войны. Теперь США оказались в положении СССР 1965–1989 годов. Американские союзники в Европе недееспособны и презираемы в крупнейших странах Азии как ослабевшие бывшие колонизаторы. Слабость Европы и ее подчинение Америке делают европейские государства не активом, а пассивом американской политики. Во-вторых, нужно постепенно, но решительно уходить от периферийности отношений с Китаем и Индией по сравнению с отношениями с Западом – их изолированности от других региональных и глобальных измерений. Отношения с США и Европой уже не могут рассматриваться в отрыве от отношений с азиатскими гигантами. Это тоже потребует большей "сопрягаемости" региональных направлений российской внешней политики на практическом уровне, по крайней мере в связке США–Европа–Азия. Позволит учитывать возможности и ограничители, формирующиеся на Востоке и из-за Востока при выстраивании отношений с Западом. В-третьих, нужно, по всей видимости, еще активнее наращивать недипломатические каналы взаимодействия и общения с ведущими державами "Римланда" – Китаем, Индией, Ираном, Индонезией, Южной Кореей. Это относится к бизнесу, экспертному сообществу и гражданскому обществу. Масштабы дипломатического и экспертного взаимодействия с Индией и Китаем должны пропорционально соответствовать соотношению численности их населения с населением традиционных партнеров России в Европе. Необходимо последовательно убирать транспортно-логистические препятствия к тому, чтобы европейская Россия была не меньше связана и переплетена с ними, чем с традиционными партнерами на Западе. Это сложно в силу географической удаленности не-Запада и протяженности коммуникаций. Однако современные транспортные и коммуникационные средства сокращают значимость этих препятствий. Нужно физически и институционально "привязывать" "Римланд" к "Хартленду", в идеале оставляя "Остров" в изоляции. В-четвертых, необходимо всячески продвигать и подчеркивать приверженность России традиционным и важным для новых мировых держав принципам Вестфальского порядка: невмешательство во внутренние дела, суверенное равенство и отсутствие в мировой политике гегемонистской силы. Нужно и дальше втягивать Индию и Китай в многосторонние структуры с российским участием – обе державы, несмотря на существующие между ними противоречия, все равно будут договариваться – за этим столом необходимо присутствие России. Свойственная стратегической культуре обеих держав склонность к гипертрофированной двусторонности в отношениях друг с другом и третьими силами является и препятствием, и возможностью для России. Препятствием – потому что объективно ослабляет многосторонние институты, важный ресурс российской внешней политики. Возможностью – потому что создает предпосылки для дипломатического маневра и формирования ситуативных коалиций по интересам. Главное, что участники коалиций исповедуют общие базовые ценности международного общения, отрицавшиеся Западом после его победы в первой холодной войне. Эти ценности формируют основу для взаимного признания легитимности – важнейшего условия эффективного многостороннего балансирования. И, наконец, необходимо на национальном уровне начать системную и многоплановую исследовательскую работу по изучению краткосрочных и долгосрочных последствий глобализации международной политики. Новая геополитическая конфигурация уникальна. При этом в России исторически имеет место ограниченность знаний и представлений о стратегической культуре Индии, Китая и других незападных держав, пока отсутствует почва для эффективного учета их фактора в мировой политике. Эти пробелы необходимо заполнять в активном сотрудничестве с азиатскими партнерами. Российское внешнеполитическое мышление должно трансформироваться вслед за происходящей трансформацией мира. Данный материал представляет собой выдержки из доклада Валдайского клуба, подготовленного коллективом авторов под руководством Т.В. Бордачёва. С полным текстом можно ознакомиться по адресу http://ru.valdaiclub.com/a/reports/rimland-novaya-geografiya/ http://www.globalaffairs.ru/number/Put-nevidimogo-gegemona-19742 Путь "невидимого гегемона" Fri, 14 Sep 2018 13:00:00 +0300 О том, будет ли Китай править миром (и если будет, то как), с философом-китаеведом Владимиром Малявиным беседовал редактор журнала "Россия в глобальной политике" Александр Соловьев. – Актуален ли такой вопрос вообще? Стремится ли Китай сформулировать и реализовать собственную модель мироустройства? Многие говорят, что Китай уже однозначно заявил об этом, упоминая при этом классическую Поднебесную – но насколько такая оценка адекватна? – Вопрос как раз полезный и своевременный. Хотя бы потому, что заставляет задуматься о перспективах переустройства мира, а заодно об ограниченности привычных понятий. Править миром, к счастью, еще никому не удавалось, но китайский фактор требует серьезно подумать о том, куда движется мировой порядок. В разных сегментах китайского общества ходят разговоры о том, что Китаю "пора взять на себя мировое лидерство". Но до конкретных рекомендаций дело не доходит, если не считать попыток применить "мягкую силу" Китая с ее всем известным набором стереотипов. Попыток неуклюжих и неудачных, и это тоже примечательный факт. Китайцы не умеют "подавать себя", им удобнее мимикрировать под чужие фасады. – Есть ли пределы у этой способности к мимикрии – или Китай может, как мастер тайцзицюань, подстроиться под любое движение оппонента-соперника-партнера? Используя его себе на пользу, разумеется… – Умение "оставить", "опустошить" себя, чтобы соответствовать вызовам времени – незыблемая основа китайской мудрости. Оно дает много стратегических преимуществ. Китайцы не ищут точку опоры, чтобы перевернуть мир. Их идеал – позволить свершаться всем переменам в мире и, значит, скрытно их направлять. Речь идет, по сути, о методе владения стратегической инициативой и даже инновационного развития. – Насколько нынешняя КНР – это классический конфуцианско-легистский Китай в коммунистической идеологической упаковке с госкапиталистической начинкой и высокотехнологичной сословной системой (социальный рейтинг, high-tech системы наблюдения)? Я правильно перечислил "состав" Китая? – Все эти компоненты, безусловно, присутствуют в китайской жизни, но, на мой взгляд, традиционные понятия не столько помогают, сколько мешают видеть суть современной проблемы мироустройства. Лучше начать с практических трудностей понимания политики Китая. Главную из них легко видеть: как сочетается лозунг "мирного подъема" Китая и быстрое наращивание им военной мощи? Во всем мире эксперты пытаются понять, применит ли Китай военную силу, когда станет самой мощной экономической державой. Эти попытки часто напоминают гадания на кофейной гуще. Все потому, что у западной экспертизы чего-то не хватает в методологическом инструментарии. – А вы как думаете – грозит ли войной возвышение Китая? – Я не прорицатель. Но завет Дэн Сяопина "держаться в тени" и решать все вопросы мирным путем позвляет многое понять в китайской стратегии. Точнее, китайской метастратегии, связывающей воедино все аспекты китайского мировоззрения. Ее исходная посылка – самая естественная в мире реальность: перемена, событие, которое в конечном счете есть именно со-бытие, соположенность полярных и даже несравнимых величин. В таком случае все в мире существует ровно настолько, насколько не существует, каждая вещь вмещает в себя свою инаковость: сила скрыта в слабости, в правлении никто не правит и так далее. В этом пункте, кстати, китайская мысль смыкается с постмодерном, который предлагает "оставить" самосознание и предаться "бездействующему", аморфному сообществу по ту сторону общества и его институтов. – Очень странная концепция политики. Возможно ли в ее свете какое-то определенное мироустройство? – Для европейцев странная. Но в своем роде естественная и жизненная. Ее сердцевина – интимная анонимность, которая дается опытом встречи, переживается как предел общения: чистая сообщительность. На практике речь идет о силе воздействия символического, в особенности ритуального, действия и о природе живого, одухотворенного тела, каковая есть именно самосокрытие, длящаяся сокровенность. Ею не просто пользуются, но, по сути, питаются все зрелищные искусства, особенно кинематограф. Это сила того, что обозначается труднопереводимым французским словом suspense – подвешенность, неопределенность, таящие в себе предвосхищение грядущего. Когда Конфуций сказал: "если прям, то слушаться будут без приказаний", он имел в виду как раз человека, сидящего прямо, как требовал ритуал, и так воплотившего архетипический жест покоя, который внушает благоговение и покорность тем, кто предстоит ему. Политика в Китае обращена не к рефлексии, а к аффекту, чувствительности сердца и духа. Китайская мудрость – это инаковость разума, которая, например, у Лао-цзы отождествляется с "разумностью народа". Очень смутная реальность и очень "коммунистическая", не правда ли? – Но политика – это способ организации общества, пространство общих ценностей. Как может она осуществляться на таком, прямо скажем, невнятном основании? – Организации социума на принципах европейского модерна Китай и вправду не знал. Вместо верности трансцендентным идеям он предлагает совместность единичных моментов существования. Другое дело, что это "сокровенное всеединство" связывает людей крепче абстрактных понятий и ценностей. Но оно связывает их в "инаковости", по-своему вездесущей. Отсюда акцент китайских властей на отличии Китая от остального мира, а внутри страны – на непрозрачности власти для управляемых при наличии неустранимой внутренней преемственности между верхами и низами. – Вы можете указать конкретные проявления такой конфигурации политики в современном Китае? – О, эти проявления многочисленны и очевидны! Взять хотя бы лозунг "Одно государство – два уклада", призванный обосновать вхождение в КНР Гонконга с Макао, а в будущем и Тайваня. Никакого противоречия китайцы в нем не видят. Или вот еще один популярный нынче призыв: "Развивайте социалистическую демократию, оберегайте права членов партии!". Власть в Китае и есть право выставлять такие формулы "единства в раздвоенности", против которых ни с какой стороны и возразить невозможно. Стало быть, власть в Китае и есть право (по определению исключительное) представлять такую заданность целого прежде всякой данности частного. В таком случае все предметное – пусто, несубстантивно, имеет статус тени, эха, декорума. Подобный взгляд как раз очень соответствует эпохе ИТ, когда вдруг выяснилось, что всеобщая доступность коммуникации упраздняет все сущностное, субстантивное. Отсюда уверенность в себе, которую излучают сегодня китайцы, живущие по закону "самоинаковости", их любовь к имитациям и подделкам. Отсюда же стремление китайских властей "держаться в тени" на международной арене и их апелляция к безличным "актуальным тенденциям" в мире (читай: требование признавать силу и авторитет Китая) при твердой готовности быть "руководящей и направляющей" силой в собственной стране. – Насколько универсальны или "универсализуемы" китайские идеи мироустройства? Ведь мировая гегемония должна опираться на идеи, понятные всем (или серьезному большинству). – Современные китайские идеологи утверждают, что китайцы лучше понимают природу всемирности, чем европейцы, ссылаясь при этом на изречение Лао-цзы: "смотреть на мир, исходя из мира". Логически это нелепость. Но такое видение требует как бы "всевидения", достигаемого нравственным и духовным совершенствованием. Ту же идею красиво сформулировал другой даосский философ, Чжуан-цзы, который призывал "спрятать мир в мире". Мы находим в этой формуле лучшее обоснование безопасности и "вечного мира", о котором мечтал Кант. – Мне идея "всевидения" неожиданно напомнила проект "Паноптикона" отца либерализма Иеремии Бентама. Только у Бентама речь идет об исправительной тюрьме. У китайцев получается что-то похожее? – Вы действительно нащупали одну из болевых точек в отношениях Запада с Китаем. Китайское "всевидение" (кстати, наглядно запечатленное на классических китайских пейзажах) может показаться европейцам – вследствие их собственных предрассудков – тоталитарным проектом. И сегодня многие на Западе проецируют антиутопию тотального контроля на Китай, где власти хотят косвенно воздействовать на население через мониторинг их покупок: поощрять тех, кто обнаруживает признаки общественно полезной деятельности, и мягко утеснять тех, кто живет только для себя. В рамках китайского мировоззрения это совершенно разумно, поскольку человек в Китае достоин своего звания в той мере, в какой он привержен нравственному совершенствованию. Притом китайское "всевидение" предполагает не-видение, жизнь в сокровенности и косвенное воздействие на окружающих. Мир в нем должен быть спрятан в мире. Таким образом, вопрос в том, служит ли "всевидение" общественной пользе или все-таки репрессивному аппарату государства? Очень деликатный вопрос. – "Новый китайский порядок", стоящий на "слепом пятне видения" и "сокровенной преемственности", больше напоминает антиутопии Хаксли и Оруэлла. Насколько он все-таки реален? – В гораздо большей степени, чем можно подумать. Способ бытования "чайнатаунов" как раз таков: они непрозрачны для окружающего общества, безразличны к его политическому устройству, но творят образы глобального Китая. Их жители не прилагают к себе самоназваний китайцев, которые приняты на их родине. Они называют себя хуа жэнь – термин деполитизированный и указывающий только на принадлежность к китайской цивилизации. Но эта цивилизация очень многоликая, она не исключает отчужденности и даже вражды между ее представителями. По существу, мы имеем дело с рождением новой, глобальной по характеру, китайской идентичности. – Но ведь китайские эмигранты привязаны к Китаю, являются его общепризнанными представителями. – Это тоже сильное упрощение. Во-первых, китайская цивилизация, как я только что заметил, бывает разная. Во-вторых, китайцы-эмигранты принадлежат все той же бездне самоинаковости, ускользающей от контроля. Это своего рода "неопознаваемый субъект" мировой политики, в чем вы легко убедитесь, не обнаружив китайских имен в широких политических и общественных движениях современного мира. Но это составная часть китайского мира, которая в определенные исторические моменты даже допускает, как на Тайване, зрелую демократию. Я называю эту демократию "пропедевтической", поскольку она подготавливает (как было в древности) вертикальную иерархию империи. Не надо забывать, что повседневность и безусловный характер власти в Китае – два полюса всеобщей "небесной разумности". Недаром Конфуцию приписывается фраза: "Если ритуал утерян, ищите его среди дикарей". – Так примет ли китайский гигант существующие правила международной политики, когда почувствует вкус к глобальному господству? – Уже должно быть ясно, что "пробудившийся" Китай никому приручить не удастся. Китайский лев всегда будет настаивать на своей инаковости, рьяно отстаивать свой "суверенитет" (на самом деле неприкосновенность скрытого измерения своей политики, своего стратегического потенциала). Но при этом он будет, как объявил Си Цзиньпин, "родным" для всех. На военные действия Китай может решиться только при наличии подавляющего преимущества, когда они будут "незаметными". Иная стратегия грозит Китаю утратой культурной идентичности, что страшнее поражения в войне. Китай, кажется, всерьез привержен идее многополярного мира, который таит в себе взаимовыгодную биполярность двух миросистем. Я называю их евроамериканской и евроазиатской. В основе первой лежит принцип самотождественности, в основе второй – самоинаковости. Эти системы не обречены на конфронтацию, хотя характер их отношений еще нужно осмыслить. Если они будут находиться в некоем симбиозе, оставаясь непрозрачными друг для друга, это будет означать победу Китая в высшей фазе глобального устройства. Но победу с неизбежностью скрытую. – Получается образ эдакого даосского идеального правителя, о котором народ (в нашем случае – мир в целом) в лучшем случае знает, что тот существует – и тем доволен. Но насколько сегодня возможен такой миропорядок "невидимого гегемона" – как своего рода идейно-философский противовес benign hegemony Джона Миршаймера? Тем более что многие эксперты утверждают, что Си Цзиньпин уже практически задекларировал отказ от "наследия" Дэн Сяопина и держаться в тени более не намерен – напротив, активно, если не демонстративно, из нее выходит. – Еще нужно посмотреть, не является ли выход Китая из его "тени" требованием признать его право на эту тень. И что плохого в этом праве? Что оно лишает права на "ясное сознание" чего-то? А если это сознание есть просто злоба дня и мутный поток медиа? Эта тема всегда будет порождать бурные и политически ангажированные споры. Остается, однако, фактом или, если можно так сказать, прото-фактом, что "скрытая гегемония" или, если угодно, "макиавеллистский момент" в политике является условием всякого политического уклада. Что поделаешь, мы живем в эпоху постполитики, постдемократии, постфакта и так далее... Наконец, не надо забывать, что мотив "невидимого гегемона" коренится в самой природе телесного бытия. – Придется ли Китаю отказываться от каких-то своих традиционных черт на пути к построению "китайской модели мироустройства"? – На поверхности китайцы как будто охвачены лихорадкой вестернизации. Они перестроили свою страну на западный манер, покрыв ее псевдоамериканскими мини-небоскребами и "Макдональдсами" (и их китайскими подражаниями). Но мне всегда казалось, что политика "открытых дверей" не задевает сердцевину китайского мировоззрения. В чем тут дело? Если исторические формы китайской цивилизации (ныне ставшие по большей части курьезом) являются результатом кристаллизации "самоинаковости", то бегство от них есть не что иное, как придание импульсу "самосокрытия" (действия, подчеркиваю, совершенно позитивного) глобального масштаба. В нем китайская цивилизация достигает внутренней завершенности и... возвращается к себе. Не случайно китайцы возвращаются умирать на родину. – Перенимает ли Китай, переосмысливает ли, перерабатывает ли западную теорию – и практики – международных отношений (возвращаясь к вопросу о "понимании всемирности")? Или они для Китая остаются формой, которой он в той или иной мере вынужденно следует, но формой без содержания? – Новое поколение китайцев жадно впитывает западную науку, предлагает оригинальные концепции мироустройства, о которых мы, к нашему стыду, ничего не знаем. Но оно твердо привержено самобытности Срединного государства. Все-таки Китай войдет в глобальный мир на условиях симбиоза с Западом и даже своего верховенства в части "скрытой гегемонии". Еще раз: Китай следует – если следует – западным правилам игры не "вынужденно", а с целью овладения стратегической инициативой. Примерно так, как актер совершенно искренен в исполнении своей роли и поэтому имеет успех. – Насколько комфортно лично вам было бы в гипотетической "Новой Поднебесной"? – В последнее время психология китайцев сильно изменилась. Они разбогатели и почти изжили свои комплексы "утраченной империи". Благодаря этим переменам я чувствую себя в Китае совершенно комфортно, тем более что китайцы начисто лишены цинизма – этого неизбежного, хотя и незаконного, детища западного индивидуализма. Более серьезных, уравновешенных и в то же время радушных партнеров в общении трудно найти. – На каком языке будут говорить обитатели "китайской модели мироустройства"? – В идеале нужно преодолеть культурные стереотипы и языковые привычки, осуществить глубинную, как сказал бы Гегель, "работу понятий", чтобы выявить всечеловеческий "мета-язык", текучий кристалл смыслов. А по факту китайцы с энтузиазмом осваивают английский. Тайваньцы с гонконгцами уже любят уснащать свою речь английскими словами с "плохим" смыслом – наверное, чтобы не так страшно было. А в быту царит Гугл-переводчик, который, подозреваю, ответствен за то, что в Китае редко где увидишь мало-мальски грамотную английскую надпись. Это тоже очень по-китайски: все, что выдала машина, свято, как мандат Неба, и не подлежит исправлению. Вот последняя новость: даже внешнюю политику Китая будет определять машина. Надеюсь, что хоть здесь обойдется без Гугл-переводчика... Вы спросите: а как же понимание? Но к чему понимание, когда есть "сердечная сообщительность"?  – С учетом того, что вы говорили в самом начале о методологическом несовершенстве западной экспертизы, получается, что сама попытка осознать (и описать) политическую стратегию Китая через инструментарий западной рациональной онтологии изначально обречена на некую ущербность? Неполноту? – Продумывание ограниченности любой цивилизационно обусловленной концепции мироустройства – общая задача человечества. Я стою в изумлении перед этой бездной смысла. – Не ведет ли этот путь к своего рода системному лицемерию, причем с обеих сторон? – По-моему, лицемерие — неизбежный спутник индивидуалистических цивилизаций. На Западе оно носит, так сказать, эксклюзивный характер: оно есть следствие субъективного разума, который утверждает свою исключительность, но претендует на универсальность. Его порок – исконная предвзятость. Лицемерие в Китае скорее инклюзивно: оно обусловлено требованием внутренней искренности отношений, и его суть – фальсификация любезности. Известны и средства преодоления этого бремени, например: "по плодам их узнаете их". Мне нравится изречение Лао-цзы: "Тому, в ком не хватает веры, веры тоже не будет". – И под конец неизбежный в таком разговоре вопрос: каково место России в складывающемся западно-китайском мироустройстве? – В отношениях между Россией и Китаем есть много неординарного, даже восхитительного: богатая общая память и апелляция к человечности в человеке, открывающая хорошие перспективы для сотрудничества. У русских и китайцев есть опыт совместной жизни, который по глупости политиков был предан забвению, но никуда не исчез из истории. Его надо осмыслить. В рамках евроазиатской миросистемы Россия предстает крупнейшим пространством "пропедевтики самоинаковости", выковывающей всечеловеческие ценности. Это, возможно, позволит России занять место третьего, асистемного, члена в сосуществовании двух глобальных миросистем. Время России придет, когда нужно будет предъявить духовные качества, потребные в цивилизации "сердечной встречи". Этого времени нужно дождаться. А лучше не ждать, а приближать его приход. http://www.globalaffairs.ru/number/Rossiiskii-Dalnii-Vostok-vo-vremena-geopoliticheskikh-potryasenii-19740 Российский Дальний Восток во времена геополитических потрясений Thu, 13 Sep 2018 14:36:00 +0300 После встречи в Пекине с президентом России Владимиром Путиным в 2014 г. председатель КНР Си Цзиньпин сказал: "Вместе мы бережно ухаживали за вечнозеленым деревом российско-китайской дружбы; пришла осень, и это пора сбора урожая, пора собирать плоды". Сближение Китая и России стало центральным элементом российской политики "поворота на Восток", цель которой заключается в превращении Дальнего Востока из захолустья в ворота, открывающие путь в Китай, Северо-Восточную Азию и далее. В 2013 г. президент объявил развитие Дальнего Востока "национальным приоритетом на весь XXI век". Присоединение Россией Крыма и вовлеченность Москвы в конфликт на востоке Украины привели к обострению кризиса в отношениях России и Запада и стали стимулом для поиска новых союзников и рынков на востоке. Какие успехи достигнуты на данный момент? Каковы основные движущие силы "поворота на Восток"? Способствует ли ему ухудшение отношений с Западом? Или же действительно за поворотом на Восток стоят новые возможности и долгосрочные планы развития отношений со странами Азиатско-Тихоокеанского региона? Дальний Восток: ворота или оборонный рубеж? Приграничные области России не раз брали на себя роль связующего звена в налаживании более тесного взаимодействия с другими странами. Показательным примером служит развитие трансграничного сотрудничества и торговли на российско-норвежской границе после окончания холодной войны. Взаимодействие в так называемом Баренцевом регионе способствовало культурным и творческим обменам, а также реализации проектов экономического развития и предоставлению населению, проживающему в непосредственной близости от границы между странами, возможности пользоваться безвизовым режимом. Однако гораздо чаще граница рассматривается как оборонный рубеж, форпост государственной власти, а не как открытые ворота для развития торговли и взаимодействия. Текущий подход к преобразованию восточной границы России в средство сближения с другими странами региона имеет долгую историю, которую можно наглядно продемонстрировать эволюцией подходов к развитию Владивостока. С момента своего основания в 1860 г. и вплоть до 1909 г. город имел статус свободного порта, куда устремлялись люди из европейской части империи. Кроме того, здесь проживало много иностранцев: в конце XIX века они составляли половину населения Владивостока. Однако после установления советской власти в 1922 г. некогда интернациональный город был постепенно изолирован от внешнего мира. Этот процесс достиг логического завершения в 1951 г. с решением запретить иностранцам въезд. Во время поездки в регион в конце 1950-х гг. Никита Хрущёв объявил о намерении превратить Владивосток в "наш советский Сан-Франциско", после чего власти активизировали усилия по развитию города и его портовой инфраструктуры. Тем не менее Владивосток оставался закрытой военно-морской базой до конца советского периода. С распадом СССР в 1991 г. как местные жители, так и внешние наблюдатели предсказывали новый виток подъема Владивостока, который должен был превратиться из закрытого военного рубежа в связующее звено со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. С тех пор прошло уже больше четверти века, однако ожидания в отношении Владивостока и российского Дальнего Востока в целом так и не оправдались. Напротив, в постсоветский период этот регион столкнулся с огромными экономическими трудностями и резким сокращением населения. С 1991 г. оно сократилось более чем на 20%. Однако Дальний Восток остается регионом огромных экономических возможностей благодаря богатым запасам полезных ископаемых и близости к крупнейшим рынкам. Новая модель развития Дальнего Востока После распада Советского Союза российские власти четко осознавали необходимость развивать Дальний Восток. Это стремление было обусловлено его огромным экономическим потенциалом и неиспользованными ресурсами, а также опасениями, что недостаточно развитый регион с низкой плотностью населения может стать жертвой китайского экспансионизма. Однако долгое время никаких конкретных действий в этом отношении не предпринималось. Развитие российского Дальнего Востока стало для властей политическим приоритетом только после мирового финансового кризиса 2008 года. Тогда была поставлена цель более тесного сотрудничества с быстрорастущими экономиками Восточной Азии. С тех пор Москва приняла ряд политических стратегий и инвестиционных планов, направленных на создание и усовершенствование инфраструктуры, а также содействие экономическому росту в Дальневосточном федеральном округе (ДФО). Чтобы подчеркнуть важность этого направления и способствовать реализации смелых планов, в 2012 г. было создано Министерство развития Дальнего Востока. Это ведомство стало инновационным с институциональной точки зрения, поскольку имеет в определенной степени децентрализованную структуру, действуя в Москве как одно из федеральных министерств и частично располагаясь в Хабаровске и Владивостоке. Такое устройство свидетельствует о попытке осуществлять традиционный для Москвы централизованный подход к выработке политических мер, признавая при этом сложности, связанные с контролем над деталями реализуемой политики в столь отдаленном от столицы регионе – с точки зрения как расстояния, так и часовых поясов. В задачи министерства входит координация исполнения принятых мер, а также разработка новых механизмов стимулирования социально-экономического развития Дальнего Востока. В дополнение к министерству появились три новых специализированных агентства, в задачи которых входит привлечение трудовых ресурсов, взаимодействие с потенциальными инвесторами и обеспечение работы особых экономических зон на Дальнем Востоке. Еще одной важной вехой стало принятие в 2013 г. государственной программы "Экономическое и социальное развитие Дальнего Востока и Байкальского региона на период до 2025 года" и выделение для этой цели огромных средств. В первоначальной версии, представленной занимавшим тогда пост министра развития Дальнего Востока Виктором Ишаевым, был предусмотрен бюджет в размере более 10 трлн рублей. В последующих версиях объем финансирования существенно снизился в свете бюджетных ограничений, в том числе связанных с последствиями присоединения Крыма. Для привлечения в регион людей Москва разработала различные стимулы, включая программу предоставления земельных участков – "Дальневосточный гектар". Сегодня любой желающий может подать заявление в Интернете на получение одного гектара земли на безвозмездной основе. Таким образом власти стремятся повысить продовольственную самодостаточность региона, а также способствовать притоку населения. В целях содействия экономическому подъему региона в 2014 г. власти приняли федеральный закон о территориях опережающего социально-экономического развития (ТОР). Эта инициатива наравне с созданием свободного порта во Владивостоке призвана способствовать процветанию региона за счет благоприятного инвестиционного и налогового режима, а также особых механизмов финансирования инфраструктурных проектов. Была поставлена цель запустить одну или две ТОР в каждом из девяти субъектов, входящих в Дальневосточный регион, чтобы обеспечить равномерное распределение экономической активности. Таким образом, в очень сжатые сроки была заложена новая институциональная и законодательная база, призванная содействовать реализации новой модели развития Дальнего Востока. Что же из этого получилось? Способна ли новая модель предлагать решения, адекватные вызовам, с которыми сталкивается Дальний Восток? Достигнутые результаты Подводить итоги реализации этих мер с излишней категоричностью преждевременно, поскольку с момента запуска новых механизмов развития Дальнего Востока прошло всего около трех лет. Однако определенные тревожные сигналы стоит обозначить. Так, сохраняется традиционная склонность к вертикальному управлению: осуществляя политику развития региона, Москва продолжает руководствоваться методами стратегического планирования с доминированием инициатив сверху и при определяющей роли государства. Новые инструменты регионального развития обросли бюрократическими структурами с дублирующими функциями. Параллельно произошло "распыление" политического контроля над процессом. В свою очередь, в области экономического развития наблюдается постепенное освоение новых инструментов. К весне 2018 г. было запущено 18 ТОРов. Однако их дальнейшему формированию и становлению может препятствовать нестабильность нормативной базы. Так, срок действия льготной корпоративной ставки налога на прибыль был снижен с десяти до пяти лет. Еще одним препятствием служит то, что стесненные в средствах региональные власти не в состоянии проводить необходимую модернизацию инфраструктуры, а также то, что между ТОРами так и не налажена координация. Кроме того, по состоянию на март 2018 г. действие режима ТОР было распространено на всю страну. В результате инвесторы могут выбрать регионы с более благоприятными географическими условиями или более устойчивые в плане развития, чем Дальний Восток. Несмотря на новые стимулы, 90% инвестиций в регионе по-прежнему обеспечиваются внутрироссийскими ресурсами. Объем частных и в особенности прямых иностранных инвестиций остается незначительным, при этом возможность привлечения инвесторов ограничена европейскими и североамериканскими санкциями. Складывается достаточно мрачная картина, на фоне которой наиболее позитивным исключением стало медленное, но стабильное увеличение объема китайских прямых инвестиций, продолжающееся с 2010 года. В торговле ситуация более оптимистична. В то время как в первые два года после присоединения Крыма объем торговли между российским Дальним Востоком и его основными азиатскими партнерами оставался неизменным, снизившись в стоимостном выражении, в последнее время наметился позитивный тренд: уровни экспорта и импорта начали расти, и 2017 г. может стать переломным в торговле с такими партнерами в Азии, как Китай, Южная Корея и Япония. Существенно вырос экспорт с Дальнего Востока в Китай (с 3850,4 млн долларов в 2016 г. до 5080,6 млн долларов в 2017 г.), а показатели торговли с Южной Кореей увеличились еще более значительно (с 4870,6 млн долларов до 6138,1 млн, соответственно). В 2016 и 2017 гг. также наблюдался существенный рост импорта из Китая и Южной Кореи, а также, хотя и в меньшей степени, из Японии. График 1 Экспорт из Дальневосточного федерального округа Источник: Федеральная служба государственной статистики (статистика Дальневосточного таможенного управления)   График 2 Импорт в Дальневосточный федеральный округ Источник: Федеральная служба государственной статистики (статистика Дальневосточного таможенного управления).   Учитывая, что потенциал развития трансграничного сотрудничества на Дальнем Востоке еще далеко не исчерпан, необходимо помнить о постепенном углублении "стратегического партнерства" между Москвой и Пекином и их приверженности многостороннему взаимодействию. Это создает благоприятные условия для обеспечения прорывных достижений на региональном уровне. В качестве еще одного позитивного момента стоит отметить ряд проектов по модернизации региональной инфраструктуры, включая создание международных транспортных коридоров Приморье-1 и Приморье-2, связавших Северо-Восточный Китай с российским Дальним Востоком, тем самым способствуя росту взаимосвязанности на Дальнем Востоке. И хотя инвестиционный климат в ДФО не улучшился кардинально с 2014 г., сам регион стал более диверсифицированным с экономической точки зрения. В более долгосрочной перспективе это может способствовать привлечению новых инвесторов. В этом свете приобретает особое значение способность сохранить текущий политический курс и сделать регион приоритетным направлением бюджетной и инвестиционной политики государства. Каковы движущие силы "поворота России на Восток"? Как расценивать проекты в рамках российской политики поворота на Восток и их частичную реализацию? Можно ли их считать показателем активного курса государства на эффективное использование потенциала региона? Или это всего лишь реакция на охлаждение отношений с Европой и отдаление от Запада, то есть попытка диверсифицировать связи? С точки зрения экономики планы по содействию экономическому развитию и политические стимулы для подъема Дальнего Востока России следует рассматривать как усилия, направленные на реализацию потенциала региона, а не противовес отношениям с Европой. После присоединения Крыма объем торговли между российским Дальним Востоком и его азиатскими партнерами поначалу снижался. России оказалась непросто найти баланс между политикой открытости по отношению к Восточной Азии и продиктованным политическими соображениями импортозамещением. Если посмотреть на крупномасштабные энергетические проекты, то нельзя не отметить, что сотрудничество с Китаем после присоединения Крыма является продолжением наметившихся ранее тенденций. Москва представила заключенное в мае 2014 г. соглашение о строительстве газопровода "Сила Сибири" как огромный дипломатический успех и свидетельство крепнущих китайско-российских отношений. В том же году поставки нефти из России в Китай подскочили на 36%. Однако по Ванкорскому месторождению договоренностей так и не достигли, и на смену Китаю в 2016 г. пришли новые партнеры из Индии. Таким образом Россия показала нежелание развивать отношения с Китаем любой ценой. Главный вывод относительно метания между Западом и Востоком во внешней и экономической политике России заключается в том, что ключевые инициативы, направленные на развитие Дальнего Востока, были сформулированы задолго до начала кризиса в отношениях между Россией и Западом. Однако после 2014 г. поворот на Восток приобрел более срочный характер, о чем свидетельствует повышенное внимание российской дипломатии к сотрудничеству со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. Что дальше? Владивосток отделяет от Москвы 6400 километров. Рассматривая Дальний Восток как потенциальный "мост в Азию", федеральные власти уделяют особое внимание региону, что также подкрепляется соображениями безопасности. Тем не менее существуют проблемы, актуальные для всей этой гигантской территории. Например, все российские регионы страдают в связи с чрезмерной зависимостью национальной экономики от конъюнктуры мировых рынков полезных ископаемых. Так или иначе, рост или отсутствие такового на Дальнем Востоке соответствует общему состоянию российской экономики. Что касается реализации амбициозных планов Москвы, как представляется, самой проблемной составляющей следует признать их финансирование, тесно связанное с федеральной бюджетной политикой. Несмотря на все громогласные заявления, после присоединения Крыма наблюдается снижение объема государственных инвестиций в развитие Дальнего Востока. Год от года размеры финансирования снижаются в сравнении с пиковым уровнем 2013 г., когда была принята столь щедрая государственная программа. Сокращение бюджетов стало результатом сильного давления на ограниченные ресурсы, вызванное падением цен на нефть и санкциями, которые вынудили правительство перейти на режим жесткой экономии. Даже если это сокращение и не свидетельствует о том, что поворот на Восток утратил приоритетное значение для Москвы, оно может препятствовать достижению первоначальных целей этой политики. Остается открытым вопрос о способности новой модели государственной политики и принятых в ее рамках программ обеспечить долгосрочные перемены и создать новые возможности. Тем не менее, даже если сформулированные изначально цели не будут достигнуты, побочным эффектом заинтересованности Москвы в становлении Дальнего Востока в качестве связующего звена с Азиатско-Тихоокеанским регионом может стать более тесная интеграция дальневосточных субъектов в российскую экономику, что обеспечит более равномерное развитие на всей территории страны. Это само по себе было бы важным и положительным результатом для региона, которым долгое время пренебрегали. Хотя налицо определенная попытка сбалансировать западный и восточный векторы, "окно на Восток" еще нескоро сможет сравниться по значимости с "окном на Запад". Невзирая на оптимистичные заявления Си Цзиньпина о "времени сбора урожая", лишь неколебимая приверженность Москвы этой политике может превратить Дальний Восток из пренебрегаемой периферии и оборонного рубежа в настоящие "ворота" в Азиатско-Тихоокеанский регион. Эта статья представляет собой сокращенную версию материала, заказанного МДК "Валдай" и опубликованного в серии "Валдайские записки". С другими записками можно ознакомиться по адресу http://ru.valdaiclub.com/a/valdai-papers/ http://www.globalaffairs.ru/number/Novaya-geopolitika-dlya-Vostochnoi-Evrazii-19739 Новая геополитика для Восточной Евразии Thu, 13 Sep 2018 14:22:00 +0300 Восточная Азия или, оперируя модными ныне терминами, Восточная Евразия стоит на пороге существенных изменений как своего места в мировой политической и экономической системе, так и характера внутрирегиональных связей. Четыре великих державы, считающие этот небольшой по площади регион сферой своих жизненных интересов, – Китай, Россия, США и Япония – никак не найдут приемлемую платформу для превращения его в зону мирного и стабильного развития. Непросто определить в этой конструкции место уже глобального Китая, самолюбивой Японии, амбициозной Южной Кореи и многоликой Юго-Восточной Азии, тем более что каждый из этих игроков имеет собственное видение будущего и понимание сложившейся ситуации. По мере замедления темпов роста КНР и перенесения фокуса ее  экономической активности на центральную и западную часть континента гравитационное притяжение Северо-Восточной Азии слабеет. Протекционизм Вашингтона меняет характер его экономических отношений со странами Восточной Азии. Инициативы Ким Чен Ына несколько ослабили градус военно-политической напряженности во всем регионе и реанимировали надежды на разрешение корейской проблемы. Наконец, Москва переориентирует свою геополитическую повестку с Азиатско-Тихоокеанского региона на "Большую Евразию", параллельно опробуя новую модель экономического освоения восточных районов России. В этой повестке территория Тихоокеанской России априори предстает как окраина гипотетически единого евразийского пространства, что возвращает восточным районам страны исторически привычный им статус двойной периферии: восточноазиатской и европейской, или же, если использовать координаты евро-азиатской интеграции – евразийской периферии. В этих условиях нерационально тратить время и энергию на обсуждение "поворота России на восток", ее "интеграции в АТР" или "приоритетное развитие Дальнего Востока". Вероятно, в российской столице эти существительные с признаками движения ("поворот", "интеграция", "развитие") вызывают энтузиазм, эмоции и кажутся настоящими, но на берегах Тихого океана они все больше воспринимаются как очередной эксперимент кремлевских мечтателей и инструмент для "рационального использования" бюджета. Частота произнесения ритуальных слов не сопровождается притоком капитала, новыми управленческими решениями, стабилизацией демографической ситуации в регионе. "Территории опережающего развития", "свободные порты", "дальневосточный гектар", как и созданные для управления ими бюрократические структуры, не оправдывают возлагавшихся на них надежд. Переориентация России в сторону Большой Евразии подтверждает прогнозы о скором завершении не первой в истории попытки "интенсивного освоения Дальнего Востока", а также теорию цикличности российских "поворотов к Востоку" и политик по развитию восточной периферии. Это, однако, не снимает с повестки дня саму проблему. Если Москва по-настоящему хочет изменить судьбу восточных окраин России, необходимо осознать глубину происходящих в Тихоокеанской Азии тектонических сдвигов. Конец старого мира: коллизии мирового и регионального развития Кардинальные изменения в конфигурации мира, балансе и расстановке сил в глобальной политике, стимулах и направлениях движения международной экономики не могли не повлиять на обстановку в Восточной Евразии. Наименование непринципиально: Восточная или Тихоокеанская Азия либо Западная Пацифика – это все дело вкуса и мировоззренческих пристрастий. Вне зависимости от названия регион на глазах трансформируется в принципиально новую геополитическую и экономическую реальность, где не только Китай и КНДР, но уже Япония, Южная Корея, страны ЮВА пытаются делать акцент на самостоятельную внешнюю политику, основанную на примате национальных интересов. Из многочисленных последствий этих изменений решающими для Восточной Евразии являются два. Первый – относительное ослабление политического влияния гегемона (США), происходящее вследствие глубокого кризиса либерализма. Запад с его еще недавно "универсальными человеческими ценностями" быстро теряет привлекательность на Востоке. Он по-прежнему уверен в своей исключительности, агрессивно отстаивает право судить и вразумлять остальной мир, но каждый его шаг только ускоряет деградацию. Проблемы Евросоюза и социально-политический раскол американского общества тщательно анализируются и оцениваются в сильно европеизированной, но по-прежнему конфуцианско-буддийской Восточной Азии, побуждая ее все более дистанцироваться от дискредитирующей себя "Европы". С этим процессом связан второй фактор – самоопределение КНР как глобальной державы. К концу первого десятилетия XXI века Китай стал державой номер два в экономике и мировой торговле (с претензией в ближайшем будущем занять первые позиции на обоих направлениях), создал современную и мощную военную машину, набрал солидный политический вес и престиж, прочувствовал свое новое качество, взвесил все плюсы и минусы пребывания на мировом Олимпе и созрел для признания неизбежности превращения в глобальную державу. Китайские руководители "пятого поколения" отважились отойти от заветов "мудрого Дэна" и объявили о готовности взять на себя часть ответственности за решение мировых и региональных проблем. Китай становится центром притяжения для многих государств, что и демонстрирует их реакция на инициативу "Пояса и пути" Си Цзиньпина. На сегодняшний день в Тихоокеанской Азии возник вакуум силы, в котором сосуществуют и соперничают два полюса, два лидера: старый – Соединенные Штаты и новый – Китай. Это именно полюса притяжения, но не центры силы в традиционном понимании. Поскольку Вашингтон откровенно демонстрирует, что более не намерен жертвовать своими внутренними интересами ради безопасности союзников, он теряет магнетизм. Пекин же целенаправленно и последовательно обретает влияние. В подспудном соревновании США и Китая за Восточную Евразию еще семь десятилетий назад возникли и по сей день доминируют несколько точек, где интересы четко обозначены и сталкиваются напрямую (Тайвань, Корейский полуостров), но еще больше сфер, где продолжается жесткая подковерная борьба. Главным трендом современного развития Восточной Евразии стал переход инициативы в руки Пекина, в том числе вследствие растущей отстраненности Вашингтона. Стратегические устремления и повседневные потребности КНР не только диктуют логику его поведения, но и становятся ориентиром для других государств, которые, с одной стороны, намерены извлечь выгоду из планов и проектов китайского руководства, с другой – закономерно опасаются ущемления своих интересов, с третьей – конкурируют с ним за жизненное пространство, ресурсы и рынки. Япония и Южная Корея аккуратно высвобождаются из-под абсолютного влияния Вашингтона, маневрируют в отношениях с Пекином и модернизируют стратегические подходы к России. Рост комплексной мощи КНР стал для обеих держав мотивом для перестройки отношений с Москвой в конкуренции за экономическое присутствие в Сибири и на Дальнем Востоке. Эта конкуренция имеет в большей степени виртуальный, чем реальный характер, и силу ее воздействия на их внешнюю политику замерить невозможно, но и не учитывать ее нельзя. На карте региона появился новый амбициозный, изощренный и не признающий устоявшихся правил ядерный игрок – Северная Корея. Демонстративное миролюбие и дипломатическая активность Ким Чен Ына, проявленные весной 2018 г., обусловлены не только эйфорией от успехов ракетно-ядерной программы, но и стремлением поиграть на противоречиях между США и Китаем, вовлечь в свои игры другие страны, в том числе и Россию. Формальное согласие Белого дома на американо-северокорейский саммит – победа Пхеньяна в длительной идеологической "борьбе с империализмом". Каковы бы ни были результаты, ситуация на Корейском полуострове уже не будет прежней. В эту меняющуюся конфигурацию придется встраиваться Москве, если она намерена найти и обеспечить России нишу, адекватную ее интересам и потенциалу. Пока такая ниша не определена ни в экономической, ни в политической сфере, будучи невнятно обозначена как "достойное место в Азиатско-Тихоокеанском регионе". Новые проекции двусторонних отношений в Восточной Евразии В начале XXI века в результате провала интеграционных устремлений, так и не достигнутых многосторонних договоренностей по вопросам региональной безопасности и свободной торговли, основой международных отношений в Северной Пацифике остаются, как и прежде, двусторонние связи. Тем не менее они переживают трансформацию. Главной тенденцией становится растущая самостоятельность региональных акторов, ориентирующихся прежде всего на свои национальные интересы. Глубочайшая экономическая взаимозависимость США и КНР (объем взаимной торговли в 2017 г. составил 687 млрд долларов), а также неуверенность в гарантированной победе в случае прямой конфронтации заставляют американцев осторожничать. Пекин, со своей стороны, ведет себя как разрастающаяся империя в отношении империи в стадии упадка. Диаметрально противоположные взгляды Пекина и Вашингтона на мировое устройство и управление являются главным препятствием к тому, чтобы две столицы договорились о разделении ответственности за будущее планеты. Они способны лишь ограниченно сотрудничать в отдельных сферах, но США не воспримут китайскую модель многополярного мира, а Китай не согласится на сохранение американского доминирования. Отношения Китая с Японией, Южной Кореей, странами ЮВА выстраиваются на платформе из сложнейшей комбинации экономических интересов, цивилизационных аллюзий, исторических обид, военно-политических и бюрократических расчетов, реальных и призрачных ценностей и личностных предпочтений. Стратегическая неопределенность сохраняется на Корейском полуострове. Пхеньян, поднаторевший в том, как провоцировать и сталкивать лбами своих противников, продолжает стравливать Китай и Соединенные Штаты, пытаясь вовлечь в игры Россию. Сеул, сохраняя приверженность альянсу с США, дипломатично дистанцируется от антироссийских санкций. Новая северная политика Мун Чжэ Ина еще не обрела ясной формы, но ставит южную часть Тихоокеанской России в центр краткосрочной стратегии по объединению Кореи путем вовлечения Севера в совместные экономические проекты. Пекин, продолжая терпеть своего ненадежного союзника – КНДР, без сомнения, выработал несколько сценариев действия на Корейском полуострове. Ни один из них не предполагает американского доминирования в регионе, но каждый учитывает глобальные последствия конфликта. Япония, расставшись с надеждами на региональное лидерство и не будучи уверена в том, что Америка всегда придет ей на помощь в соперничестве с Китаем, не скрывает желания вырваться из-под плотной опеки Вашингтона, надеется выстоять в жесточайшей экономической конкуренции с КНР и разорвать путы экономически глобальной, но политически региональной державы. Премьер-министр Синдзо Абэ рассчитывает найти ключик к Владимиру Путину и выполнить предвыборные обещания – продвинуть решение проблемы Северных территорий, естественно, в русле японских интересов. Для России по объективным причинам главным партнером в регионе является Китай. Еще осенью 2010 г. руководители России и КНР практически в унисон заговорили о "новой главе" (Дмитрий Медведев) и "новом старте" (Ху Цзиньтао) межгосударственных отношений. "Новый исторический старт" официально закреплен в коммюнике по итогам саммита Путин – Ху в июне 2012 года. Даже беглый взгляд на подписанные тогда документы показывает, что касается этот "старт" не экономических и гуманитарных связей, где стороны не смогли предложить друг другу ничего принципиально нового, а глобальной политики, обеспечения безопасности (продвижение российско-китайской инициативы по формированию в АТР "архитектуры безопасности и устойчивого развития") и фиксации нового формата отношений – "всеобъемлющего равноправного доверительного (выделено мной. – В.Л.) партнерства и стратегического взаимодействия". О необходимости "двум мировым державам" совместно прилагать усилия для "вступления российско-китайских отношений в новую эпоху" Си Цзиньпин написал в марте 2018 г. в поздравительной телеграмме Путину по случаю его избрания на должность президента. Задачей сторон, особенно актуальной в свете давления Соединенных Штатов, является наполнение ритуальной фразы конкретным, главным образом экономическим, содержанием. На окраине Большой Евразии Важной тенденцией глобального развития начала XXI века стало перемещение центра мировой активности из выпестованной Вашингтоном политической конструкции под названием Азиатско-Тихоокеанский регион на просторы Евразийского континента. Конструкт АТР оказался недолговечным. Причиной тому не столько аморфность и громоздкость региона, сколько тот факт, что его задачей было подстроить эту часть мира под американское видение мира и интересы, выдаваемые при этом за общие. Игра на американской поляне априори проигрышна для других крупных участников, в том числе Китая и России. Первыми это осознали в Пекине. Инициатива "Пояса и пути", ориентированная в противоположном от АТР направлении (хотя и не исключающая его использование в интересах Пекина), обозначила поворот головы китайского дракона в сторону Евразийского континента. Идея создания общеевропейского экономического пространства, впервые прозвучавшая из уст российского президента осенью 2010 г. и некоторое время сосуществовавшая с концептом "тихоокеанской интеграции", постепенно стала доминирующей и в России. Тем не менее "формирование единого экономического пространства от Атлантики до Тихого океана" остается сомнительной, но теоретически возможной перспективой. Хотя предложенная президентом России идея переживает пик популярности среди российской бюрократии, наивно надеяться, что политика регионализма и экономическая интеграция сами по себе объединят, расслабят и примирят страны, народы, культуры и цивилизации Евразии, заставят их одолеть веками копившиеся недоверие, обиды, противоречия. Политическая, экономическая и культурная мозаика на континенте слишком сложна, чтобы предполагать возможность такого объединения в обозримом будущем. Перенос геополитических акцентов с Тихого океана на Евразию автоматически снижает значение Северо-Восточной Азии как региона. Тем более что ожидания, связанные с ним, не оправдались. Он не стал локомотивом мирового экономического развития. Международная экономическая интеграция в СВА, о которой мечтали последние три десятилетия и которая предполагала мощную синергию развития региона на основе объединения японских капиталов и технологий, южнокорейского менеджмента, китайской и северокорейской рабочей силы и российских природных ресурсов, не состоялась. Слишком велики и непреодолимы политические, исторические, культурные и психологические барьеры. На сегодняшний день неприятие ядерной и ракетной программ КНДР фактически является единственным стимулом для тесного взаимодействия государств региона, оставаясь в то же время главным и непреодолимым барьером для их экономической интеграции. Реальностью СВА стали не экономическое взаимопроникновение, а наращивание военной мощи, рост государственного национализма и настойчивости в отстаивании национальных интересов. Все это повышает градус конфликтности в зоне Северной Пацифики. И главная опасность заключается в том, что экономическая повестка в этом регионе уходит на второй план. Единственным экономическим проектом общеевразийского значения, который может быть реализован в Северной Пацифике, является восточный участок Северного морского пути. Япония и Южная Корея в нынешней конфигурации мира остаются в большей степени тихоокеанскими, чем евразийскими державами. Японский премьер Синдзо Абэ по-прежнему привержен идеям тихоокеанской интеграции, продвигает стратегию "открытой и свободной Индо-Пацифики". Новая северная политика президента РК Мун Чжэ Ина, в фокусе которой "Северные страны" континента, от России и Монголии до Восточной Европы и Кавказа, находится в стадии теоретического осмысления. Администрация Дональда Трампа слишком озабочена внутренними проблемами Америки и не страдает альтруизмом, чтобы предлагать своим союзникам в Азии привлекательную для них повестку дня. Как результат, перспективы Восточной Евразии в концепте Единого евразийского пространства выглядят туманно. Смена геополитических приоритетов Кремля закономерна. За годы самостоятельного существования Россия дважды пыталась встроиться в крайне аморфные образования с одним очевидным лидером – США. В 1990-е гг. это был "западный мир", в первое десятилетие 2000-х – Азиатско-Тихоокеанский регион. Оба раза не получилось – по объективным причинам: размеры страны, ее история, независимый характер и лидерские традиции. Россия по определению не может куда-либо интегрироваться. Она способна и должна сама выступать в роли интегратора, что и пытается делать на Евразийском континенте. Тем же самым занимается сегодня Пекин, воплощая в жизнь идеи "Пояса и пути". Обращение Китая и России к континентальной Евразии – закономерное явление, обусловленное совокупностью экономических и политических факторов. Во-первых, главные угрозы развитию, суверенитету и безопасности обоих государств проистекают с Евразийского континента. К южной евразийской дуге нестабильности, протянувшейся от Корейского полуострова до Украины, может добавиться северная, возникновение которой обусловлено разворачивающейся борьбой за Арктику. Во-вторых, именно на этот регион почти на 90% завязаны экономические интересы России и более чем на 60% – Китая. В-третьих, Россия и Китай имеют богатый опыт собирания вокруг себя стран и народов, основанный на понимании важности обеспечения безопасности по периметру границ. Российский и китайский интеграционные проекты, воплощаемые на ограниченном пространстве Евразии, конкурируют. Пока китайская идея "Пояса и пути" более жизнеспособна, она притягивает к себе все больше и больше заинтересованных государств. И не только благодаря существенным финансовым вливаниям, но и потому, что предлагает привлекательные перспективы. Решение Москвы и Пекина о "сопряжении" двух интеграционных евразийских инициатив, фактическое согласие руководства двух государств работать тандемом в строительстве комфортной для себя Евразии стало закономерным результатом осознания ими не только общности экономических и политических интересов, но и ответственности за судьбу континента, целенаправленно ввергаемого в пучину войн и конфликтов. Можно обоснованно критиковать идею "сопряжения" с экономической точки зрения, но как геополитическое решение она представляется весьма разумной, а в современной ситуации критического обострения отношений не только России, но и Китая с Западом – единственно верной. Если регионализм "сверху" в Восточной Евразии не состоялся, а идеи регионализма по-прежнему не могут перешагнуть стадию обсуждения, то стихийная регионализация, являющаяся одним из главных приводных ремней развития региона, идет полным ходом. Ускоряются, расширяются и усложняются потоки движения денег, людей, товаров. Достаточно посмотреть, как оперативно и гибко отреагировали приграничные районы России и Китая на изменение экономической и финансовой конъюнктуры в последние три года. Тихоокеанская Россия в новых геополитических реалиях Создается впечатление, что изменение конфигурации мира, баланса и расстановки сил в глобальной политике, о котором говорилось выше, если не поставило крест на тихоокеанской повестке дня России, то как минимум отложило ее на неопределенное время. По крайней мере она стала постепенно исчезать из политической риторики. На словах Москва все еще привержена лозунгу интеграции в АТР; развитие Сибири и Дальнего Востока по инерции увязывается с идеей "поворота на Восток", однако континентальная евразийская природа страны в очередной раз взяла верх. В результате главным образом по причине своей краткосрочности и импульсивности полуразворот Москвы в направлении Тихого океана был в большей степени сымитирован, чем выполнен. Тем не менее продвижение общеевразийской интеграционной модели не исключает возникновения нескольких самостоятельных платформ сотрудничества, одной из которых может стать Северо-Восточная Евразия с включением в нее Тихоокеанской России. В евразийских интеграционных концептах – пока преимущественно умозрительных конструкциях Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП), "Большой Евразии", сопряжения ЭПШП и Евразийского экономического союза (ЕАЭС) и даже "экономического коридора Китая, Монголии и России" – Тихоокеанская Россия, как, впрочем, и вся Восточная Евразия, представлены условно. Для большинства российских и китайских разработчиков концепций и проектов ее присутствие – лишь некая данность, которую нельзя по ряду причин отвергнуть, но которая тяготит, озадачивает, а некоторым кажется обузой. Тихоокеанская часть России в этот концепт вставляется механически, как географическая составляющая Евразийского континента. На практике, перенеся внимание на Центральную и Юго-Западную Евразию, российское правительство резко сократило бюджетные вливания в восточную часть страны. Создание там территорий опережающего развития и свободных портов с их преференциальными условиями для предпринимательской деятельности выглядит как откуп государства, призванный компенсировать его финансовый уход из региона. Причина не только в ограниченности средств. Трудно, если не невозможно, притянуть к сориентированным на центрально-азиатское и европейское пространство проектам восточные районы России, которые, с одной стороны, экономически развернуты к Азии, а с другой, несмотря на все усилия, никак не поддаются экономической модернизации. Неудивительно, что даже концепции "Большой Евразии" и "поворота России на Восток", имея одних идеологов и разработчиков, существуют в параллельных мирах, не мешая друг другу, но и не находя точек соприкосновения. Китайская интеграционная повестка однозначно фокусируется на Центральной, Южной и Юго-Западной Азии. Северо-восточные провинции КНР всеми силами пытаются обустроить свою нишу в концепции ЭПШП, но без особого успеха. В наиболее выигрышном положении оказывается Внутренняя Монголия, попавшая в зону экономического коридора Китай–Монголия–Россия, однако и здесь много неясностей. Потребуется время для теоретического осмысления новой реальности, складывающейся в регионе. При этом правила игры определены: поскольку московская и пекинская бюрократия приняли сопряжение ЭПШП и ЕАЭС в качестве руководящей идеи, то задача экспертного сообщества становится прикладной: наполнить эту идею конкретным содержанием, то есть органично встроить немалый кусочек Восточной Евразии в единое экономическое и инфраструктурное пространство континента. Совместимость интересов России и Китая в зоне Северо-Восточной Евразии несомненна. И политических (демилитаризация и обеспечение безопасности региона), и экономических (производственная кооперация), и социальных (интересы населения приграничных территорий). Сегодня развитие восточных районов России осуществляется на новых принципах. Китай также в поиске новых идей, стимулов, форматов развития. Давно прорабатываемая, но так и не нашедшая подходящего формата идея со-развития приграничных территорий Тихоокеанской России и Северного (Автономный район Внутренняя Монголия) и Северо-Восточного (Хэйлунцзян, Цзилинь) Китая требует иных подходов, должна разрабатываться на новых технологических и интеллектуальных основах и принципах, в контексте интересов и потенциала всей зоны Северо-Восточной Евразии и Северной Пацифики. Первая попытка руководства Москвы и  Пекина скоординировать планы развития российского Дальнего Востока и Северо-Востока Китая и на этой основе получить какой-то эффект не сработала. Бюрократическое и формальное отношение привело к дискредитации и фактическому провалу хорошей идеи. Но это не означает, что от нее надо вовсе отказаться. Через Тихоокеанскую Россию к общеевропейской интеграции могут подключаться другие мировые игроки – Япония и Южная Корея, находящиеся в активном поиске новой идентичности и возможностей для продвижения своих интересов на Европейском континенте, а в перспективе – Северная Корея и Тайвань. Учитывая экономическую ориентацию США на страны Евразии (КНР, Япония) и их историческую связь с европейской прародиной, интерес Вашингтона к тесному взаимодействию со всей Евразией фундаментален, и изоляционизм Трампа долго не продержится. Северо-восточная платформа евразийской интеграции превратится из фантазии в реальность, если станет продуктом прежде всего интеллектуального и политического, а вслед за этим экономического взаимодействия на двух уровнях – межгосударственном и региональном. В обоих случаях только Китай и Россия способны выступить движущими силами и координаторами проекта. Институциональную основу составит многосторонний политический диалог государств, формирующих зону Восточной Евразии (Россия, Китай, Япония, Южная и Северная Кореи и Монголия) в формате международного "Совета по развитию Северо-Восточной Евразии" как политического инструмента для реализации хотя бы отдельных элементов этого проекта. Приоритетные проекты для Северо-Восточной Евразии – инфраструктурные. Самое понятное и доступное условие для ускорения темпов экономического развития Северо-Восточной Евразии – создание на ее территории условий для свободного перемещения людей (интеллектуальных ресурсов, рабочей силы, туристов), товаров и капиталов. В этом нуждаются, каждая по-своему, все страны региона. Сегодня только предполагается начать переговоры о создании зон свободной торговли на межгосударственном уровне между Россией и Южной Кореей, Россией и Китаем, на формирование правового поля уйдут десятилетия. Есть надежды (скорее всего, иллюзорные), что в скором времени исчезнет главное препятствие для реализации многих таких проектов – закрытость Северной Кореи. Ничто не мешает начать работу с создания открытых каналов для движения людей, капиталов и товаров в определенных ареалах Евразии. Например, между специально созданными экономическими анклавами, такими как уже действующие на территории Тихоокеанской России "свободные порты". При всех недостатках они обладают немалым потенциалом для стимулирования интеграционных процессов. Другие страны региона могут сформировать параллельные российским локальные зоны ускоренного развития, и, замыкая их на аналоги в других странах, постепенно расширять масштабы свободной торговли и обмена. "Свободные морские порты" можно дополнить комплектом открытых сухопутных и речных портов вдоль российско-китайской границы: Благовещенск–Хэйхэ, Забайкальск–Маньчжоули и др. Яньбянь-Корейский автономный округ при обретении статуса свободного порта сможет более активно взаимодействовать со "Свободным портом Владивосток". Политическая и правовая среда для реализации таких идей реальна только на межгосударственном уровне. Так что все по-прежнему упирается в интересы и глубину понимания проблем столичными чиновниками. От того, насколько глубоко в их сознании геополитические изменения в Восточной Евразии соотносятся с трансформацией роли и возможностей собственных и соседних периферийных территорий. *  *  * Российская версия "поворота на Восток", выстроенная в парадигме Азиатско-Тихоокеанского региона, являла собой в значительной степени виртуальные упражнения группы московских интеллектуалов. Она была лишь формально признана (но не разделена) российской политической элитой. Сознание этой элиты быстро и безболезненно возвращается к восприятию Дальнего Востока как вторичного (окраинного) геополитического и геоэкономического пространства уже не только России, но и "Большой Евразии". В рамках этого концепта государство не будет (да и не может) жертвовать интересами других территорий России ради "комплексного развития" ее тихоокеанской части. Оно будет вынуждено – ради обеспечения национальной безопасности, политического престижа и интересов крупных госкорпораций – сконцентрироваться на: 1) вопросах его безопасности; 2) продвижении на его территории нескольких крупных энергетических и инфраструктурных проектов; 3) обеспечении демографического доминирования россиян хотя бы в ключевых точках региона; 4) техническом оформлении Тихоокеанской России как сегмента евразийского экономического пространства и полпреда российского присутствия в Тихоокеанской Азии. Сегодня Тихоокеанская Россия является экономически менее обустроенной, но политически наиболее стабильной частью Восточной Евразии. Наряду с Северной Кореей, которая рано или поздно встанет на путь нормального развития (не принципиально – в составе объединенной Кореи или как самостоятельное государство), Тихоокеанская Россия является самой перспективной частью континента для приложения финансового и человеческого капитала, интеллектуальных ресурсов и научно-технических достижений, самореализации людей и воплощения идей. Изменившаяся геополитическая ситуация в регионе открывает для этого новые возможности. Значит, будут новые попытки изменить судьбу региона. http://www.globalaffairs.ru/number/Frontir-buduschego-19738 Фронтир будущего Thu, 13 Sep 2018 12:59:00 +0300 Одним из типичных, повторяющихся из текста в текст, подходов к пониманию и конструированию внешней политики нашей страны уже не первое десятилетие выступает мысль о необходимости для России встроиться в тот или иной глобальный проект – уже существующий или возникающий в мире. Подобно варварским королевствам, готовым после краха Западной Римской империи видеть императора в любом чуть более сильном владыке, постсоветские страны (и Россия не исключение) бросились на поиски империи (метафора Святослава Каспэ), в пространстве которой они могли бы заново определить себя. Изначально, в 1990-е гг., речь шла о встраивании в глобальный проект, возглавляемый Соединенными Штатами и репрезентированный в сознании экспертов (и не только) как возвращение на путь "всех цивилизованных стран". Собственно, это идея мира-фабрики, идущая от конструкций Иммануила Валлерстайна, где США являются заводоуправлением, Европа – инженерным и распределительным центром, Китай, Индия и ряд других стран – цехами, а России отводится роль поставщика сырья, той же природы. В награду за готовность интегрироваться в этот вариант глобального мира, за отказ от субъектности Россия получала символический шанс вхождения в "семью цивилизованных народов" (преобразование G7 в G8). Довеском к политическому символизму выступала  не менее призрачная надежда на переход от статуса поставщика сырья к статусу производственного цеха, модернизированного под действием передовых технологий, идущих из мирового центра. Впрочем, число счастливчиков, вписавшихся в новую империю взамен прежней, было невелико. По существу, только страны Балтии обрели входной билет в империю Евросоюза. Остальные соискатели продолжали пребывать в подвешенном состоянии, становящемся порой источником катастрофы. Россия по вполне понятным причинам тоже оказалась в числе тех, кто ко двору не пришелся. Точнее, сама модель глобализации и та роль, которая отводилась в ней России, оказались ей не по размеру. Ее евразийская сущность, гигантская территория, как и то, что, в отличие от иных осколков империи, она не могла полностью отбросить наследие СССР, препятствовали встраиванию в единую Европу. Да и слишком быстрое с точки зрения европейских экспертов восстановление экономики России отчего-то не вызывало радости "партнеров". По целому ряду причин европейское направление интеграции и геополитически, и экономически является сегодня для России все менее выгодным. Так что интерес к восточному направлению понятен и обоснован. Однако здесь возникли сложности. Во-первых, поворот на Восток был осмыслен не как общероссийское движение, изменение направления развития всей страны, а как региональный проект преобразования Дальнего Востока России. Своя логика присутствовала. Именно эта отдаленная часть страны граничит с Азиатско-Тихоокеанским регионом, куда предполагалось интегрироваться. Соответственно, здесь были необходимы инструменты интеграции: глобализированные города, выступающие центрами торговли и логистическими центрами, транспортная инфраструктура, связывающая регион с остальной частью страны и со странами-соседями. Крайне желательно было выйти на рынок Восточной Азии не только с привычными нефтью и газом, но с гораздо более широким спектром товаров. Для этого нужно развивать здесь производство, добычу полезных ископаемых. Концепты "ресурсный регион" и "регион транзита" воплощали подобные соображения. Однако внятно сформулированного проекта за этими действиями не стояло. Очень много компонентов поворота на Восток осталось в области подразумевания, в сфере "и так понятно". Понятно же это было далеко не полностью. В результате на уровне массового (да и не только) восприятия поворот на Восток превратился в набор не очень осмысленных и не очень согласованных усилий по развитию одной из территорий страны. Жители других территорий (в том числе региональная элита и значительная часть элиты федеральной) почувствовали себя ущемленными этими, не вполне понятными, преференциями для Дальнего Востока. Но обиженными оказались и дальневосточники. Поскольку население этого региона забыли пригласить к обсуждению развития их территории, все проекты, идущие извне, трактовались ими как "освоение (распил) бюджета". Непонимание рождало оппортунизм – если не явный, то скрытый. Во-вторых, одной из причин того, что для большей части населения страны суть "поворота на Восток" осталась нераскрытой, стал уже привычный поиск глобального проекта, куда Россия могла бы встроиться. Опять бесконечные поиски "империи", способной стать образцом для подражания, поиск самих этих образцов, которые видели то в Южной Корее, то в Сингапуре, то где-то еще. Собственно, оттуда родом концепты "Азиатско-Тихоокеанский регион", "Северо-Восточная Азия" и т.д. Но здесь выпадала западная, европейская часть России, то есть территория, где сосредоточено 4/5 населения, основные мегаполисы, промышленные мощности и многое другое. Да и выгоды от участия в "чужом проекте" были относительными. Потому-то рассуждения о Тихоокеанской России остались на уровне спекуляций достаточно узкого круга мыслителей.  Пожалуй, наиболее интенсивно перспектива поворота на Восток обсуждалась в последние годы, когда растущее давление на Россию с "Запада" буквально выталкивает ее в противоположном направлении. Но и здесь предметом обсуждения оказывается не российский, а, по сути, китайский проект, и возможность для России в него вписаться. Из того, что "китайский дракон" повернул голову в сторону Центральной Азии, делается вывод о том, что Дальний Восток России отныне попросту не у дел, в положении "двойной периферии" (по отношению и к Европе, и к Азии). При этом усилия по продвижению российского проекта видятся исключительно как результат непонимания действительного положения дел. Подобный подход вполне оправдан, но только если аналитик полностью отказывает России в способности выработать собственный вариант евразийской интеграции. На долю нашей страны остается лишь выбор между завершающимся проектом АТР с гегемонией США и инициативой "пояса и пути" с гегемонией Китая. Вместе с тем сама идея "поворота на Восток" связана со стремлением не столько вписать себя в чью-то модель, сколько "вернуться к себе", предложить собственное видение общего будущего. И условия для этого сегодня благоприятны. Некоторый вакуум силы, возникший в Северо-Восточной Азии на фоне изменения политики Вашингтона в макрорегионе, заставляет всех игроков с большей или меньшей интенсивностью выстраивать отношения с Россией, стремиться использовать ее в своих интересах. Последнее позволяет и России, несмотря на несоизмеримость ее восточной и западной частей, формировать сложную и многовекторную политику, отстаивая собственные интересы. Евразийские возможности России Несмотря на потери, которые десятилетия попыток "стать Европой" нанесли престижу нашей страны в Евразии, унаследованное от СССР влияние по-прежнему весьма значительно. В Монголии, Центральной Азии и на Кавказе русский язык остается языком межнационального общения, а отношение к России как к ориентиру (положительному или отрицательному) продолжает преобладать. Для Монгольской Народной Республики, стремящейся, несмотря на возрастающие торговые контакты, дистанцироваться от своего южного соседа, Россия выступает желанной "второй силой". Нельзя игнорировать и то обстоятельство, что до сих пор большая часть монгольской элиты получала образование в России, преимущественно в Иркутском государственном университете, общежития которого в этнокультурном сознании окружены романтическим ореолом. Сложная ситуация в Закавказье, несмотря на демонстративную отстраненность от России ряда политических и государственных деятелей, делает посредническую функцию Москвы крайне важной и необходимой. Особенно велика роль России в Центральной Азии – территории, на "освоение" которой ориентирован сегодня Китай. Причины объективны. В двух странах региона – Узбекистане и Таджикистане – демографический взрыв 1970-х гг. и засоление почв постоянными посадками хлопка приводит к тому, что огромное число жителей просто не востребованы в рамках национальной экономики. Отток избыточного населения в Россию – не только источник валютных поступлений, но способ резко снизить социальное напряжение. Возможности отъезда на временные заработки в арабские страны снижаются за счет низкого уровня знания и арабского, и английского. В то же время русский язык здесь остается городским языком, который знают (или считают, что знают) местные жители. Сложные межэлитные отношения в Киргизии формируют запрос на миротворческую и посредническую функцию России. Безусловно, самостоятельную политическую роль в Центральной Азии играет Казахстан. Но и здесь есть факторы, делающие Россию если не определяющим, то значительным партнером. Столетия проживания в рамках одного государства привели к тому, что в каждой из этих стран существует русская диаспора, а в России проживают многочисленные выходцы из этих стран, сохранившие связи со страной исхода. Активная политика России в этих странах в отношении местных элит, русских диаспор, населения позволит не только сохранить, но и многократно усилить влияние. За постсоветский период сложились входные пространства между этими странами и Россией. Новосибирск, Екатеринбург, Иркутск являются воротами не только для временных рабочих, но для товарных и финансовых потоков в обе стороны. Безусловно, политические просчеты в отношении соотечественников в плане миграционной политики сказываются на полноте и интенсивности потоков. Однако наличие долговременных факторов демографического, культурного и экономического характера не позволяет обменам прерваться. Таким образом, на пространстве Евразии Россия обладает инструментами и пространственными структурами влияния.   В силу ряда обстоятельств сохраняется или возобновляется влияние России в Иране и на Ближнем Востоке. Однако, если в новых и не очень новых государствах Центральной Азии и Закавказья речь идет о долговременных цивилизационных факторах, то в последнем случае можно говорить о благоприятной политической конъюнктуре. Сходные связи с сопредельными странами формируются на Дальнем Востоке, правда, происходит это трудно, во многом по историческим причинам. Набор обстоятельств, предопределяющих характер и направление взаимодействия с сопредельными странами, разнообразен – под стать самому региону.  Разный Дальний Восток России, или проблемы регионального проекта  В Дальневосточный федеральный округ административно объединены три не особенно связанные между собой территории. Первый, наиболее представленный для внешнего окружения Дальний Восток – это узкая полоска на юге вдоль Транссиба и Амура. Именно здесь располагаются крупнейшие города ДФО (Благовещенск, Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, Уссурийск, Владивосток, Находка). В этой части сосредоточено до 70% населения, существует развитая сеть автодорог, логистических центров, крупнейшие образовательные центры, относительно развитая социальная, экономическая и культурно-досуговая инфраструктуры. Не столь катастрофически обстоит дело с климатом. Исторически данная часть региона и составляла ядро Приамурского генерал-губернаторства, как тогда именовался Дальний Восток. В силу особенностей российской политики того периода она была плотно "пристегнута" к сопредельным территориям, находившимся под русским протекторатом (Квантунская область). Южная часть Приамурья и Приморья, север Китая и Корейский полуостров достаточно долгое время развивались как единый хозяйственный организм. Следы того единства ощущаются до сих пор. Однако не менее длительный период территория развивалась в искусственном отрыве от соседей. Начиная с 30-х годов ХХ века Дальний Восток рассматривался (и был) крепостью, форпостом СССР в Восточной Азии. Бóльшая и наиболее статусная часть населения так или иначе была связана с обороной (военнослужащие и члены их семей, работники предприятий ВПК и т.д.). Необходимость прокормить "гарнизон крепости" и невозможность сделать это силами региона делали Дальний Восток жестко зависимым от поставок из других частей Советского Союза. Именно поэтому его распад и нарушение устоявшихся хозяйственных связей поставили регион на грань катастрофы. Но ее не произошло. Отток "лишнего" населения, продолжающийся до сих пор, сбил градус социального напряжения. Оставшаяся же часть резко и качественно изменила сферу деятельности, переориентировавшись на взаимодействие с сопредельными странами. От "челночной" торговли начала 1990-х гг. дальневосточники все интенсивнее переходили к более сложным формам взаимодействия. Торговые поставки леса и рыбы, легкодоступных полезных ископаемых. В сторону российского Дальнего Востока шли автомобили и станки, продукты питания и одежда, вычислительная техника и т.д. В целом торговое взаимодействие оставалось приграничным, но его значимость была достаточной для того, чтобы создать "русский Китай", провинции КНР, где русский язык является основой коммуникации, а торговые связи поддерживаются устойчивыми межличностными контактами. Формируются и относительно многочисленные "русские диаспоры" – российские граждане, проживающие и работающие в Южной Корее, Китае, Японии. В этот период, продолжавшийся до 2005–2008 гг., сложились и основные "входные" точки: Благовещенск, Уссурийск – с Северным Китаем, Владивосток, Петропавловск-Камчатский, Ванино, Николаевск-на-Амуре – с прибрежными территориями Тихоокеанского побережья стран Северо-Восточной Азии. Однако этот процесс затормозился на уровне приграничной торговли. Прежде всего причиной тому стала нехватка возможностей для обновления ресурсной базы. Использовался "советский трофей", причем его наиболее легкодоступная часть. К концу периода большая часть ресурсов (прежде всего биоресурсов) была выбрана. Для  выхода на новые лесные массивы, "рыбные поля" необходимы были дороги, складские помещения, корабли и автомобили. Истощались и рудные богатства южной части Дальнего Востока. В результате к настоящему времени "точки входа" и богатства региона находятся в разных пространствах. Конечно, трубопровод из Сибири, ГОК в Еврейской автономии, золотопромышленные центры в Амурской области, обширные плодородные земли – все это остается. Однако для полноценного "выхода" в Восточную Азию, создания значимой альтернативы европейскому направлению этого маловато. Основные (по-прежнему гигантские) лесные массивы, богатые месторождения драгоценных металлов и минералов, редкоземельных и черных металлов располагаются в северной – "сибирской" – части региона (Якутия, континентальная часть Магаданской области, северные районы Хабаровского края). С этим продуктом выход в Азию через Дальний Восток мог бы быть намного эффектнее. Но это – другой Дальний Восток с совершенно иными сложностями, прежде всего проблемами транспортной доступности, обеспечения трудовыми и всеми иными  ресурсами существующих производств (рудников, ГОКов и т.д.). Сейчас железная дорога доходит только до Нерюнгри (южная часть Якутии). Дорога до Якутска строится. Навигация по Лене очень короткая, как и навигация в районе северных портов тихоокеанского побережья. Автомобильные же дороги, включая федеральные трассы, в основном представляют собой "зимники", непригодные для эксплуатации в период с весны до осени. Только проектируется постоянный мост через Лену (в настоящее время действует паромная переправа и ледовая трасса зимой). Понятно, что алмазы, золото, платина и редкоземельные металлы – не тот продукт, который вывозят железнодорожными составами, хватает авиасообщения. Но чтобы все это добыть, необходимо завезти станки  и механизмы, строительные материалы и продукты питания, горючее и одежду, обеспечить минимальную социальную инфраструктуру поселкам при приисках и ГОКах. Постоянный житель Якутии или Магадана стоит очень дорого. Его наличие предполагает строительство детских садов и школ, комфортабельного жилья, клиник, культурно-досуговых учреждений. Да местное население работать на приисках особенно и не стремится. Соответственно, завозить необходимо и людей (временных работников). Все это делает разработку большей части месторождений и лесных массивов (богатств) попросту нерентабельной. А строительство дорог, способных снизить себестоимость продукции, доставить ее к потребителям в те самые "точки входа", становится задачей жизненно важной не только для Дальнего Востока, но и для страны в целом. Сходным образом обстоят дела и с "третьим Дальним Востоком" – северной частью тихоокеанского побережья, где располагаются самые значительные в стране запасы морских биоресурсов. Но и тут транспортировка осложнена. Точнее, как раз на рынки Японии и Южной Кореи дальневосточная рыба поступает – функцию "входа" выполняет Петропавловск-Камчатский. Но вот другие рынки остаются закрытыми. Не случайно даже в Хабаровске чаще можно встретить "западную" рыбу, чем камчатскую или сахалинскую. Вместе с тем морские биоресурсы и продукты их переработки могли бы частично решить проблему возвратного движения вагонов по Транссибу. Не секрет, что движение грузов в сторону тихоокеанских портов ныне гораздо интенсивнее, чем возвратное. Значительная, если не бóльшая часть вагонов идет до Иркутска "порожняком", что существенно удорожает транзакции. Но для этого требуется реконструкция всех портов, нужны суда ледового класса для организации круглогодичной навигации. Все это – огромные затраты, выгода от которых проявит себя не сегодня и даже не завтра. Такие усилия возможны и эффективны, когда сформулирован и понятен проект, обозначен желанный и достижимый результат. Но как раз недостаточная оформленность восточного поворота начинает тут мстить за себя. Дорогостоящие стройки на далекой восточной окраине, которая символически намного более удалена от жителя западных регионов, чем, скажем, Польша или Турция, большей частью населения страны воспринимаются только как непонятные бюджетные игры, основанные на столь же непонятных амбициях или просто "освоении средств". Поворот на Восток или путь домой Попробуем на свой страх и риск сформулировать суть феномена "поворота на Восток", предварив его небольшим историческим экскурсом в прошлое Северной Евразии. Попытаемся выявить условия, в которых в XV–XVI столетиях произошел "поворот на Запад", чтобы понять, почему сегодня это направление теряет смысл. Отправной точкой нашего рассуждения на этой зыбкой почве станет особенность возникновения и развития евразийских империй, наследницей которых и выступает Россия. Северная Евразия – специфический регион с относительно редким населением, расположенным на гигантских просторах. Эти условия породили две важнейшие особенности сообществ, заселявших Северную Евразию. Во-первых, здесь был невозможен или очень затруднен бюрократический контроль над территорией и населением по типу европейского или китайского. Издержки такого контроля в условиях, когда объект контроля всегда мог просто уйти на вольные земли, были столь велики, что сам он лишался смысла. Бескрайние степные пространства не только обеспечивали эффективность кочевого скотоводства, но и земледельцев делали отчасти кочевниками (подсечное земледелие). Из этого и вытекает "во-вторых". Домохозяйство оказывалось почти автаркичным, нуждаясь во внешнем окружении и власти (любого рода) только в экстраординарных условиях недорода или падежа скота. Собственно, социальная организация евразийских сообществ (порой довольно сложная) и была ориентирована на взаимопомощь в рисковых обстоятельствах. Конечно, подобное отношение к земле противоречит современным установкам борцов за сохранение окружающей среды. Но в эпоху средневековой борьбы за бел?к она обладала максимальной эффективностью. В страдающей от перенаселенности Европе или Китае выживание было возможно только ценой невероятных усилий, проведения масштабных мелиоративных работ, существования на протяжении столетий в малокомфортном режиме постоянных технологических новаций. Это, в свою очередь, требовало максимального закрепощения работника. Только в таком обществе могла возникнуть мысль о "свободе как осознанной необходимости", только здесь лучшие умы вообще бились над "проблемой свободы". В сообществах Северной Евразии свобода не составляла проблемы. Она там просто была.  Империи же от сяньби и хунну до монголов, по остроумному замечанию Николая Крадина, возникали исключительно с целью "дистанционной эксплуатации Китая". Понятно, что речь здесь идет не об эксплуатации в современном политико-публицистическом смысле слова. Кочевники объединялись с целью организовать обмен сырья (продуктов питания, мехов), избыток которого имел место, на технологические достижения оседлой цивилизации. Конечно, экономика набега, сохранившаяся в ряде регионов до настоящего времени, имела место. Но показательно, что постоянным требованием кочевников было именно открытие торговых пунктов. Оседлая цивилизация становилась своего рода "технологическим придатком" Евразийской империи. Евразийская империя, в свою очередь, не только поставляет остро необходимое сырье, но и становится транзитной территорией, по которой продукты "технологической цивилизации" доходили до отдаленных потребителей. Империя (не домохозяйство) и оказывалась держателем благ, получаемых извне, распределителем этих благ. Здесь коренится еще одно качественное отличие европейских политий от политии евразийской. Власть основывалась не на идее изъятия (модель "стационарного бандита"), а на идее распределения того, что ей и только ей принадлежало в зависимости от ранга, занимаемого субъектом в обществе. Сходная структура сложилась и на другой стороне Северной Евразии, в ареале обитания восточнославянских племен. Вполне автономные домохозяйства с духовной властью волхва, актуализировавшейся в кризисных обстоятельствах, и княжеской властью, контролировавшей путь "из варяг в греки". Последние и представляли собой зародыш возможной империи. Но в домонгольской Руси, несмотря на все попытки, не случилось своего Чингиз-хана. Объединитель пришел извне. С его помощью Ярослав Всеволодович и Александр Ярославович смогли создать политическую структуру в евразийском пространстве монгольских империй ("Орда Залеская" Задонщины и Данилевского). Московские Великие князья боролись за власть ("собирание русских земель") в уже сложившейся структуре. Но особенностью западной части Улуса Джучи ("Золотой Орды") было то, что в непосредственной близости к нему просто не оказалось оседлого населения, которое можно было бы "дистанционно эксплуатировать". С этим, вероятно, связаны упорные попытки первых Великих ханов улуса вырвать контроль над Кавказом и Ираном из рук Ильхана. Лишенная "технологического придатка" империя ("Золотая Орда") начинает распадаться. Русь здесь находилась в относительно благополучном положении, продолжая контролировать некоторые транзитные коридоры. Конечно, новое титулование Великого князя (царь) отсылало к римской традиции. Но стоит вспомнить, что царем на Руси титуловали Великого хана. Вполне разумно предположить, что принятие нового титула московскими князьями содержало в себе претензию на главенство в Золотой Орде, центр силы которой смещался с низовий Волги в Москву. Но, став во главе политической структуры, Московское царство оказалось в сложном положении. Движение на восток имело в тот момент не особенно большой смысл. Ни Сибирское ханство, ни Тюменский юрт не обладали ресурсом, который мог бы стать источником власти-распределения. Константинополь (традиционная зона кормления Руси), превратившись в Стамбул, все более терял положение торгового и технологического центра европейской ойкумены. В этот момент и начинается российский "поворот на Запад", берущий свое начало со "Сказания о князьях Владимирских" и концепции "Москва – третий Рим". Но, будучи евразийской империей, для организации "дистанционной эксплуатации Европы" Московское царство было вынуждено мимикрировать под государство среди государств. В эпоху Романовых оно обретает "защитный слой", с помощью которого организует взаимодействие с Западом – бюрократию, заимствует институты, позволяющие осуществлять это взаимодействие. В обмен на сырье из Европы шли технологии. Конечно, об "экономике набега" речь заходила лишь эпизодически, отношения выстраивались существенно более сложные и изощренные. Но суть их оставалась прежней – Европа выполняла функции "технологического придатка" Российской империи и СССР. Тем более что начиная с XVIII столетия она обладала и военным превосходством, вольно или невольно делясь им с Россией. Однако сегодня и военное, и технологическое преобладание Запада перестает быть бесспорным фактом. Взаимодействие с Европой как с "технологическим придатком" теряет выгоду для России. Сами же формы такого взаимодействия в условиях обострившейся борьбы за лидерство становятся все более затратными. Условный Запад все еще сохраняет позиции мирового центра потребления, центра влияния. Но это не столько новации настоящего, сколько наследие прошлого. Страны же Восточной Азии постепенно превращаются из мест скопления дешевых трудовых ресурсов в центры не только производства, но и технологий, возникающего мирового богатства. Что же может предложить Россия в обмен на технологии и менеджмент, трудовые ресурсы и инвестиции для стран этой части света? Прежде всего уникальные природные ресурсы, хранящиеся в "северных кладовых". Это золото, платина, нефть, газ, лес, морепродукты, уголь и т.д. Собственно, для этого и предпринимаются действия по организации логистики в северной части Дальнего Востока, развивается Северный морской путь. Да, отдача от этих вложений не мгновенная. Однако без них Россия обречена на "привязку" к Европе. Но это далеко не все. Идею продавать сырье не на Запад, а на Восток, конечно, можно назвать "поворотом". Однако это будет весьма ограниченный и странный поворот. Выше мы говорили о наличии "входных пространств" России в Азию, причем в различные ее части. На сегодня конечным пунктом большинства транзитных коридоров и товарных потоков (центром потребления, задающим ритм мировой экономике) являются Европа и США. Но эти рынки уже поделены. Кроме того, Соединенные Штаты демонстрируют все более откровенное желание отгородиться от потоков извне, сделав ставку на собственное производство. Тем более значимы новые, азиатские (континентальные) рынки и дорога к ним. Эту дорогу в Евразию для Южной Кореи и Японии, для стран ЮВА способна (или может быть способна) обеспечить Россия. Владивосток и выступает при этом "входным пространством" – не окном, но воротами в Азию. Для этого и необходимо продолжение реконструкции порта, расширение Транссиба, развитие БАМа. Нужно развитие транзитных возможностей и остальных "ворот" (Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск), которые выступают теперь не только "точками входа", но и "выхода", плотно интегрированными в сопредельное евразийское пространство. Остается в этой модели место и для Китая. Говоря о "голове дракона", повернувшейся в сторону Центральной Азии, не стоит забывать о других частях тела. Для северных провинций КНР связь с Евразией через Транссиб и КВЖД, соединенную с Транссибом, оказывается гораздо более удобной, чем через Казахстан с выходом в европейской части России. И здесь "входным пространством" может быть Хабаровск и логистический центр на о. Большой Уссурийский, создаваемый сегодня. Россия становится не просто транзитным пространством, но "центральной распределительной станцией", "местом сборки" Евразии. Через Россию и при посредстве России по Евразии будут распределяться товары, трудовые силы, капиталы и сырье. Подобный проект предполагает не только реконструкцию транспортной системы. Есть еще два крайне значимых обстоятельства, без которых "поворот на Восток" невозможен. Первое – наличие адекватных инструментов продвижения и защиты интересов России в Евразии и прежде всего в Восточной Азии. Некогда в России, как и в большинстве стран мира, были созданы инструменты (посольства, консульства, система международных договоров и т.д.), адекватные принципам взаимодействия с Западом. Но сегодня, в условиях кризиса большей части международных институций, формируется иной тип взаимодействия, более свойственный Азии. Недостатки (или отсутствие) институционального доверия компенсируются доверием персональным, межличностным. Именно оно позволяет преодолевать формальные запреты, страховать бизнес, отстаивать интересы. Личные контакты здесь значат намного больше, чем договоры, заключенные под вспышки фотоаппаратов. В относительно новом пространстве Восточной Азии таких контактов у России немного. Но не у всей России. Дальневосточники, как и многие жители других "входных пространств", вынужденные в 1990-е годы выживать, используя ресурс Трансграничья, так или иначе обзавелись подобными контактами. Сегодня они практически не востребованы. Отчасти потому, что о них не знают (в девяностые взаимодействие строилось неформально, оттого не фиксировалось внешним наблюдателем), отчасти потому, что приоритет отдается традиционным формам организации транснационального взаимодействия. Но реальное, а не номинальное вхождение в Азию без этого опыта затруднительно. И здесь дальневосточники (не все, но многие) способны выполнить важнейшую функцию любого жителя фронтира – быть проводником в неведомых землях. Еще более важными "ретрансляторами" могли бы стать русские диаспоры в странах Евразии и Восточной Азии. Есть и вторая проблема. Россия может выступить "местом сборки" Евразии только в том случае, если осознает себя ее частью. Так сложилось, что история страны писалась под сильнейшим воздействием западных традиций. В результате "азиатчина" превратилась в именование всего негативного и отсталого, что можно приписать обществу. От нее старательно дистанцировались. Рождались непонимание и пренебрежение.  Их следствием были социальные фобии типа "желтой угрозы", мигрантофобия. Для того чтобы избавиться от них, необходимо не только глубже узнавать соседей, их культуру, но и осмыслить судьбу русской Азии как важнейшую часть судьбы страны. Пора отбросить миф об "освоении суровых и пустых просторов", понять, что путь России в Азии был невероятно сложен и интересен, а ее азиатская часть так же заполнена исторической жизнью, как и европейская. И тогда родится понимание того, что "поворот на Восток" – не экзотический проект очередной когорты "кремлевских мечтателей", а путь домой, возвращение России к себе, своей евразийской природе. http://www.globalaffairs.ru/number/Kuda-idet-Dalnii-Vostok-19737 Куда идет Дальний Восток? Thu, 13 Sep 2018 12:11:00 +0300 Развитие Сибири и Дальнего Востока, которые на самом высоком уровне объявлялись приоритетом развития страны в XXI веке и потенциальным двигателем российской экономики, пока не в полной мере соответствует ожиданиям. Ключевая проблема состоит в том, что многочисленные инструменты ускоренного развития применяются без четкого видения будущего территории, в отрыве от анализа ее конкурентных преимуществ. Нет и представления о долгосрочных трендах развития азиатской и мировой экономики. Сибирь и Дальний Восток имеют огромный потенциал роста, но реализован он может быть только при наличии понимания, в какую сторону эти территории движутся. Внятное формулирование образа будущего азиатской части России позволит понять, почему реализуемые сегодня меры не дают желанного результата, и решить, что необходимо изменить. Учитывая трансформацию социально-экономической модели Китая, меняющийся характер глобализации и современных тенденций развития технологий, естественная роль Сибири и Дальнего Востока в будущем – зона инновационной ресурсной экономики, опирающейся на сочетание природных богатств, качественного человеческого капитала и близости к азиатским рынкам. Воплощение такого образа в жизнь возможно лишь при обеспечении грамотной промышленной и научно-технологической политики, открытости региона для внешнего мира и максимальной гибкости его социально-демографического и пространственного развития. Поворот на Восток: успехи и пробелы Начало российского поворота на Восток нередко связывают с предвыборной статьей Владимира Путина 2012 г., в которой он призывает поймать "китайский ветер" в "паруса" российской экономики. Использованные в статье формулировки подчеркивали, что действия по активизации азиатского вектора внешнеэкономической политики обусловлены сугубо прикладными задачами. Речь вовсе не о смене цивилизационной направленности страны. Все гораздо проще: доля главного восточного соседа в мировом ВВП с 2000 г. увеличилась более чем вдвое (с 7,6% до 15,3% в 2012 г. в терминах ВВП по ППС) и продолжает быстро расти, а это означает, что на востоке открываются новые возможности, которые непростительно было бы не использовать. Россия не одинока, многие страны гораздо раньше и успешнее "пристегнули" себя к китайскому экономическому росту – например, как поставщики сырья и компонентов или в качестве получателей инвестиций. В число этих стран входили и китайские соседи из Юго-Восточной Азии, и наиболее успешные африканские государства, и ресурсные гиганты Бразилия, Канада и Австралия, и даже США – достаточно вспомнить термин Chimerica, популярный в середине 2000-х годов. С бывшим вице-премьером Игорем Шуваловым, несколько раз заявлявшим, что никакого поворота на Восток Россия не осуществляет, можно согласиться в том смысле, что в отношениях с азиатскими странами она пока не сделала ничего такого, чего не делают все другие ведущие государства. А рост доли азиатских стран в товарообороте и инвестициях в Россию – в основном лишь отражение роста их доли в мировой торговле и международном движении капитала. Тем не менее по сравнению с другими государствами, наращивающими сотрудничество с азиатскими партнерами, Россия имеет ярко выраженную особенность: внешняя составляющая поворота на Восток здесь неразрывно связана с внутренней, а именно ускоренным развитием азиатской части страны. Эту взаимосвязь можно описать простым принципом: Россия не сможет стать полноценной частью азиатской экономики, пока азиатская часть ее собственной территории остается национальной периферией. В рамках борьбы с этим периферийным статусом в течение последних пяти лет ведется обширная работа по ускоренному развитию Дальнего Востока. Вплоть до настоящего момента она сводилась преимущественно к выстраиванию институтов – начиная от министерства и заканчивая территориями опережающего развития, свободным портом Владивосток и Восточным экономическим форумом. Некоторые результаты видны. Дальний Восток пять лет подряд демонстрирует темпы экономического роста выше, чем средние по стране. В последние годы динамику лучше среднероссийской показывают индикаторы промышленного и сельскохозяйственного производства, ввода жилья, привлечения иностранных инвестиций. Тем не менее эти показатели позволяют говорить об ускоренном выходе из кризиса, а не ускоренном росте. Кроме того, увеличение объемов производства почти не сказывается на уровне жизни населения. Люди продолжают покидать регион. Сейчас азиатская часть России на перепутье: инструменты ускоренного развития созданы, но пока не дают должной отдачи. Беспрецедентно теплые отношения с ведущими странами Восточной Азии конвертируются преимущественно в громкие меморандумы о намерениях, но не в реальные инвестиции. Дальневосточники с подозрением относятся к новомодным инициативам Москвы, считая их далекими от нужд региона. Федеральные чиновники, напротив, кивают на многочисленные недоработки на местах. Среди жителей Дальнего Востока и региональных элит растут опасения, что наблюдающийся на протяжении семи-восьми лет новый виток внимания к их региону завершится столь же безрезультатно, как и предыдущие. Несмотря на то что чиновники говорят о грядущих темпах роста ВРП Дальнего Востока на уровне 8% в год, вера в успех как у местных жителей, так и у российской политической и интеллектуальной элиты невелика. Опасения усугубляются тем, что внешнеполитический вектор поворота на Восток постепенно смещается с тихоокеанского направления в Большую Евразию, смысловой центр которой лежит от российского Дальнего Востока в тысячах километров. При этом Сибирь, которая непосредственно примыкает к Большой Евразии, почти полностью выключена из программы ускоренного развития Востока России. Здесь особенно ощущается обида на федеральный центр, который, как кажется сибирякам, недооценивает потенциал и значение их региона. Одна из причин скептического восприятия поворота на Восток населением и элитами Сибири и Дальнего Востока – неспособность четко сформулировать образ того, каким должен стать регион через одно-два десятилетия, к чему он стремится, за счет чего будет развиваться, чем конкретно станет привлекателен для людей. Для этого недостаточно установить плановые показатели роста различных секторов экономики. Вторичны по сравнению с этим и конкретные инструменты. Важнее понять, какое место регион займет в стране и в Азиатско-Тихоокеанском регионе, в чем будет состоять его специализация, каким окажется характер взаимодействия с другими частями России и соседними государствами. Формирование подобного образа должно начинаться с осознания собственных конкурентных преимуществ – не только сегодня, но и через пять, десять, пятнадцать лет – с учетом ожидаемых изменений в мировом и региональном экономическом ландшафте, а также стратегии развития страны в целом. Определившись с образом будущего, можно переходить к основным принципам его воплощения в жизнь. А уже за принципами должна следовать выработка конкретных механизмов их воплощения в жизнь. Мир меняется… В современном мире конкурентные преимущества той или иной территории являются результатом не только внутренних обстоятельств (например, обеспеченности факторами производства или государственной политики), но и изменений в глобальном ландшафте. А они стремительны. Экономическое доминирование Запада и даже само его существование как единой международной политической общности ставится под сомнение. Экономическая взаимозависимость, выраженная в потоках торговли и инвестиций, достигла пика, и все больше стран заинтересованы в ее снижении. США, в прошлом главные апологеты глобализации, бросают ей открытый вызов. В структурном кризисе Европейский союз. Международные институты, координирующие торговую и макроэкономическую политику, не справляются с новыми вызовами. Быстрый рост Китая замедляется по мере превращения его в страну со средним уровнем доходов. Это, наравне с проблемами развитых экономик, тормозит спрос на природные ресурсы. Цифровые технологии преобразуют индустрию. Все острее глобальные проблемы, связанные с деградацией окружающей среды и изменением климата. Мировая экономика постепенно переходит на путь "зеленого" развития. Все это приводит к пересмотру конкурентных преимуществ государств. Соединенные Штаты  по причине сланцевой революции обрели дешевую энергию. Ряд стран Юго-Восточной Азии, такие как Малайзия, Таиланд и Вьетнам, демонстрируют быстрые темпы роста благодаря сочетанию относительно дешевой рабочей силы и инноваций, привлекаемых из развитых государств в рамках цепочек добавленной стоимости. А вот Китай это преимущество уже утратил, существенно подняв  из-за бурного роста последних десятилетий уровень жизни в основных центрах экономической активности и угодив в "ловушку среднего уровня доходов". На этом фоне меняются позиции России и ее восточных территорий в частности. Ископаемое топливо, ранее выступавшее главным богатством, уже неспособно придавать ускорение стагнирующей российской экономике. А в ближайшие десятилетия, по мере того как мир будет двигаться к отказу от углеводородов, и конкуренция между поставщиками на энергетических рынках станет обостряться, опора на углеводороды может окончательно превратиться в тормоз развития. Вместе с тем появляются или выдвигаются на передний план другие преимущества. Во-первых, географическое положение, в том числе близость к растущим азиатским рынкам, которые еще несколько десятилетий назад были периферией мировой экономики, а сегодня выступают ее главным двигателем. Даже континентальность Сибири, ранее воспринимавшаяся как ее проклятие, может обратиться в плюс из-за постепенного поворота Китая на Запад, развития интеграционных связей в Большой Евразии и появления новой инфраструктуры в рамках инициативы "Пояса и пути". Во-вторых, новую роль приобретает богатство возобновляемыми природными ресурсами – пресной водой, лесами, рыбой, пахотной землей. В мире, и в Азии в особенности, усугубляется их нехватка. В-третьих, в результате девальвации рубля и низких темпов экономического роста в последнее десятилетие Россия превратилась в страну с относительно дешевой рабочей силой. Этим вряд ли можно гордиться, но глупо не воспользоваться тем, что по соотношению цены и качества трудовых ресурсов именно Россия сейчас, возможно, самая конкурентоспособная экономика в Восточной Азии. На сочетании этих преимуществ – природные ресурсы, относительно дешевый и качественный человеческий капитал, близость к азиатским рынкам – и должна быть сосредоточена российская экономическая политика, в первую очередь политика развития Сибири и Дальнего Востока, где эти новые сильные стороны российской экономики сконцентрированы особенно явно. В центре стратегии развития восточных территорий следует поставить создание зоны инновационной сырьевой экономики. Такая формулировка в Москве может звучать как оксюморон: инновации здесь ассоциируются с Кремниевой долиной или захватывающими дух проектами Илона Маска. Это копирование американских представлений об инновациях находит отражение в научно-технологической политике государства. При этом вопрос о том, могут ли ее приоритетные направления – от нанотехнологий до цифровой экономики – стать прорывными в российской институциональной среде, пока остается без ответа. Между тем в России необъяснимо игнорируется более близкий нам тренд научно-технологического развития, проявляющийся во всем мире – стремительная интеграция высоких технологий в ресурсный сектор. Энергетика преобразуется под влиянием цифровых технологических прорывов. Генетическая модификация и иные биотехнологии знаменуют новую революцию в сельском хозяйстве, а автоматика и роботизация позволяют эффективно замещать рабочую силу. Точная наука давно проникла в современные системы управления водными, рыбными и лесными ресурсами. На качественно новый уровень в последнее десятилетие вышли технологии добычи многих полезных ископаемых. Все перечисленное касается далеко не только развитых стран. Такие государства, как Малайзия, Бразилия и Чили, находятся далеко впереди России по внедрению инноваций в ресурсный сектор. В том числе и потому, что реалистично воспринимают его как основу своего экономического развития, от которой глупо отказываться, но которая должна соответствовать современным технологическим реалиям. Инновации в ресурсном секторе хороши еще и тем, что конкуренция на их рынке не столь остра. Сложно представить, что может заставить квалифицированных специалистов, которых предполагается готовить в рамках программы "Цифровая экономика", остаться в России в условиях жесткой конкуренции за профессионалов с ведущими мировыми компаниями, капитализация крупнейших из них уже приближается к объему российского ВВП. В то же время Россия по естественным причинам предоставляет крупнейший в мире полигон для реализации инноваций в ресурсном секторе, что может сделать ее привлекательной не только для своих, но и для зарубежных специалистов. Центром этого поля притяжения могли бы стать Сибирь и Дальний Восток. …меняется и Китай Пока российское правительство преобразовывало Дальний Восток через механизмы ускоренного развития, менялся и Китай. Его экономика проходит полномасштабную структурную трансформацию. Привычной многим КНР, производящей потребительские товары для всего мира за счет преимуществ дешевой рабочей силы, низких трудовых и экологических стандартов, больше нет. Традиционная экономическая модель не в силах поддерживать высокие темпы роста – главным образом из-за повышения стоимости труда, а также расширения экологических и социальных запросов населения в главных центрах экономической активности на побережье. Реакцией на это стало объявление о структурных реформах, цель которых – переключиться с поддержки экспорта и наращивания инвестиций на стимулирование внутреннего спроса. Последний и должен стать новым двигателем китайской экономики. Трансформация экономики Китая имеет два важных следствия для других стран, ориентированных на сотрудничество с ним. Во-первых, неизбежно замедление роста импорта инвестиционных товаров, сырья и компонентов – все это было необходимо для поддержания статуса "мировой фабрики", но менее востребовано сейчас. Во-вторых, быстро увеличивается импорт товаров конечного потребления, призванных удовлетворить растущий спрос китайских домохозяйств. С учетом размеров китайской экономики эти изменения приведут к масштабной трансформации целых отраслей и скажутся на множестве стран: преуспеют те из них, которые максимально приспособятся к новым реалиям. Это уже работает: существуют свидетельства того, что государства, с 2010–2011 гг. наращивающие долю инвестиционных товаров в экспорте, теряют позиции на китайском рынке. Напротив, те государства, которые делают акцент на экспорт потребительских товаров, укрепляют положение. Китай, особенно его восточные провинции, становится крупнейшим в Азии центром потребления. Здесь быстро развивается сфера услуг, а трудоемкие или грязные производства переносятся на запад страны либо за рубеж: в Юго-Восточную, Южную или Центральную Азию. Этому способствуют и планы развития инфраструктуры, соединяющей Китай с соседними странами, в том числе в рамках инициативы "Пояса и пути". Модель "китайские товары для всего мира" преобразуется в модель "азиатские товары для Китая". Этот переход ускоряется в ответ на разворачивающуюся торговую войну с США и быстро развивающиеся интеграционные процессы в азиатском регионе: в последнее десятилетие Китай связал себя с соседями сетью зон свободной торговли, а в ближайшие годы может стать центром крупнейшего в мире мегарегионального соглашения – о Всеобъемлющем региональном экономическом партнерстве. Россия пока запаздывает с реакцией на структурную трансформацию Китая, так же как запоздала в свое время с использованием преимуществ его быстрого экономического роста. В отношениях с Китаем она по-прежнему ориентирована на экспорт сырья и инвестиционных товаров, в то время как расширяются иные ниши китайского рынка – связанные с товарами и услугами конечного потребления. Для России китайская трансформация имеет четыре важных последствия. Во-первых, наилучшим образом новая модель развития Китая соответствует потребностям не Дальнего Востока, а Сибири: с одной стороны, здесь больший потенциал производства продукции с высокой добавленной стоимостью, с другой – географически Сибирь ближе к новым центрам экономической активности на западе Китая и в Центральной Евразии. Как следствие, с новой актуальностью встает вопрос о необходимости включения Сибири в планы ускоренного развития Востока России. Во-вторых, вряд ли стоит опасаться того, что Восток России превратится в сырьевой придаток Китая, по крайней мере в части ископаемого сырья. Спрос на него не будет расти прежними темпами. По большинству энергетических прогнозов, пик спроса на уголь в КНР будет пройден в ближайшие годы; потребление нефти продолжит расти, но медленнее, чем в последние пятнадцать лет, и лишь природный газ имеет хорошие перспективы на горизонте полутора-двух десятилетий, так как будет постепенно замещать в энергобалансе более грязный уголь. Впрочем, желающих поставлять в Китай природный газ так много, что для России успехом будет даже запуск тех проектов, по которым уже ведутся переговоры (в первую очередь пока не согласованного газопровода "Сила Сибири-2"). В-третьих, хорошие возможности открываются перед российскими экспортерами ресурсоемких потребительских товаров и услуг. К таковым относятся сельскохозяйственная продукция, товары пищевой промышленности, рыба и морепродукты, ювелирные товары, бумага, продукция деревопереработки, экотуризм, хранение и переработка данных и т.д. Для развития соответствующих отраслей есть возможности в восточной части страны. В-четвертых, в Россию могут быть перенесены некоторые китайские промышленные мощности. Так, Сибирь и Дальний Восток удобны для размещения энергоемких производств, которые в Китае являются грязными, но в России могут работать на чистой гидроэнергии. Вместе с тем юг Дальнего Востока может выступать в качестве промышленных площадок, на которых происходит сборка и доработка японских и корейских компонентов с дальнейшим выводом готовой продукции на китайский рынок. В настоящее время такую роль выполняют в основном страны Юго-Восточной Азии, но среди преимуществ России – стабильные отношения со всеми государствами региона, географическая близость и более качественный человеческий капитал. Все это создает предпосылки для постепенного формирования высокотехнологичных промышленных кластеров. Открытость внешнему миру как условие роста Переход от стагнации к ускоренному развитию в экономике нередко обсуждают в терминах равновесных состояний и сравнивают с качелями. Для того чтобы перевести качели из одного положения (левая часть внизу, а правая вверху) в другое (правая часть внизу, а левая вверху), надо лишь приложить некоторую силу, и, если она окажется достаточной, дальнейший переход произойдет сам по себе, под действием силы тяжести. Аналогом силы тяжести в экономике выступает эффект масштаба. Когда компания производит и продает больше продукции, издержки производства в расчете на единицу товара сокращаются. Во-первых, это связано с наличием первоначальных капитальных затрат, размер которых не зависит от того, произвела ли компания одну единицу продукции или миллион. Во-вторых, по мере роста объема производства компании оптимизируют производственные процессы, учатся как на своем опыте, так и у конкурентов, внедряют инновации. Эти два фактора образуют положительную обратную связь: компания наращивает объем производства, это позволяет ей сократить удельные издержки и повысить конкурентоспособность продукции, что, в свою очередь, приводит к увеличению объема производства. Так и работает экономический рост. Проблема восточных территорий России в том, что из двух необходимых элементов – толчок со стороны государства и силы, приводящей в движение положительную обратную связь, – наличествует только первый. Государство внедрило на Дальнем Востоке набор инструментов ускоренного развития, которые должны стать стимулом для инвестиций российских и зарубежных компаний. Однако эффект масштаба не возникает в связи с отсутствием емкого внутреннего рынка. Это объясняется низкой численностью населения (на Дальнем Востоке проживает всего 6,2 млн человек) и неразвитостью инфраструктуры, через которую товары теоретически могли бы поставляться в другие части страны. Ситуация не может кардинально измениться в ближайшем будущем – из-за инерционности демографических процессов. Поэтому единственный способ обеспечить объем рынка, достаточный для запуска роста, который бы стимулировал сам себя, – предоставить российским компаниям возможность выхода на рынки других стран. Еще в октябре 2013 г., на совещании Правительственной комиссии по вопросам социально-экономического развития Дальнего Востока в Комсомольске-на-Амуре, где была сформулирована новая модель ускоренного развития региона, премьер-министр Дмитрий Медведев фактически признал неосуществимость идей ориентации дальневосточных производств на внутренний рынок или рынок других регионов России и отсутствие альтернатив экспортоориентированной модели. Однако положительных сдвигов с тех пор почти не произошло. Причин тому несколько. Во-первых, уже в 2014 г. экспортоориентированная модель вступила в противоречие с задачами импортозамещения, поставленными в условиях введения санкций. Во-вторых, для открытия зарубежных рынков необходимо открывать свой. К этому в России крайне болезненно относится не только бизнес, но и политическая элита, в решениях которой традиционно доминирует мотив защиты национального производителя. Важно и наличие конфликта интересов, заложенного в структуре правительства: за либерализацию торговли выступает Минэкономразвития, ответственное за экономический рост, а против – Минпромторг и Минсельхоз. Минвостокразвития никаких решений в этой сфере принимать не может. Еще больше осложняет ситуацию членство в ЕАЭС: для любого открытия рынков требуется согласование с партнерами по евразийской интеграции. Как результат, ЕАЭС сейчас участвует лишь в двух зонах свободной торговли (ЗСТ), хотя переговоры еще по нескольким ведутся. В Азиатско-Тихоокеанском регионе соглашение о ЗСТ есть только с Вьетнамом, а в будущем, вероятно, появится с Сингапуром и Индией. Между тем прочие страны региона связаны между собой сетью торговых соглашений, в совокупности превращающих регион в почти полноценную восточноазиатскую ЗСТ. Соглашение о Всеобъемлющем региональном экономическом партнерстве должно еще больше укрепить интеграционные связи между восточноазиатскими странами, а Всеобъемлющее и прогрессивное соглашение для Транстихоокеанского партнерства, пришедшее на смену исходному ТТП (и не включающее теперь США), откроет регион для внешних игроков. Но не для России. С учетом сохраняющихся таможенных барьеров на китайском, японском, корейском рынках российским экспортерам будет практически невозможно конкурировать с производителями других стран, для которых такие барьеры сняты. Еще одно важное ограничение, которое накладывает на Россию изолированность от процессов либерализации торговли в АТР, касается участия в цепочках добавленной стоимости. Они стали одной из ключевых форм международных экономических взаимодействий начиная с 1990-х гг., когда информационные технологии позволили снизить издержки координации различных стадий производства одного и того же товара, локализованных в разных странах. Это позволило углубить международное разделение труда и максимизировать выигрыш стран от специализации на уже не товарах, но стадиях их производства, которые у них получаются лучше всего. Такая форма организации производства предполагает многократное пересечение границ компонентами одного и того же товара, что практически нереализуемо при сохранении таможенных барьеров. Именно возможности участия в цепочках добавленной стоимости побудили многие развивающиеся государства начать либерализацию внешней торговли в 1990-е годы. До той поры доминировала точка зрения, что свободная торговля закрепит сырьевую специализацию и убьет на корню зарождающуюся промышленность, которая будет не в силах конкурировать на зарубежных рынках. Цепочки добавленной стоимости все изменили – благодаря им наиболее успешные развивающиеся страны не только не потеряли промышленное производство, но и смогли, благодаря комбинации дешевой рабочей силы и технологий из развитых стран, стать настоящей фабрикой мира. А со временем, перенимая и адаптируя эти технологии, создать высокотехнологичные промышленные кластеры. Сибирь и Дальний Восток сейчас встроены в международные цепочки добавленной стоимости исключительно как поставщик сырья. Без устранения взаимных барьеров в торговле с азиатскими странами иная форма участия вряд ли возможна. Между тем либерализация российской внешней торговли по-прежнему очень пугает отечественную элиту. Особенно это касается торговли с Китаем, хотя именно китайский рынок наиболее привлекателен для российского бизнеса. В результате ЕАЭС подписал с Пекином лишь рамочное соглашение о торгово-экономическом сотрудничестве, не предполагающее устранения взаимных барьеров в торговле. Против полноценной зоны свободной торговли с участием России и Китая, как правило, используется стандартный аргумент: "российский рынок окажется завален китайскими товарами". Однако он устарел. Во-первых, девальвация рубля резко укрепила позиции отечественных производителей по сравнению с китайскими конкурентами. Во-вторых, в самом Китае на фоне трансформации социально-экономической модели стимулирование экспорта перестает быть приоритетом. Страна активно переносит производства за рубеж, замедляет рост спроса на импортное сырье и ускоряет – на конечные потребительские товары. Все это снижает для России риски открытия рынков, но повышает привлекательность зоны свободной торговли. Безусловно, отдельные отрасли российской экономики могут пострадать от конкуренции. Однако их можно точечно защитить – в любом соглашении о ЗСТ возможны изъятия. Но речь должна идти о конкретных чувствительных отраслях. Отгораживая всю национальную экономику от абстрактной конкуренции с китайскими товарами, мы одновременно лишаем возможностей российских экспортеров – а именно они должны стать главным двигателем экономического роста. В первую очередь это касается восточных территорий России. Важно понимать, что главное условие для того, чтобы они полноценно интегрировались в систему хозяйственных связей АТР – это их открытость. В то же время ни одна зона свободной торговли не может стать для российских производителей панацеей. Параллельно требуется резкая активизация торговой политики в азиатском направлении. Переговоры на самом высоком уровне с подписанием десятков меморандумов о намерениях, из которых считанные проценты воплотятся в реальные сделки (преимущественно сырьевые), больше не могут и не должны быть ее основным инструментом. Гораздо важнее, хотя и существенно тише, рутинная работа по поддержке малых и средних экспортеров; выстраивание механизмов кредитования и страхования экспорта; создание условий для встраивания российских производителей в китайские маркетинговые каналы (в том числе на платформах электронной торговли); организация промышленных площадок в Южной и Юго-Восточной Азии с ориентацией в том числе на китайский рынок; создание совместных индустриальных парков – не только на российской, но и на китайской территории. Позитивные сдвиги есть. Развитие несырьевого экспорта – один из ключевых пунктов майского указа президента. Среди конкретных мер названы и модернизация системы поддержки экспортеров, и сокращение административных процедур в сфере внешней торговли, и совершенствование работы торговых представительств и т.д. Министерство экономического развития объявило об отходе от политики импортозамещения в пользу стимулирования экспорта. Постепенно меняется отношение и к зонам свободной торговли. Обсуждаются вопросы либерализации торговли в рамках ШОС. Готовится технико-экономическое обоснование торгового соглашения с Китаем. Если эти шаги будут доведены до конца, качели экономического развития российского Востока вполне способны прийти в движение стимулирующего себя роста. Гибкость политики пространственного развития Открытие экономики для внешних партнеров будет способствовать ускорению экономического роста в Сибири и на Дальнем Востоке. Однако выигрыш не распределится равномерно. Максимальным он будет для наиболее эффективных компаний, а также тех регионов, где появятся кластеры конкурентоспособных производств. Вероятно, это будут территории, обладающие особым статусом (территорий опережающего развития либо свободного порта), богатыми природными ресурсами (например, отдельные районы Якутии и Чукотки) или выгодным географическим положением (например, Приморский край). Именно там появятся рабочие места, возрастет уровень реальных доходов и качество жизни. В то же время неконкурентоспособные производства могут проиграть, как и города и регионы, в которых они размещены. Экономическая обстановка в депрессивных регионах будет ухудшаться, и как следствие возрастут риски социальной напряженности. Открытость неизбежно усугубит региональную дифференциацию, которая в восточной части России и так крайне высока.  Возможны два подхода к решению этой проблемы. Первый заключается в государственной поддержке проигрывающим регионам и попытке удержать там население и экономическую активность за счет социальных трансфертов и государственных субсидий. Этот путь преобладает в России в настоящее время: огромные суммы тратятся на сохранение структуры расселения, унаследованной с советских времен и совершенно не отвечающей реалиям рыночной экономики. В огромной степени это относится к Сибири и Дальнему Востоку, где каждый седьмой житель проживает в моногородах, а многие населенные пункты находятся на территориях с экстремальным климатом. Второй путь – смириться с невозможностью сохранения нынешней системы расселения и сделать упор на большую мобильность рабочей силы. Там, где эффективная хозяйственная деятельность невозможна, приоритет отдается не сохранению рабочих мест и численности населения, а поддержанию достойного качества жизни тех, кто остается. Именно такой подход используется в большинстве развитых стран, где есть проблемные регионы, страдающие от технологического прогресса или глобализации – достаточно вспомнить американский Детройт или угольные регионы в Великобритании и Германии. Либо обратить внимание на пространственное развитие Канады, где 70% населения сконцентрировано на 5% территории, прилегающей к южной границе. Распространение второго подхода в большинстве ведущих стран вовсе не значит, что он подходит и для России. Но выбор одного из двух должен быть сделан не следуя инерции исторического процесса, а исходя из приоритетов развития тех или иных территорий. Если на востоке России выбирать диверсификацию экономики с опорой на человеческий капитал и развитие инноваций в ресурсном секторе, без концентрации населения в небольшом количестве агломераций, где сочетание промышленного производства и квалифицированных кадров способно создать высокотехнологичные кластеры, не обойтись. Добыча же природных ресурсов в труднодоступных районах должна осуществляться гибким вахтовым методом, без поддержания дорогостоящей инфраструктуры для постоянного населения. Пока же на Дальнем Востоке политика в отношении пространственного освоения парадоксальна: ускоренного развития предполагается достигать с опорой на ограниченное число приоритетных территорий (им присвоен статус территорий опережающего развития либо свободного порта), где должна концентрироваться экономическая активность, однако менять географию расселения не планируется. Напротив, для региональных властей выстроена система стимулов, консервирующая нынешнюю пространственную схему. Так, система оценки губернаторов принуждает их уделять особое внимание демографическим показателям и бороться с оттоком населения. Один из естественных методов выполнения поставленной задачи – сдерживать межрегиональную мобильность рабочей силы. В результате как в России в целом, так и в ее азиатской части мобильность населения остается крайне низкой. Потенциал ее повышения огромен и связан с развитием транспортной (особенно авиа-) и социальной инфраструктуры, а также снижением административных издержек переезда (вопросы регистрации, медицинского страхования, устройства детей в школы и детские сады и т.д.). А главное – с дифференцированным подходом к развитию территорий и признанием неравномерности их экономического потенциала. Такое признание, среди прочего, позволит наиболее успешным регионам более полно использовать свои возможности, а наименее конкурентоспособным – снизить риски.  * * * Перечисленные проблемы востока России во многом являются отражением проблем страны. Прежняя модель экономического развития, основанного на добыче и экспорте углеводородов, завела в тупик. Отчасти это связано с недостаточной эффективностью государственного управления, отчасти – с динамичными изменениями в мире, к которым Россия оказалась не готова. Новая модель долгосрочного развития экономики так и не предложена, хотя отдельные ее черты и содержатся в майском указе президента. Образ будущего Сибири и Дальнего Востока чуть более понятен. Очевидно, что он неотделим от природных ресурсов – главного богатства региона и сегодня, и через десять, и через двадцать лет. Но роль и структура ресурсного фактора в мировой экономике быстро меняется, и России пора приспосабливаться к этим изменениям. Увы, это не произойдет по инерции – потребуется решительный отход от понятных и привычных, но не работающих в должной мере подходов к промышленной, научно-технической, внешнеэкономической, региональной и социально-демографической политике в сторону более гибких и проактивных. Построение инновационной ресурсной экономики, опирающейся на природные богатства, развитый человеческий капитал и близость к растущим азиатским рынкам, позволит Сибири и Дальнему Востоку наконец найти себя в меняющемся мире. А вместе с ними, возможно, найдет себя и вся Россия. http://www.globalaffairs.ru/number/Beskonechnyi-benefis-19736 Бесконечный бенефис Thu, 13 Sep 2018 11:56:00 +0300 Минувшим летом на международных подмостках разыгрывалась пьеса с одним героем. Бенефициант (Дональд Трамп) блистал всеми гранями таланта, заставляя зал с замиранием сердца следить за каждым дивертисментом. Лишь малая часть публики испытывала восторг, большинство реагировало на рисунок роли с изумлением, недоумением или даже страхом, будучи, однако, не в силах оторваться от захватывающей фабулы. Представление продолжается. Финал драмы не предрешен, кульминация впереди. Анализируя международную политику, сегодня невозможно не сосредоточиться на логике внутреннего развития самой влиятельной страны – Соединенных Штатов. Дмитрий Новиков обращает внимание, что при всей экстравагантности Трампа происходящее в Америке является циклическим процессом обновления политической системы. И уже неважно, как долго он останется на своем посту (об импичменте рассуждают в полный голос) – возврата к прошлому не будет. Джеймс Голдгайер и Элизабет Сондерс указывают, что процесс концентрации власти в руках президента и деградации остальных органов власти начался задолго до Трампа, и его нахождение в Белом доме лишь довело давно начавшийся процесс до кульминации. Рэндалл Швеллер встает на защиту гонимого истеблишментом руководителя: во-первых, Трамп намного более успешен, чем можно судить по публичной картинке, во-вторых, его действия – продуманный возврат к реалистической политике, даже если внешне они могут выглядеть импульсивно. Андрей Цыганков считает Трампа жестким и целеустремленным националистом, что делает необоснованными надежды некоторых в России на благожелательность американского президента. Несомненно одно: Америка переживает глубокую трансформацию, и как бы она ни закончилась, Соединенные Штаты не будут играть в мире роль, которую играли после окончания холодной войны. Единоличное доминирование миновало. И наиболее важная перемена в том, что меняется не только военный или экономический баланс, уходит однородность идейного ландшафта. Роли идей в мироустройстве посвящен раздел этого выпуска. Владимир Малявин размышляет о китайском мировоззрении, которое будет все больше влиять на мир по мере роста могущества КНР. Авторы доклада Валдайского клуба, выдержки из которого мы публикуем, анализируют, как выход на ведущие мировые позиции Китая и Индии, держав с собственной и очень специфической стратегической культурой, повлияет на глобальную политику. Чарльз Капчан ожидает перемен и в американском подходе. США никогда не откажутся от идеи собственной исключительности, но интерпретация ее подлежит периодическим коррективам. Сергей Караганов считает происходящее сейчас в мире очередной инкарнацией холодной войны, то есть – конфликта и идеологического тоже, но полагает, что на сей раз у России неплохие шансы взять верх. Штрих к теме – исторический обзор того, как сверхдержавы эпохи большой конфронтации прозевали выход на мировую арену ислама как мощной политической силы. Дмитрий Асиновский описывает реакцию СССР и США на Исламскую революцию в Иране. Последние месяцы отмечены быстрым ухудшением отношений между Москвой и Вашингтоном, волны американских санкций следуют одна за другой, Россия грозит зеркальным ответом. Правда, зеркальности быть не может, никто не обладает таким арсеналом мер давления, как Соединенные Штаты, контролирующие мировую финансовую систему. Вопрос, звучащий в этой связи: чем способна ответить Россия? Одномоментного ответа нет, речь может идти только о системной работе по расширению собственных возможностей и снижению зависимости от американо-центричной системы. Составная часть – "поворот на Восток", о котором активно говорят давно, но в особенности последние 4-5 лет. Специальный блок в этом номере посвящен теме российского Дальнего Востока и азиатской России в целом, что надо делать в этой части страны (очень обширной), чтобы использовать для национального развития потенциал роста Большой Азии. Игорь Макаров видит залогом успеха ресурсный потенциал – но при условии совершенно другого, современного, способа его освоения. Леонид Бляхер делает упор на идейной составляющей – пора кардинально изменить восприятие Дальнего Востока как чего-то далекого и периферийного. Тем более что исторически он не был захолустьем. Виктор Ларин скептически оценивает такие перспективы. По его мнению, мода на тихоокеанский дрейф России в Москве уже прошла, уступив место континентальной евразийской идее. А это значит, что Дальний Восток возвращается к периферийному положению. Наконец, группа норвежских исследователей сомневается в способности России добиться прорыва на азиатском направлении, но признает сами усилия крайне важными. В этом номере мы открываем специальную рубрику – резонанс. В ней будем рассматривать реакцию на различные международные решения, процессы или события, которые могут иметь долгосрочные последствия. На этот раз Павел Гудев анализирует недавно опубликованную арктическую стратегию Китая, а Игорь Ковалев следит за мучительным Брекзитом, который не пройдет бесследно ни для кого. http://www.globalaffairs.ru/number/Pochemu-Rossiya-ne-obrechena-na-odinochestvo-19672 Почему Россия не обречена на одиночество Wed, 11 Jul 2018 14:34:00 +0300 В кругу китайских ученых и молодежи большой интерес вызвала статья Владислава Суркова "Одиночество полукровки (14+)". Например, в ходе Валдайской конференции (25–26 апреля 2018 г., Шанхай) на данную статью многократно ссылались китайские участники, ведь название на китайский язык было переведено как "Политика России сталкивается с вековым  одиночеством". Несомненно, мнение Суркова является непосредственной реакцией на сложившуюся международную ситуацию. Но следует отметить, что автор статьи освещает российские и мировые политические проблемы с точки зрения культурной идентификации, а не только с позиций политики, как это понимают некоторые китайские ученые. Владислав Сурков сформулировал три ключевых идеи: во-первых, четырехсотлетние усилия России присоединиться к Западу потерпели фиаско, результатом чего стали события 2014 года. Во-вторых, столь же давние попытки интегрироваться в восточную культуру также закончились неудачей. В-третьих, культура России смешанная, она не принадлежит ни Западу, ни Востоку. Россия уникальна. Вывод автора: Россия будет опираться в своем развитии на самоё себя, на свой собственный опыт. В русском и китайском языках слово "одиночество" имеет смысловые культурологические отличия. В китайском оно обладает только негативной коннотацией, обозначая "полную изоляцию". Но в русской культуре значение шире: кроме негативных коннотаций, оно обладает и положительными: уединенность, уникальность, непокорность, стойкость. Поэтому для русской культуры характерны такие образы, как одинокий "Демон сидящий", одинокий "Иисус Христос в пустыне", одинокий "Парус", одинокий "лишний человек". Кроме того, в статье раскрывается мученическое и героическое начало русской культуры. Мученичество нередко окружено ореолом святости и стойкости, поэтому недаром в заключении автор провозглашает: "Звезды будут!". Исходя из анализа нынешней международной ситуации, Сурков поднимает проблему культурной идентификации России. Китайское академическое сообщество ищет ответ на вопрос: обречена ли Россия на политическое "вековое одиночество"? Каким образом следует рассматривать данное явление? Дискуссия о путях развития России продолжается уже двести лет. Ее предметом являются различные позиции: принадлежит ли культура России Западу? Или новому Западу? Или Востоку? Или Новому Востоку? или Евразии? Большой Евразии? Или же это культура-полукровка? На наш взгляд, независимо от того, к какому культурному типу ее отнести, Россия не может быть "одиноким" игроком на международной политической арене. Во-первых, в случае кардинальных изменений в мировой структуре Китай и Россия должны поддерживать друг друга. Сегодня в мире происходят коренные изменения. Справедливо отметил Сергей Караганов, что после пятисот лет процветания цивилизация Запада столкнулась с проявлениями глубокого кризиса. Мы стали свидетелями того, что многие факторы, способствовавшие прогрессу и развитию западной цивилизации на протяжении пяти веков, в настоящее время являются причиной напряженных и систематических конфликтов. И наоборот, такие развивающиеся страны, как Китай и Россия, становясь все сильнее, оказывают влияние на развитие всего человечества. Россия привлекает особое внимание способностью "оружием критики" разоблачать западную гегемонию. Сегодня, когда структура мировых цивилизаций претерпевает серьезные преобразования, Китай и Россия должны быть готовы к сближению. России не грозит участь преодоления трудностей в одиночестве. Несомненно, преобразование модели мира – процесс долгий и нелинейный. Например, уже в начале ХХ века Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби указывали на "упадок Запада". Однако после холодной войны Запад, напротив, достиг апогея. Сегодня он продолжает занимать ведущие позиции во многих областях науки и в создании высокого уровня жизни. Но проблема Запада в том, что, после того как Китай и Россия отказались от прежней идеологической конфронтации, он продолжает придерживаться старой позиции. Министр иностранных дел России Сергей Лавров отмечал, что между Россией и Западом нет существенной разницы: та же демократическая политика, та же рыночная экономика. Председатель КНР Си Цзиньпин, выступая на церемонии открытия Боаоского Азиатского форума-2018, еще раз решительно заявил об открытости политики Китая. Но западные страны во главе с США настаивают на привилегированном положении, забывая о глобализации и общечеловеческих интересах. Другими словами, Китай и Россия добились существенного прогресса на пути реформ; в то же время Запад деградирует потому, что не хочет проводить реформы и меняться. Из-за того, что Запад не добился прогресса, он объявляет санкции против Китая и России, выдвигая необоснованные обвинения. Как же нам поступить в такой ситуации: решать только свои проблемы или же объединять усилия для взаимной пользы? Заниматься лишь теоретическими рассуждениями, сохраняя собственное достоинство и преследуя личные интересы? Отказаться от сотрудничества и вернуться к конфронтации? Безусловно, Китай и Россия должны совместными усилиями формировать масштабную стратегию сотрудничества. Есть множество общих проблем, которые необходимо решать сообща. Это одна из причин, по которой Россия не окажется одинокой. Во-вторых, создание новой теоретической базы в процессе трансформации мира от однополярности к "многополярной современности" должно основываться на достижениях древних культур и философских доктринах двух стран. Китай и Россия представляют собой крупнейшие и самые влиятельные независимые цивилизации, они занимают близкие позиции и имеют сходные государственные интересы. Позиция каждой страны базируется на тысячелетней идеологической и культурной основе. Характеризуя международные отношения, Председатель КНР Си Цзиньпин напомнил концепцию золотой середины, присущую основным учениям китайской философии: все вещи могут сосуществовать гармонично и не вступать в противоречия друг с другом. Этот принцип в китайской культуре именуется "гармония многообразия". В истории русской философии существует сходная концепция, называемая "соборностью", на основании которой были сформулированы идеи "всечеловечности" и "всеединства". Хотя смысл идей "гармонии" и "единства" не совсем тождествен, мы считаем, что сотрудничество между Китаем и Россией на основании сходных национальных концепций необходимо для создания всемирного "человеческого сообщества". Наши страны должны поддерживать друг друга и на стадии теоретических разработок, и в процессе их реализации. Владимир Путин отмечал на церемонии вступления в должность президента: "Вместе с нашими партнерами будем активно продвигать интеграционные проекты, наращивать деловые, гуманитарные, культурные, научные связи", что будет способствовать "стабильности на планете". В этом смысле ни Китай, ни Россия не будут одиноки. Конечно, и у Китая, и у России есть собственные цели и интересы. Поэтому в мирное время стать партнерами, а не союзниками – сознательный политический выбор обеих стран. Но в то же время уточнение, что "стратегическое партнерство не имеет ограничений", оставляет шанс для углубленного сотрудничества. Различие государственных интересов не препятствует нашему сотрудничеству и взаимной поддержке. В-третьих, Китай и Россия имеют сходные представления о путях развития и общие культурные традиции. Они знают о Западе больше, чем Запад знает о них. Об этом свидетельствует тот факт, что в России и Китае изучали западные разработки: в России в начале XVIII века имела место западническая реформа, проведенная Петром I; в Китае во второй половине XIX столетия – движение западничества Ли Хунчжана. Также велись споры о путях развития России между различными общественными течениями: между западниками и славянофилами в XIX веке; были последователи почвенничества и евразийства. В Китае в ХХ веке происходили дискуссии западников и консерваторов, электистов (то есть тех, кто придерживался принципов "золотой середины") и сторонников традиции. Столкнувшись с Западом, мыслители двух стран размышляли над сходными вопросами: кто мы? откуда мы? и куда мы идем? Основываясь на теоретических разработках и учитывая практический опыт, Китай и Россия выработали свой путь развития, что позволило им играть заметную роль на мировой арене. Признание статуса России и Китая во всем мире свидетельствует о том, что путь развития, выбранный Китаем и Россией, отвечает их государственным интересам и соответствует культурным традициям. Недавно президент Владимир Путин и Председатель Си Цзиньпин были переизбраны своими народами, продлены сроки их полномочий. Этот исторический момент доказывает, что большая часть молодого поколения как в Китае, так и в России оказала поддержку лидерам. Такой результат был неожиданным не только для Запада, но и для китайского и российского сообщества. То, что мы видим в настоящее время, – совершенно новая ситуация: молодое поколение стало более уверено в правильности модели развития своей страны, и это притом что современная молодежь хорошо знает Запад. Молодежь хорошо знает собственную историю и полностью осознает трудности, с которыми мы сталкиваемся. Стремясь к свободе и открытости, молодое поколение Китая и России прагматично и рационально оценивает стабильность и безопасность своих стран, поддерживает преемственность политического лидерства. Исходя из системы ценностей молодежи Китая и России, отношения двух стран уже можно охарактеризовать как позитивные. Необходимы дальнейшие совместные усилия, чтобы предоставить молодым людям духовные ценности, уходящие корнями в старинные культурные традиции, что поможет им избежать заблуждений. Современные политические процессы в Китае и России все чаще получают поддержку граждан других стран. Однако почти все понятия, с помощью которых мы трактуем самобытные китайские и российские реалии, были заимствованы у Запада. Например, такие слова с негативными оттенками значения, как "авторитаризм", "народничество" (в современном обществе "народничество" часто означает "популизм", что существенно отличается от  понимания  народничества как революционного движения в России в 1860-е–1910-е гг.). Эти понятия могут оказаться непригодными для характеристики России и Китая, где имеет место "централизация власти", а не "авторитаризм"; "народность", а не "народничество". Поэтому создание метаязыка, теоретической системы и категорий, подходящих для объяснений исторических традиций России и Китая, требует долгосрочных совместных усилий. Конечно, китайско-российское сотрудничество по-прежнему сталкивается со многими проблемами не только со стороны внешнего мира и противоборствующих сил внутри стран, но и с культурными и когнитивными барьерами, вызванными национальными различиями. Русская и китайская культуры существенно различаются. Во-первых, различны способы культурного мышления: Россия отличается бинарностью, а Китай – тернарностью. Если бинарность проявляется в альтернативном выборе – социализм либо капитализм, то тернарность – другой подход: не социализм, не капитализм, а обширный рынок и сильное правительство. То есть вместе с двумя началами существует и третье – новая единица, гармонично соединяющая противоположные полюсы в единое целое. Во-вторых, различны принципы поведения. В России наступление является обороной, в Китае отступление служит способом нападения. В русском языке бытует пословица: "Лучшая защита – нападение", и многочисленные жизненные и политические примеры подтверждают эту истину. А китайская пословица гласит: "Терпение приносит покой, отступление открывает широкую перспективу". В-третьих, у нас различные национальные характеры: в России отдают предпочтение культу силы и удара, в Китае предпочитают гибкость и мягкую силу. Так, например, в период татаро-монгольской зависимости, которая раньше именовалась как "татаро-монгольское иго", русский народ вел длительную борьбу с захватчиками. Героический дух борьбы с врагами навсегда остался в народной памяти. Такие произведения, как "Повесть о разорении Рязани Батыем", "Слово о погибели русской земли" и другие, не оставляют впечатления гнетущей безысходности, а внушают надежду на возрождение русской земли и веру в могучие силы народа. В Китае тоже были великие патриоты и национальные герои, которые заслужили доблестью и мужеством уважение народа и заставили считаться с собой даже захватчиков. Монголо-татары захватывали Китай, но китайцы не сдались, ассимилировав и победив врагов благодаря своей культурной гибкости и мягкой силе. В-четвертых, различны и культурные ценности: русские стремятся к духовности, а китайцы практичны и акцентируют внимание на самой жизни. Современный китайский мыслитель Лю Сяофэн отмечал, что, хотя провозвестника "русской идеи" Федора Достоевского много читают в Китае, его "яд" до сих пор не "навредил" китайцам. Китайцам трудно его понять: воспитываясь в контексте конфуцианских идей, сложно уловить смысл произведений, пронизанных христианским духом. Но, несмотря на эти существенные различия, многовековой обмен между странами создает богатую почву для взаимопонимания. Кочевые монголы и маньчжуры когда-то объединили судьбы Китая и России. В период процветания империй и формирования современных национальных государств Китай и Россия установили прочные отношения. Особенности многовекового обмена и связь между нашими странами еще недостаточно изучены. Поэтому истинная история долголетних китайско-российских взаимоотношений является целиной, которую нужно обрабатывать. Мы считаем, что китайские ученые обязаны откликнуться на тему "одиночества" России, сформулированную политическим деятелем  Владиславом Сурковым, поскольку это касается не только судьбы Китая и России, но и будущего всего человечества. http://www.globalaffairs.ru/number/Besplodnaya-dvoistvennost-19671 Бесплодная двойственность Wed, 11 Jul 2018 14:19:00 +0300 Отношения России с Западом вполне поддаются описанию, но их сложно охарактеризовать и выделить структурные элементы, составляющие их основу. Текущие события настолько динамичны, увлекательны и многовариантны, что может создаться впечатление, будто никакой базы в том, что происходит, нет вовсе. Но это не совсем так. Сформировалась модель отношений, дающая довольно обширный политический простор, который ограничен широкими, но жесткими рамками возможного. Не холодная война Характеристика российско-американских отношений как новой холодной войны небезосновательна, но содержательно неверна и создает контекст, вводящий в заблуждение. Небезосновательна она потому, что на поздних стадиях, в 70-е и 80-е гг. прошлого века, холодная война (чьей оригинальной сущностью было столкновение экзистенционально несовместимых общественно-политических систем, в котором надо было победить без большой войны) де-факто превратилась в бесконечное геополитическое противоборство профессиональных сообществ военных, разведчиков и дипломатов. Все они были готовы использовать в своих интересах любую мировую проблему или региональный конфликт. В таком виде холодная война в основном и запечатлелась в памяти политиков конца XX столетия. Теперь же любое обострение геополитической конкуренции и военного соперничества великих держав стали называть возвращением холодной войны. Однако главным в холодной войне того периода была все же не геополитическая форма, а идейная сущность. Две системы вступали в открытую конфронтацию и переформатировали под себя региональные конфликты либо "мирно сосуществовали", но в любом случае каждая из них была уверена в собственном моральном и историческом превосходстве. Игра шла на выбывание. Сейчас Россия и Запад ведут много споров, в той или иной степени имеющих ценностную основу. Разрыв в ценностях трудно отрицать. Причем он имеет место не только между Россией, с одной стороны, и США и Европой, с другой, но и между Европой и США. А все мы вместе составляем ценностный контраст с поднимающимися азиатскими державами. Ценности влияют на то, как организованы и управляются общества, то есть на внутренние дела. Внутренняя политика, завязанная на ценностные системы, воздействует на внешнюю, на методы и средства, которыми страны пытаются повысить уровень своей конкурентоспособности в мире. Поэтому не лишены смысла заявления западных деятелей о том, что за проблемами в отношениях с Россией стоят ценности. Также обоснована и следующая формулировка из Стратегии национальной безопасности Российской Федерации: "Конкуренция между государствами все в большей степени охватывает ценности и модели общественного развития, человеческий, научный и технологический потенциалы" (впервые появившись в документе 2009 г., в немного другой формулировке, это положение вошло в Стратегию 2015 г., действующую в настоящее время). Но признание наличия этой цепочки (ценности – внутренние дела – внешняя политика) и значения ценностей для внутренней и внешней политики (содержательно наши позиции имеют корни в наших ценностях и поэтому представляются нам правильными и обоснованными) само по себе не означает экзистенционального соперничества общественно-политических систем. В этом смысле холодной войны между Россией и Западом сейчас нет.     Константа и переменные российской внешней политики Представление о том, что Россия – важный мировой игрок, является неотъемлемой частью российского политического самосознания. Это и чувство в душе (оно вековое и передается из поколения в поколение), и сознание в голове (которое не может не сформироваться при получении образования). Данная константа остается даже с исчезновением страны (а за XX век такое случалось дважды). Более того, в периоды слабости она даже усиливается. И в начале 1990-х гг., в сложнейший период внутренних неурядиц, когда государство пребывало в глубочайшем социально-экономическом кризисе, у российской власти сохранялось представление о собственной державе как о важном мировом игроке. Борис Ельцин, как и его первый министр иностранных дел Андрей Козырев, отнюдь не собирались превращать Россию в "банановую республику". Конечно, в российской элите шли споры о том, что же такое "достойное место", которое Российская Федерация должна занимать в мире. Но все хотели примерно одного и того же: чтобы с Россией не разговаривали с позиции силы, не диктовали ей условия, чтобы с ней считались при урегулировании мировых проблем и учитывали ее практические интересы при решении частных вопросов. В общем, как бы ни была организована международная система, Россия должна быть среди тех, кто определяет, какой ей быть, и поддерживает ее функционирование. Однако представления о том, каким же образом России оказаться на таком "достойном месте", как получить или занять его, различались очень сильно. Как ни покажется парадоксальным сейчас, в контексте того времени, в конце 1980-х и начале 1990-х гг., нахождение этого самого достойного места виделось посредством отказа от излишней самостоятельности. "Сами по себе" было равнозначно противопоставлению себя всем развитым странам и добровольной изоляции от них своего внутреннего пространства, а это служило причиной экономического отставания. Российские власти хотели отказаться от подобной самостоятельности и реинтегрироваться в Запад, где Россия столетиями была одной из ведущих держав. Вот как это характеризовал первый российский президент: "Мы возвращаемся туда, где были всегда, – в Антанту, если хотите, в союз с западными державами" (Ельцин Б.Н. Записки президента. Москва, 1994). Россия больше не хотела быть "сама по себе", она хотела быть "одной из" (но одной из держав первого ряда). Не Ельцин и Козырев навязали стране ту внешнеполитическую программу. Скорее наоборот: она отражала превалировавшие тогда общественные настроения в пользу избавления от советских союзных институтов и их повестки дня (одновременно со списанием на них всех проблем). Настроения неплохо выражены опять же в мемуарах Ельцина: союзным ведомствам "всегда было начхать на судьбу России. Россия их интересовала только как поставщик сырья, рабочей силы, пушечного мяса и как главный имперский “магнит”, к которому можно “притянуть” все, вплоть до Кубы. Везде и всюду навязать свои порядки!". Но внешнеполитическую доктрину, предусматривавшую отказ от излишней самостоятельности (которая отождествлялась с изоляцией и чрезмерным бременем) во имя возвращения себе исторически нормальной мировой позиции (то есть места одной из ведущих держав), возможно было воплотить в жизнь только в одном случае. А именно: если бы ее приняло не только руководство России, но и западные политики, и более того – если бы Москве подыграли. Ни того ни другого не случилось. Победители в холодной войне поняли новую внешнюю политику Кремля не как обретение Россией своего исторического "я", а как отказ от него. С их точки зрения, они вели себя даже благородно и не добивали поверженного врага. Были готовы поставить слабую Россию где-то рядом, но, конечно, не в один ряд с собой. И это очень быстро стало заметно. Попытавшись "выйти к своим", Россия обнаружила, что от нее на самом деле ждут символической и практической "сдачи оружия" (на почетных, с западной точки зрения, политических условиях), и отказалась это делать. Что привело ко всеобщему замешательству и взаимному недовольству. Профессионалы-реалисты под идейным лидерством Евгения Примакова пытались спасти ситуацию. Они заняли глухую оборону по линии международного права ("правила игры", в написании которых принимали участие советские-российские дипломаты, учитывали базовые интересы России, и по ним Россия не могла проиграть), а также сформулировали концепцию многополярности. При этом Россия не переходила на позиции "сама по себе", это был еще один вариант, как стать "одной из": Москва отстаивала свои интересы, но стремилась к сотрудничеству и договоренностям. Тем не менее с Западом не смог основательно договориться ни считавшийся прозападным и уступчивым либералом Козырев, ни реалист и жесткий переговорщик Примаков. В таких условиях не оставалось ничего другого, как признать: "Не оправдались некоторые расчеты, связанные с формированием новых равноправных, взаимовыгодных, партнерских отношений России с окружающим миром" (Концепция внешней политики, 2000 г.). Россия не только не добилась достойного места в мире, но и, как заявил Владимир Путин (накануне того, как стать и.о. президента), "пожалуй, впервые за последние 200–300 лет она стоит перед лицом реальной опасности оказаться во втором, а то и в третьем эшелоне государств мира" (Путин В.В. Россия на рубеже тысячелетий // Независимая газета, 30.12.1999). Исторически сложившееся самосознание не позволяло добровольно это принять. В России вовсю говорили о том, что в период, когда она была слаба, западные страны воспользовались этим, дабы оказывать существенное влияние на российские внутренние дела (политические и экономические), ее внешнюю политику, более того – привыкли это делать и строят такой мировой порядок, в котором для России не предусматривалось достойного места и права голоса. Но, признавая, что Запад сознательно использует российскую слабость и стремится к уменьшению ее роли в мире, Москва сохраняла иммунитет к противопоставлению себя развитым государствам (что было почти эквивалентом изоляции) и конфронтации с ними. В Концепции 1997 г. говорилось: отсутствие конфронтации с западными странами "открывает принципиально новые возможности мобилизации ресурсов для решения внутренних проблем страны". И хотя в редакции 2000 г. это положение из документа исчезло, ту же мысль, и даже еще четче, выразил Путин: "Несмотря на все трудности и промахи, мы вышли на магистральный путь, которым идет все человечество. Только этот путь, как убедительно свидетельствует мировой опыт, открывает реальную перспективу динамичного роста экономики и повышения уровня жизни народа. Альтернативы ему нет" (В.В. Путин. Россия на рубеже тысячелетий // Независимая газета, 30.12.2001). Подтвердив решительное "нет" изоляции, российские власти также признали, что отказ от самостоятельности, которая позже была осмыслена как "реальный суверенитет" (Кокошин А.А. Реальный суверенитет. Москва, 2006), не только не обеспечивает достойного места в мире, а, ровно наоборот, толкает Россию в "мировую массовку". Тем самым российские власти разделили понятия "самостоятельность" (реальный суверенитет) и "изоляция", объединение которых лежало в основе внешнеполитической доктрины Ельцина–Козырева. Новым вариантом обретения достойного места в мире посчитали внутреннее укрепление: если слабую Россию не пустили на Запад, то сильная сама туда войдет (но без "скандала", а как уважаемый партнер), это станет фактом, который не получится игнорировать. Таким образом, Россия встала на путь возвращения утраченных позиций посредством внутреннего укрепления. Попытка добиться достойного места в мире через сокращение того, что не нравилось западным партнерам – самостоятельности и силы, – сменилась программой приобретения такого места за счет расширения возможностей через наращивание и того, и другого. Затянувшаяся двойственность как модель отношений Даже притом что Путин всячески подчеркивал неконфронтационнность своей доктрины (Россия давала понять, что она "не против всех" и "не сама по себе", а по-прежнему хочет быть "одной из"), у западных политиков не могло не появиться чувства тревоги – а не станет ли это новым реваншизмом. В отношении Запада к России возникала и все 2000-е гг. сохранялась двойственность. Экономический рост и интеграция страны в мировую экономику давали возможность зарабатывать в России. Она больше не была "бедным родственником", а стала полезным, пусть и сложным, партнером. К тому же мир бурлил, и плюралистическое начало в нем росло. Переход США к односторонним действиям при Джордже Буше-младшем обострил международные противоречия. Порядка в мире становилось меньше, но и проамериканского единомыслия тоже. Соединенные Штаты ослабили идейный контроль над традиционными союзниками. По мере того как развивающиеся государства богатели, росло их самосознание. Все выглядело так, что мир не только объективно становится полицентричным, но и расширяется признание этого, что должно было дать полицентричности дополнительный импульс. Финансово-экономический кризис 2008 г. подтвердил и стимулировал тренд относительного ослабления традиционных мировых лидеров, что побуждало их лояльнее относиться к возвышающимся державам и искать среди них партнеров. Все эти перемены были в целом благоприятны для российской внешней политики, так как не способствовали конфронтации западных стран с Россией. Наоборот, росла заинтересованность в ней как самой исторически и культурно близкой к Западу из возвышающихся держав.   Но вместе с тем на Западе с подозрением смотрели на то, как по мере решения наиболее острых внутренних проблем в условиях экономического роста, превышающего среднемировой, в России крепла воля к самостоятельности в международных делах. Крах Советского Союза интерпретировался уже не как освобождение от пут коммунизма и избавление от "имперского бремени", а как крупнейшая геополитическая катастрофа XX века. Из Концепции внешней политики-2008 исчез присутствовавший в документе 2000 г. тезис об объективной ограниченности ресурсов российской внешней политики. Теперь говорилось, что укрепление международных позиций России и успешное продвижение ее интересов "требуют задействования всех имеющихся в распоряжении государства финансово-экономических рычагов и адекватного ресурсного обеспечения внешней политики". Вместе с утверждением, что Россия преодолела постсоветские трудности и крепко встала на ноги, это звучало как готовность заплатить любую цену за внешнюю политику. А произошедший через месяц после публикации документа кавказский кризис был понят Западом как способность поднимать ставки не только в смысле денег. Страх перед все более амбициозной Россией нарастал. Двойственность присутствовала и в позиции России. Стремясь к равноправному сотрудничеству с Западом, российские власти одновременно в той или иной степени поощряли антизападные, особенно антиамериканские, настроения и в обществе, и в элите. Если в западной двойственности были "страх и заинтересованность", то в российской – "заинтересованность и отрицание почти всего западного". У каждой из сторон это порождало противоречивую политику. Западные заинтересованность и страх обосновывали, соответственно, практические программы сотрудничества с Россией и ее сдерживания. Российские заинтересованность и отрицание – сотрудничество и все большую самостоятельность в мировых делах. Эта неоднозначность и противоречивость опирались на мощный исторический фундамент, но в современных условиях не были комфортны ни для России, ни для Запада. Тем не менее обе стороны поначалу не увидели серьезной проблемы. На Западе одни жалели, что не добили Россию в начале 1990-х гг., а другие – что упустили шанс интегрировать слабую страну, когда она была готова от многого отказаться ради этого. И тем не менее все осознавали, что те исторические варианты уже пройдены и надо что-то решать в настоящем; выбор выглядел трудным, но не невозможным. Россия с пониманием и терпением относилась к западным страхам (хотя и считала их необоснованными по сути, а по форме – зачастую искусственно нагнетаемыми для тактических политических игр) и была готова дать время, чтобы свыкнуться с ее возвышением. У Москвы были основания ожидать, что Запад все-таки сделает выбор, причем в пользу сотрудничества, пусть и не так быстро, как хотелось бы. Но двойственность затягивалась, и в конечном счете приобрела новое качество. В конце прошлого и в начале нынешнего десятилетия выяснилось, что Запад не способен не только на то, чтобы отодвинуть в сторону свои страхи и сделать выбор в пользу сотрудничества с Россией, но не может сделать и противоположный выбор – в пользу только сдерживания. В 2008-м и особенно в 2014 г. могло показаться, что западный мир готов поставить крест на сотрудничестве и перейти к политике исключительно сдерживания. Но в обоих случаях Запад, наращивая усилия по сдерживанию России, от сотрудничества не отказывался. В результате затянувшаяся уже примерно на 15 лет двойственность перестала восприниматься на Западе как нечто временное. Если в прошлом десятилетии там присутствовали настроения в пользу того, чтобы сделать какой-то выбор, то к концу текущего десятилетия сочетание сотрудничества и сдерживания (относительно недавно представлявшееся неестественным) переформулировано в стратегию, а отстаивавшие тактику сотрудничества и сдерживания специалисты переходят от споров между собой к выработке вариантов их сочетания в единой стратегии. В России тоже сочли приемлемым сочетание готовности к сотрудничеству со все большей самостоятельностью в мировых делах. Страна переходит на позиции "сама по себе" (а не "одна из"), но без полной изоляции. На будущее: преодоление двойственности и переход к дуализму? Переосмысление противоречивых политик в единые стратегии происходит во многом потому, что по мере затягивания двойственности в отношениях России и Запада усугублялись споры и противоречия, множились цепочки действий и противодействий, и все вместе формировало контекст событий, в котором к настоящему времени текущее вытеснило что-то более базовое. Распутать такие цепочки действий и противодействий или остановить их дальнейшее разрастание сейчас вряд ли возможно. Описанный характер связей России и Запада – не просто реальность, но такая реальность, которая, обозначая рамки возможного для наших действий в связи с тем, что происходит, сама не может измениться вследствие каких-то событий. Никакие мировые тенденции (даже такие, по поводу которых мнения и интересы могут совпасть) не дадут в ближайшее время достаточного импульса для выхода из состояния двойственности. Такая устойчивая реальность толкает не только к ее принятию, но и к осмыслению существующих отношений как "нормальности" или даже как исторически естественных, мол, веками было примерно так. Если такое возобладает с обеих сторон, то двойственность (противоречивость) преобразуется в дуализм (сосуществование двух независимых, равноправных и несводимых друг к другу начал), отношения станут более устойчивыми и спокойными. (Справедливости ради необходимо заметить, что сегодняшняя ситуация – не воплощение пожеланий сторон и вообще не результат целенаправленной деятельности, а итог того, что не получилось ни у России, ни у Запада.) Сейчас может показаться, что мы уже подходим к тому, чтобы водвориться в подобное состояние, но это не так. Во-первых, Россия и западные страны, будучи близки к фактическому балансу сил, не могут его зафиксировать в силу эмоций и внутриполитического давления. Поэтому спираль эскалации, вероятнее всего, будет раскручиваться. Во-вторых, даже если удастся закрепить баланс и отказаться от попыток резко его изменить, Запад будет понимать такое положение вещей как вынужденное и потому временное. Дело не только в том, что многие на Западе сомневаются в способности России долго поддерживать свои амбиции материально. Второе обстоятельство – восприятие российской политики до предела персонифицировано (и не без оснований, так как роль Владимира Путина, действительно, огромна). Насколько российский президент и страна сейчас отождествляются, настолько же в будущем возникнет желание сделать обратное. Иными словами, с точки зрения Запада, любые договоренности с Москвой времен Путина должны будут пройти проверку временем. Запад в полной мере смирится с дуализмом, только когда Россия докажет, что та же внешняя политика, воля к ей проведению и готовность обеспечивать курс материальными ресурсами сохраняется после ухода нынешнего президента. Таким образом, преобразование нынешних отношений в устойчивую модель возможно (но не гарантировано) разве что в среднесрочной перспективе. Пока же они будут подвержены кризисам, а поддержание связей в относительно безопасном состоянии будет требовать постоянных усилий и ресурсов. В заключении стоит с сожалением отметить, что Россия и Запад, видимо, упустили историческую возможность, которая существовала последние десять лет. Автор этих строк называл ее моделью отношений "без, но не против" (друг без друга, но не друг против друга), коллеги определили примерно то же самое как "отстраненность вместо конфронтации" (Алексей Миллер, Федор Лукьянов. Отстраненность вместо конфронтации: постевропейская Россия в поисках самодостаточности, 2017). Россия и Запад так и не смогли оставить друг друга в покое. http://www.globalaffairs.ru/number/Lozhnaya-alternativa-19670 Ложная альтернатива Wed, 11 Jul 2018 13:51:00 +0300 В какой международной системе мы живем после окончания холодной войны? Этот теоретический, казалось бы, вопрос обрел актуальность в последние годы на фоне быстрых и разнонаправленных процессов на мировой арене. В западной дискуссии чаще всего фигурируют такие понятия, как "либеральный" и "основанный на правилах" миропорядок. В качестве единственно возможной альтернативы ему выдвигается отсутствие порядка вообще, что отражает нежелание западных политологов и политиков признавать объективную тенденцию к многополярности. Нас, по сути, подводят к упрощенному выбору: статус-кво, под которым понимается согласие с доминированием Запада в мировой политике, экономике и финансах, либо хаос, от которого пострадают все. Так в каком же миропорядке мы живем и есть ли основания для апокалиптических ожиданий? Действующий миропорядок Еще несколько лет назад, по крайней мере до начала украинского кризиса, преобладало мнение о том, что продолжает существовать послевоенное мировое устройство (Ялтинско-Потсдамская система) с центральной ролью ООН, ее Устава и всей совокупностью универсальных международно-правовых норм и инструментов, принятых в период холодной войны. Оно основано на правилах, которые уже почти 80 лет удерживают мир от большой войны. Никто этот порядок формально не отменял, да и западные страны из числа постоянных членов СБ ООН продолжают ценить свой статус. Заметим, что ООН создавалась как раз в расчете на множественность центров силы, которые представлены державами-победительницами во Второй мировой войне с правом вето (впоследствии за ними был закреплен и ядерный статус). Отсюда особая ответственность "пятерки" постоянных членов Совета Безопасности: им надо договариваться между собой в интересах поддержания международного мира. Но и остальные государства-члены – отнюдь не статисты: они выражают свое мнение, принимая резолюции на Генассамблее ООН. По сути, была создана глобальная система коллективной безопасности, наличие которой стало, может быть, главной предпосылкой того, что роспуск Советского Союза в 1991 г. не сопровождался глобальными катаклизмами. Конечно, холодная война внесла коррективы в международную систему, но скорее на уровне ее функционирования. Поэтому правильно различать нормативно-правовой международный порядок, универсальность и устойчивость которого обеспечивала стратегическую стабильность, и менявшийся геополитический расклад сил. Последний носил блоковый характер, выстраивался вокруг биполярной идеологической и военно-политической конфронтации и нередко искажал первый. На функциональном уровне его можно определить как фактор искажения временного пространства (time warp), по крайней мере в части понимания Вестфальских принципов, на основе которых формировалась сначала европейская, а затем и мировая система международных отношений. В частности, постепенной эрозии подвергалась норма, которая предусматривала необходимость вывода вопросов внутреннего порядка государств, включая религию, за рамки межгосударственных отношений. Это, разумеется, не могло не сказаться на эффективности институтов, прежде всего ООН, хотя ее базовые задачи, в частности связанные с процессом деколонизации, общим пониманием прав человека, приемлемым для всех мировых цивилизаций и культурных традиций, и кодификацией международного морского права, успешно решались, несмотря на идеологический антагонизм. С окончанием холодной войны востребованность ООН выросла. Если с 1945 по 1989 гг. Совет Безопасности принял 646 резолюций, то за последние 29 лет – уже 1768 (по состоянию на 1 мая с.г.). В новых условиях ООН способна работать в соответствии с первоначальным замыслом ее основателей, адаптируясь, хотя порой и медленно, к новым вызовам и угрозам. Там, где организация не является прямым участником урегулирования, СБ легализует своими решениями уже сложившиеся многосторонние форматы и достигнутые в их рамках договоренности. Прежде всего это такие острые кризисы, как урегулирование на юго-востоке Украины (резолюция 2202 в поддержку Комплекса мер по выполнению Минских соглашений, согласованных в формате Нормандской четверки 12 февраля 2015 г.); ядерная программа Ирана (резолюция 2231 в поддержку Совместного всеобъемлющего плана действий, СВПД, согласованного 14 июля 2015 г. США, Россией, Китаем, Великобританией, ФРГ и Францией, с одной стороны, и Ираном – с другой) и сирийский кризис (резолюция 2254 в поддержку Венского заявления Международной группы поддержки Сирии в составе 20 стран региона и внешних игроков, включая ЛАГ, ООН и ЕС, от 14 ноября 2015 г.). Показательно, что критический во многих отношениях 2015 г. оказался наиболее продуктивным в миротворческой деятельности ООН за последнее время. И хотя ряд договоренностей в силу сложности конфликтных ситуаций и недобросовестного поведения тех или иных игроков, в том числе не являющихся сторонами соглашений, остаются нереализованными, это не снижает ценности достигнутых компромиссов. Они продолжают служить основой или ориентиром для дальнейшей работы в рамках комплексной многосторонней дипломатии. Показательна негативная реакция в мире на заявление президента Дональда Трампа от 8 мая с.г. об одностороннем выходе Соединенных Штатов из СВПД, в поддержку сохранения которого складывается неформальная коалиция всех остальных участников. И все же выбор в пользу здравого смысла Запад делает только тогда, когда у него включается инстинкт самосохранения. Геополитика: двусмысленность и неконструктивная неопределенность Размышляя о тенденциях развития современного мира, Алексей Арбатов заметил: "У США был уникальный исторический шанс возглавить процесс созидания нового, многостороннего, согласованного с другими центрами силы миропорядка. Но они этот шанс бездарно упустили". Почему после 1991 г. события в мире пошли по иррациональному сценарию формирования вертикально, а не горизонтально интегрированного миропорядка, хотя едва ли не самой популярной метафорой глобализации стал "плоский мир" Томаса Фридмана? Причин много, но если выделить главное – в дилемме, сформулированной когда-то Збигневом Бжезинским и Генри Киссинджером, американцы предпочли лидерству доминирование. Еще 28 января 1992 г. президент Буш, выступая в Конгрессе, заявил, что Соединенные Штаты одержали победу в холодной войне. Соответственно, по окончании блокового противостояния в отличие от предшествующих европейских и затем глобальных конфликтов не последовало формального урегулирования, выработки совместного понимания правил игры в условиях геополитических сдвигов. В ельцинскую эпоху американцы вопрос о результатах холодной войны не педалировали. Да и в целом в "лихие девяностые" Запад в общении с Россией говорил одно, думал другое, а делал третье. В результате миропорядок, приходящий на смену холодной войне, складывался хаотически как набор конструктивных и не очень конструктивных двусмысленностей. Возникли два нарратива, отражавшие диаметрально противоположные подходы к новому мироустройству. Соединенные Штаты, исходя из того, что сфера их доминирования автоматически становится глобальной в духе идеи "конца истории", перешли к экспорту неолиберальной модели демократии в нарушение государственного суверенитета. На практике это вылилось в серию операций по смене режимов, вооруженных и "гуманитарных" интервенций, дестабилизировавших обстановку в ряде регионов мира. Высокая себестоимость подобной политики для самой Америки, ставшей крупнейшим должником в мире, обусловила поражение Хиллари Клинтон на выборах 2016 года. Придя к власти, Трамп немедленно дистанцировался от наиболее одиозных компонентов этого подхода, включив, однако, другие – экономические – рычаги обеспечения американской исключительности и перейдя к монетизации "услуг безопасности". В условиях опасно возросшей геополитической турбулентности Россия при Владимире Путине всегда действовала строго в логике безусловного признания принципов суверенитета и равенства всех государств, центральной роли ООН в международных делах. Мюнхенская речь президента Путина 2007 г., в которой были изложены эти принципы российской внешней политики, стала ответной реакцией на разработанную в 2002–2004 гг. программу Джорджа Буша "Повестка дня для демократии", осуществлявшуюся параллельно с продвижением НАТО к границам России. До этого Вашингтон обсуждал идею "сообщества демократий", которое стало бы машиной для голосования образца времен холодной войны, а то и конкурентом ООН. Кульминацией противостояния двух подходов к мировой политике оказались сирийский и украинский кризисы. При более объективном и ответственном подходе Запада к выработанным еще на Вестфальском конгрессе 1648 г. универсальным, прошедшим проверку временем принципам международного общения многих катаклизмов последнего времени можно было бы избежать. На фоне провальных результатов курса на демократическое миссионерство даже такой яркий представитель этого направления, как Бжезинский, признал необходимость "общего понимания нашей исторической эпохи" как "основы стабилизации современных международных отношений". Он заметил, что США не могут самостоятельно решить ни одну из крупных международных проблем, а "демократия для немногих без социальной справедливости для многих была возможна только в аристократическую эру. Сейчас же одна без другой самоубийственна". Чуть дальше в той же логике идет известный британский исследователь Ричард Саква в своей книге "Россия против остальных. Кризис миропорядка после холодной войны" (2017 г.): "Атлантическая система является системой властной гегемонии, основанной на американском лидерстве. Россия могла бы присоединиться к этой системе только в качестве подчиненного, но не равного… Но она не может обменять свою историческую идентичность и статус великой державы на членство в Атлантическом сообществе". И верный вывод: в этих условиях, т.е. ввиду расширения НАТО, требовались содержательные связующие Россию и Запад институты, для начала – "укрепление ОБСЕ в сфере безопасности, возможно, одновременно с созданием Европейского совета безопасности". Получается, что Россия изначально не могла претендовать на равенство в кругу евроатлантических держав. А жаль, поскольку цели российской политики могли бы быть достигнуты разными путями, в том числе таким "мягким", как заключение рамочного Договора о европейской безопасности, закрепляющего принцип ее неделимости, что и предлагала Москва в июне 2008 г., а западные партнеры начисто проигнорировали. Широко известно мнение Джорджа Кеннана о том, что "расширение НАТО было бы наиболее роковой ошибкой американской внешней политики за всю эпоху после холодной войны". Впоследствии, когда решение стало свершившимся фактом, он сказал в интервью Томасу Фридману: "Я думаю, что это начало новой холодной войны". Сам Фридман писал о "нищете воображения, которая характеризовала американскую внешнюю политику в девяностые годы". С ним солидаризируется американский исследователь Майкл Мандельбаум, заметивший в книге "Провал миссии" (2016 г.): "Вместо того чтобы укрепить безопасность союзников Америки в Европе, расширение НАТО ослабило ее. Это имело эффект, прямо противоположный заявленному: проведена новая – уже после окончания холодной войны – разделительная линия между членами Альянса и теми, кто не вошел в его состав". Администрация Билла Клинтона, как считает Мандельбаум, могла бы ограничиться для начала предоставлением конкретных гарантий безопасности Польше, единственной из "Вышеградской четверки" имевшей границу с Россией, или найти способы включить Россию в состав НАТО, либо "изобрести новую панъевропейскую организацию безопасности вместо НАТО". Но тогдашний госсекретарь Мадлен Олбрайт заявила: "США несут ответственность, от которой они не могут уклониться, – построить мирный мир и положить конец ужасным несправедливостям и условиям, которые все еще гнетут цивилизацию". В таком проекте не нужны соратники. А будущее отношений России с Западом становится заложником общего курса Соединенных Штатов на выстраивание современного мира под себя. Неудивительно, что Всемирный саммит (ООН) 2005 г. не дал значимых результатов: Запад сосредоточился на продвижении концепции "ответственности по защите" в русле идей гуманитарных интервенций. Хотя развитие системы ООН продолжалось: принята концепция миростроительства, придан импульс реформе Организации, включая возможное расширение ее Совета Безопасности. Тем не менее дискуссии о выживаемости западного альянса в новой конкурентной геополитической среде продолжаются. Бжезинский в книге "Стратегическое видение" (2012 г.) предлагал решать вопрос путем вовлечения России и Турции, включая возможность заключения "в следующие два или более десятилетия по-настоящему обязывающего соглашения о сотрудничестве Запада даже с последующим – при оптимальных обстоятельствах – членством России в ЕС и НАТО". Такой проект он назвал "Большим и более жизнеспособным Западом" (а larger and more vital West)". (Заметим в скобках, что высказывание, по сути, является признанием паллиативного, необязательного характера как Парижской хартии для новой Европы 1990 г., так и Основополагающего акта 1997 г. и Декларации Россия–НАТО 2002 г.) Нечто похожее Россия давно предлагала, говоря о настоятельной необходимости восстановления политического и иного единства европейской цивилизации в целях обеспечения ее конкурентоспособности в современном мире. Но подобные идеи отражают только эволюцию мышления позднего Бжезинского. Американские элиты в целом до такого взлета мысли пока не дозрели. В основу всей западной политики последних 25 лет были положены нереалистичные, идеологизированные оценки самого факта окончания холодной войны. Трудно не согласиться с Уинстоном Черчиллем, который сказал, что американцы всегда примут правильное решение, но прежде испробуют все остальное. США: хождение по мукам? Питер Бейнарт в книге "Синдром Икара" (2010 г.) приводит реакцию представителей старшего поколения консерваторов, таких как Джин Киркпатрик и Ирвинг Кристол, на окончание холодной войны: теперь для Америки наступил момент стать "нормальной страной в нормальное время", что в числе прочего предполагает "заняться собственными делами" и "прекратить жить не по средствам". Оба призвали к роспуску НАТО, сокращению оборонного бюджета и подготовке к жизни в многополярном мире. Киссинджер еще в "Дипломатии" (1994 г.) отмечал: в новом миропорядке США должны занять место "первого среди равных" наряду с Европой, Китаем, Японией, Россией и, вероятно, Индией. Новый порядок "будет больше похож на европейскую систему XVIII и XIX вв., чем на жесткие схемы холодной войны". Он также предостерегал от утопий о возможности достижения "конечных целей" и рекомендовал исходить из того, что "не будет конца пути", а "реализация идеалов Америки должна достигаться терпеливым накоплением частичных успехов". В более поздней работе "Мировой порядок" (2014 г.) Киссинджер прямо констатирует, что "традиционный европейский подход к порядку рассматривал народы и государства как изначально склонные к соперничеству" (то есть Америке, наконец, пора "возвратиться в Европу" на уровне стратегического мышления и мироощущения). Вестфальские принципы отнюдь не исчерпали своего потенциала регулирования международных отношений. Предположение о том, что после окончания холодной войны "распространение демократии и свободных рынков автоматически создаст справедливый, мирный и инклюзивный мир", оказалось несостоятельным. В ноябре 2011 г. в качестве частной инициативы два военных аналитика опубликовали "Видение национальной стратегии" (A National Strategic Narrative), в котором содержался призыв к демилитаризации американской внешней политики и стратегического мышления. В  предисловии к этому документу Анна-Мари Слотер (до этого в течение двух лет возглавляла внешнеполитическое планирование в Госдепартаменте при Хиллари Клинтон) так определила ключевую задачу позиционирования Америки в качественно изменившихся условиях. Перейти "от контроля в закрытой системе к вызывающему доверие влиянию в открытой системе", "от сдерживания к устойчивости", "от сдерживания посредством устрашения и обороны – к гражданскому вовлечению и конкуренции". То есть США должны стать "наиболее сильным конкурентом", что, собственно, и составляет философию Стратегии национальной безопасности администрации Трампа (декабрь 2017 г.), где говорится о "мире сильных, суверенных и независимых государств", отношения между которыми трактуются в парадигме конкуренции, служащей "наилучшим способом предотвращения конфликта". Перечисленные публикации трудно воспринимать иначе как свидетельства глубокого кризиса однополярного миропорядка, причем именно в силу его органической неспособности стать инклюзивным. К слову, термин "либеральный миропорядок" не фигурирует и в Стратегии национальной безопасности администрации Трампа, поскольку, надо полагать, наряду с глобализацией это изобретение уже рассматривается как стремление остального мира, включая друзей и союзников, "сидеть на шее у Америки". Поэтому сейчас вопрос о том, как упорядочить быстро меняющийся миропорядок в логике модернизации Вестфальской системы. Киссинджер также пишет о необходимости "каких-то правил международного поведения в киберпространстве", иначе кризис возникнет из "внутренней динамики системы". Предшествующая американская политика, разумеется, в удобоваримой редакции открытых документов, строилась в русле так называемой доктрины Вулфовица. В статье в The New York Times в 1992 г. он поставил задачу предотвратить (включая превентивные действия) появление государства, которое могло бы бросить США военный, экономический и иной вызов в любом "важном регионе мира". То есть речь шла о консервации "однополярного момента", искушения которым не выдержало новое поколение американской элиты. "Хеджирование" в отношении России, а затем и Китая, или попросту политика сдерживания позволяет говорить о том, что  холодная война продолжалась в одностороннем порядке. Согласно тексту Стратегии нацбезопасности, сделана серьезная попытка хотя бы в принципе выйти из стратегического тупика. Предотвращать ничего уже не приходится: как отмечал в ежегодном послании Федеральному собранию президент Путин 1 марта этого года, "все уже произошло". И подмена понятий, а именно попытка выдать кризис "однополярного момента" за развал послевоенного миропорядка, который вдруг стал "либеральным", будет только затягивать достижение общего понимания мира, в котором мы живем. Глобализация – отдельный вопрос, который надо рассматривать в сравнении с ее предшествующим этапом, закончившимся Первой мировой войной. Здесь своя логика и свои проблемы, включая ее неуправляемый, рыночный характер, что уже обернулось издержками для западного общества и его системным кризисом. Этим объясняются такие явления, как "Брекзит", избрание Трампа и то, что принято называть ростом популизма. Тут суверенизация выступает в качестве общего знаменателя перемен, указывающих на незаменимость таких базовых принципов, как суверенитет, независимость, территориальная целостность и невмешательство во внутренние дела как главного регулирующего начала международных отношений. Не возвращение в XIX век, а восстановление нормы, заложенной в Уставе ООН, в т.ч. в части применения силы. Ричард Хаас в книге "Мир в беспорядке" (2017 г.) пытается вернуться к тому же, но под малоубедительным предлогом необходимости дополнить суверенные права государств "суверенными обязательствами", в частности, в вопросе изменения климата и других элементов "всеобщего блага". Как представляется, последние вытекают из первых и дополнительно принимаются по соответствующим международным процедурам. Гармонизация миропорядков Кризис Запада закономерно совпал с кризисом эксклюзивных глобальных и региональных форматов межгосударственного взаимодействия, таких как "семерка/восьмерка", МВФ/Всемирный банк, Транстихоокеанское партнерство и Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство (последние на стадии проектов). Вполне возможно, то же относится и к еврозоне. На фоне глобального фи- нансового кризиса 2008 г. возник инклюзивный формат саммитов "Группы двадцати". Ее состав может служить индикатором для сбалансированного – с учетом принципа географического представительства и необходимости обеспечения должного отражения культурно-цивилизационного многообразия мира – расширения СБ ООН. Так, число постоянных членов могло бы возрасти до одиннадцати. Евро-Атлантика (и Северная Америка, Австралия и Новая Зеландия) уже достаточно представлена Соединенными Штатами и Россией. Место Лондона и Парижа можно преобразовать в кресло объединенной Европы, что решало бы сразу две проблемы – представительства в Совете Германии и избыточного присутствия европейской цивилизации. Азия (помимо Китая) могла бы делегировать Индию и Индонезию, последнюю в том числе как наиболее населенную мусульманскую страну. В Африке претенденты ЮАР и Нигерия (отсутствует в "двадцатке"), а в Латинской Америке – Бразилия и Аргентина (Мексика связана САЗСТ с США и Канадой). Арабо-исламский мир и Ближний Восток вполне мог бы представлять Египет (также отсутствует в "двадцатке"). Число непостоянных членов осталось бы на уровне 10 при общей численности Совета в приемлемом для всех размере 21 государство. Регионы и субрегионы способны обеспечить дополнительную гибкость, скажем, что касается представительства Японии, Вьетнама, Турции и Ирана. Это стимулировало бы укрепление регионального уровня глобального управления (в порядке реализации положений Главы VIII Устава ООН), в том числе в Европе. Именно Европа, где начались две мировые войны и холодная война, должна подать пример, прежде чем требовать готовности к компромиссам от остальных. Это относится и к проблеме региональной безопасности, где другие явно ушли вперед, если, к примеру, взять Африканский союз и АСЕАН. Кто сейчас кроме дипломатов и экспертов помнит о существовании ОБСЕ? К тому же затянувшаяся неурегулированность отношений в Евро-Атлантике создает турбулентность во всей мировой политике. Как писал авторитетный британский телекомментатор Джереми Паксман (в его "Империи" 2011 г.), "британцы были на стороне победителей в обеих мировых войнах и поэтому никогда не испытывали потребности заново посмотреть на себя… Все, что от них требовалось, – готовность принять себя такими, какими они были прежде, только в уменьшенном состоянии". Это относится и к США, причем на контрасте с другими ведущими странами мира, прошедшими через радикальную трансформацию (и не одну) в ХХ веке, – Россией, Германией, Францией, Китаем, Индией и Японией. Возможно, поэтому адаптация Соединенных Штатов к новой реальности столь болезненна. По существу, при Трампе американцы разрушают миропорядок, в котором доминировали. Они пытаются перейти к "прямому правлению" через двустороннюю "транзакционную дипломатию" (где всё становится предметом торга и обмена, включая союзнические обязательства, торговлю, валютные курсы и позиции по острым международным вопросам) – как наиболее отвечающую их интересам в новых условиях, включая, возможно, решение проблемы внешнего суверенного долга. Логика этих двух процессов совместима, раз Вашингтон не намерен или скорее психологически не готов к трансформации сложившегося порядка путем обеспечения его инклюзивности. Заметим, что в принципиальном плане международное положение США разрушилось в 1989–1991 гг. в рамках, как теперь очевидно, общей с Советским Союзом "геополитической катастрофы". Теперь оно разрушается де-факто – на уровне практической политики. Именно отсюда элементы хаоса в становлении полицентричного миропорядка. "Транзакционность" будет одним из источников резких поворотов во внешней политике Вашингтона. Опыт последних 25 лет также показывает, что громоздкие фиксированные военно-политические альянсы устарели, они уступают дорогу гибким открытым союзам по интересам, сетевой дипломатии. Пример – провал продвигавшейся Киссинджером идеи "большой двойки" (Америка–Китай). Отсюда девальвация статуса союзников, как, впрочем, и империй, которые, по его же справедливому замечанию, подменяют собой международную систему (глобальная империя США – последняя). Изменились реалии самой жизни. На первый план для всех государств, включая западные, выходят вопросы развития, трансграничных вызовов и угроз: издержки прежних жестких форматов межгосударственных отношений перевешивают преимущества (о чем в числе прочих лидеров порой убедительно говорит и американский президент). Альтернативы многосторонней дипломатии и коллективным усилиям на уровне международного сообщества и регионов (в т.ч. в плане поиска региональных решений региональных проблем) нет. Давно пришло время выстраивать международные отношения на той же демократической основе, на которой строится внутренняя жизнь государств. В подобных условиях возрастает значение политической культуры умеренности, что в наше время означает не только сдержанность и соблюдение международного правопорядка, но и навыки работы в открытой системе, и отказ от идеологизированной внешней политики. Примером того, как методом проб и ошибок нащупывается новая модель, служит комплексная, многоплановая дипломатия Москвы последних лет на Ближнем Востоке. Когда вдруг оказывается, что приемлемые для всех подходы находятся даже там, где, как считалось, в принципе невозможна никакая договоренность. http://www.globalaffairs.ru/number/Vozniknovenie-neliberalnoi-gegemonii-19669 Возникновение нелиберальной гегемонии Wed, 11 Jul 2018 12:01:00 +0300 Во время избирательной кампании Дональд Трамп обещал положить конец национальному строительству за рубежом и высмеивал союзников Соединенных Штатов как любителей прокатиться за чужой счет. "Главной и преобладающей темой в моей администрации будет “Америка прежде всего”", – заявил он в речи о внешней политике в апреле 2016 г., которая перекликалась с высказываниями изоляционистов времен Второй мировой войны. "Страны, которые мы защищаем, должны оплачивать наши услуги в области обороны, а если они откажутся это делать, тогда США должны быть готовы дать им возможность защищать себя самостоятельно", – сказал он, очевидно намекая на ранее выдвинутое предложение позволить тем союзникам, которые не имеют ядерного оружия, приобрести его. Подобные заявления вкупе с недоверием к свободной торговле, а также к обеспечивающим ее договорам и организациям породили среди политиков разных мастей обеспокоенность, что при Трампе Соединенные Штаты замкнутся в себе и откажутся от роли лидера мирового сообщества, которую играли со времен окончания Второй мировой войны. "В настоящее время США выпали из мирового порядка, они не при делах", – написал публицист Роберт Каган через несколько дней после избрания Трампа. С тех пор как Трамп вступил в должность, его критики, похоже, утвердились в своей правоте. Они ухватились за его непрестанные сетования относительно союзников, а также скептицизм по поводу беспрепятственной торговли, утверждая, что администрация отгородилась от мира и даже взяла на вооружение национальную стратегию замкнутости. Некоторые пошли еще дальше, навесив на Трампа ярлык, самый страшный для американского внешнеполитического истеблишмента: "изоляционист". На самом деле Трампа можно обвинить в чем угодно, но только не в изоляционизме. Хотя его речи действительно пропитаны скептицизмом относительно глобальной роли Вашингтона, беспокойство по поводу изоляционизма Трампа совершенно неуместно на фоне все более громких призывов к войне с Северной Кореей, обостряющейся конфронтации с Ираном и растущего числа боевых операций во всем мире. Если говорить о наборе инструментов жесткой силы, то политика администрации Трампа представляется по крайней мере более амбициозной, чем политика Барака Обамы. И все же Трамп отошел от традиционной национальной стратегии в одном важном аспекте. По крайней мере с окончания холодной войны демократические и республиканские администрации проводили государственную стратегию, которую ученые называют "либеральной гегемонией". Это гегемония в том смысле, что США намеревались стать самым могущественным государством в мире с большим отрывом, а либеральной она была потому, что американцы стремились трансформировать систему международных отношений в порядок, основанный на правилах, регулируемый многосторонними организациями, а также превратить другие страны в рыночные демократии, свободно торгующие друг с другом. Порвав со своими предшественниками, Трамп во многом изъял либеральный элемент из либеральной гегемонии. Он по-прежнему стремится сохранить экономическое и военное превосходство Соединенных Штатов, а также их роль арбитра в сфере безопасности для большинства регионов мира, однако предпочел отказаться от экспорта демократии и воздержаться от заключения многосторонних торговых соглашений. Другими словами, Трамп объявил о совершенно новой национальной стратегии: нелиберальная гегемония.  Не голубь мира Национальная стратегия – довольно скользкое понятие, и для тех, кто пытается постичь стратегию национальной безопасности администрации Трампа, где намешано всего понемногу, мало что проясняется. Лучший способ понять подход Трампа к международным делам – оценить, во что реально обошлась его политика за год. Несмотря на все разговоры об отказе от внешнеполитического авантюризма и втягивания в конфликты, на практике администрация остается привержена геополитической конкуренции с крупнейшими военными державами мира, а также формальным и неформальным альянсам, которые она унаследовала. Она угрожает войнами, чтобы не допустить появления новых ядерных держав, как делали и ее предшественники; она ведет постоянные кампании против "Талибана" в Афганистане и "Исламского государства" (ИГИЛ, запрещено в России) в Ираке и Сирии, используя больше сил и средств, а также огневой мощи, чем предыдущая администрация. Она также объявила о планах выделить дополнительные средства Министерству обороны, бюджет которого по-прежнему превосходит совокупный военный бюджет всех военных соперников Америки. Если говорить об альянсах, на первый взгляд может показаться, что Трамп отошел от традиции. Будучи кандидатом в президенты, он постоянно сетовал на нежелание союзников, особенно по НАТО, разделять бремя расходов на коллективную оборону. Как дилетантски ни звучали бы эти возражения, они абсолютно справедливы; на протяжении двух десятилетий вклад европейских стран-членов блока не дотягивал до планки, установленной самим альянсом. Сторонников НАТО по обе стороны Атлантики раздражают жалобы на нежелание разделять бремя военных расходов – не только потому, что они звучат правдоподобно, но также и потому, что они втайне считают их малозначительными. Фактическое обеспечение боеспособности меркнет в сравнении с политической целью во что бы то ни стало связать США с Европой тесными узами. Вот почему возникла некоторая паника, когда на саммите НАТО в мае 2017 г. Трамп не упомянул Пятую статью, то есть обязательство о взаимной обороне, которое берут на себя члены Альянса. Это означало, что Соединенные Штаты могут перестать быть конечным арбитром всех стратегических споров в Европе. Однако в течение нескольких недель Трамп дал обратный ход и США продолжили заверять союзников в своей поддержке, как если бы никаких изменений не намечалось. Немногие американцы слышали об Инициативе по обеспечению безопасности Европы (ИБЕ). Можно понять тех, кто полагал, что 100-тысячный американский воинский контингент, находившийся в Европе после окончания холодной войны, был более чем достаточной гарантией, но после того как Россия вторглась на территорию Украины в 2014 г., союзники потребовали более надежных гарантий; отсюда и данная Инициатива. ИБЕ финансируется не из американского оборонного бюджета, а из отчислений на военные операции ВС США за рубежом – фонд "вынужденных расходов без строгого надзора", первоначально одобренный Конгрессом для глобальной войны с терроризмом. За счет ИБЕ оплачивалось наращивание военных учений в Восточной Европе, совершенствование военной инфраструктуры Соединенных Штатов в регионе, подарки Украине в виде нового оборудования, а также новые склады американской военной амуниции и снаряжения, достаточные для вооружения бронетанковой дивизии в случае чрезвычайной ситуации. В конце 2017 г. Вашингтон объявил, что впервые продаст Украине управляемые противотанковые ракеты, то есть летальные вооружения. До сих пор Белый дом потратил или запланировал потратить на ИБЕ 10 млрд долларов – эта сумма заложена в бюджете на 2018 финансовый год. Однако администрация Трампа увеличила финансирование почти на 1,5 млрд долларов. Тем временем все запланированные военные учения и развертывание войск в Восточной Европе шли полным ходом. Приверженность США военным обязательствам в рамках НАТО сохраняется, а союзники наращивают финансирование своих программ в области обороны, чтобы умиротворить президента. Другими словами, это обычный бизнес, деловой подход к вопросам обороны. Военная активность Соединенных Штатов в Азии также повысилась по сравнению с эпохой президента Обамы, который объявил о "развороте" на восток. Трамп главным образом озабочен программой ядерных вооружений Северной Кореи, которые продолжают совершенствоваться, так как это идет вразрез с его размышлениями во время избирательной кампании о независимых ядерных силах для Японии и Южной Кореи. Пытаясь заморозить и в конечном итоге обратить вспять программу Пхеньяна, он угрожал применить военную силу, сказав, например, следующее в сентябре прошлого года: "У Соединенных Штатов есть много сил и терпения, но, если придется защищать себя или своих союзников, у нас не будет другого выбора, кроме полного уничтожения Северной Кореи". Хотя трудно сказать, воспринимает ли Пхеньян подобные угрозы всерьез, внешнеполитическая элита в Вашингтоне, конечно, воспринимает, и многие опасаются, что случайная или запланированная война сегодня более чем вероятна. Пентагон поддерживает эти угрозы более частыми военными маневрами, включая отправку стратегических бомбардировщиков дальнего радиуса действия для полетов над Корейским полуостровом. В то же время администрация пытается оказывать экономическое давление на Северную Корею и стремится убедить Китай прекратить поставку в КНДР важных материалов, особенно нефти. В Тихом океане американские ВМС продолжают поддерживать бешеный темп различных операций – около 160 двусторонних и многосторонних учений в год. В июле США провели ежегодные Малабарские учения с Индией и Японией, впервые собрав воедино авианосцы из всех трех стран. В ноябре Соединенные Штаты собрали необычную флотилию из трех авианосцев возле Корейского полуострова во время визита Трампа в Азию. Начиная с мая 2017 г. ВМС США участили операции по обеспечению свободы навигации, когда американские корабли патрулируют акваторию Южно-Китайского моря, на которое претендует Китай. Американские военные моряки осуществляют настолько интенсивную деятельность, что только в 2017 г. Седьмой флот, базирующийся в Японии, пережил беспрецедентное столкновение четырех кораблей; еще один корабль сел на мель, и произошло крушение одного самолета. Во время ноябрьской поездки в Азию Трамп предусмотрительно обновил обязательства Соединенных Штатов по обеспечению безопасности, и похоже, что премьер-министр Японии Синдзо Абэ решил не предавать огласке переговоры с президентом, в том числе о Северной Корее. С учетом нескончаемых жалоб Трампа на несправедливость торговых отношений в Азии и последующих уступок Китаю в части базовых экономических принципов можно только удивляться тому, что союзники в регионе настолько благосклонны к нашему президенту. Однако трудно чем-то заменить безопасность, безвозмездно обеспечиваемую военной сверхдержавой, а отношения с человеком, видящим мир через линзы экономических условий с более ярко выраженной нулевой суммой, чем обычно, – это небольшая цена. Администрация Трампа также наращивает военную активность на Ближнем Востоке, что не может не радовать критиков Обамы, которые осуждали его за близорукий подход к этому региону. Трамп не тратил время даром, но сразу продемонстрировал намерение исправить ошибки прошлых лет. В апреле 2017 г., реагируя на доказательства применения сирийским правительством химического оружия, США разбомбили авиабазу, с которой была произведена химическая атака, выпустив по ней 59 крылатых ракет. Ирония в том, что Трамп наказал Сирию за пересечение "красной линии", проведенной Обамой, и за нарушение соглашения об уничтожении химического оружия, которое Обама заключил с Сирией, за что Трамп подверг предшественника беспощадной критике. Тем не менее был дан внятный сигнал, что в городе новый шериф.  Администрация Трампа также ускорила положительный исход войны с ИГИЛ. Нынешний Пентагон не любит делиться информацией о собственной деятельности, но из опубликованной статистики следует, что США отправили больше войск в Ирак и Сирию, а также сбросили больше бомб на эти страны в 2017 г., чем в 2016-м. В Афганистане Трамп, несмотря на рассуждения во время избирательной кампании об ошибках национального строительства, не отказал себе в импульсивном призыве, обращенном к американским военачальникам ("мои генералы", как он их величал), не только остаться в стране, но и наращивать военные действия. Туда отправлен многотысячный дополнительный контингент, а авиаудары усилились до уровня, невиданного с 2012 года. Наконец, администрация дала ясно понять, что планирует более агрессивную конфронтацию с Ираном на всем Ближнем Востоке. Сам Трамп возражал против ядерной сделки с Ираном в 2015 г., и его советники намерены снова ополчиться на эту страну. Например, в декабре Никки Хейли, посол США в ООН, стояла перед обломками того, что она назвала иранской ракетой, намекнув, что Тегеран вооружает мятежников в Йемене, где ведет опосредованную войну с Саудовской Аравией. Администрация Трампа, находясь за кулисами, по крайней мере не меньше прежней администрации Белого дома поддерживает интервенцию саудовцев в Йемене. Администрация Обамы предложила поддержку саудовцам, чтобы купить их сотрудничество в сделке по Ирану, но с учетом того, что Трамп презирает эту сделку, его поддержку саудовцев можно трактовать только как усилия, направленные против Ирана. Если удастся избежать войны с Северной Кореей, которая может потребовать больших военных ресурсов и внимания политиков, то усиление конфронтации с Ираном вполне возможно.  Оборонный бюджет администрации Трампа также предполагает сохранение Соединенными Штатами роли мирового полицейского. Трамп проводил президентскую кампанию под лозунгом, опубликованным в Твиттере: "Я сделаю нашу армию настолько большой и могущественной, что никто не захочет иметь с ней дело". Став президентом, Трамп предложил оборонный бюджет, на 20% превышающий тот, что был принят на 2017 год: примерно половина роста была запрошена администрацией, а вторая половина добавлена Конгрессом. (Судьба этого бюджета неясна: по Закону о расходовании бюджетных средств, подобное увеличение требует поддержки демократов, которую республиканцам придется покупать увеличением расходов на внутренние программы.) Вот лишь один небольшой пример склонности новой администрации к дополнительным расходам: бюджет на приобретение высокоточных управляемых боеприпасов вырос более чем на 40% по сравнению с 2016 годом. Это решение вполне согласуется с часто декларируемым намерением более интенсивно вести текущие военные кампании, а также приготовиться к неминуемым войнам будущего. Трамп также остается приверженцем программы ядерной модернизации, начатой администрацией Обамы, стоимость которой оценивается в триллион долларов. Эта программа предусматривает обновление всех элементов ядерной триады: ракет, бомбардировщиков и подлодок. Она опирается на исходную предпосылку времен холодной войны: чтобы гарантированно сдержать нападение на союзников, ядерные силы США должны иметь возможность ограничить ущерб от полномасштабного ядерного удара. Это означает, что Соединенным Штатам нужна способность первыми нанести удар и уничтожить весь ядерный арсенал противника до того, как он осуществит пуск своих ракет. Хотя усилия по ограничению ущерба – большой соблазн, они бесполезны против ядерных держав с сопоставимым ядерным потенциалом; поскольку, если уцелеет всего лишь несколько носителей и ядерных боеголовок, этого будет достаточно, чтобы нанести Соединенным Штатам недопустимо большой ущерб в качестве возмездия. В лучшем случае программа модернизации – деньги, выброшенные на ветер, поскольку она лишь подстегнет конкурентов США модернизировать свои ядерные силы, чтобы гарантировать способность нанести удар отмщения; в худшем случае она побудит неприятелей первыми нажать на спусковой крючок и повысит риск эскалации любого кризиса до масштабов ядерной войны. Если бы Трамп был действительно привержен принципу "Америка прежде всего", он лучше подумал бы об издержках и рисках подобной стратегии. Бесцельное превосходство Всегда трудно добиться гегемонии, поскольку большинство стран ревниво оберегают свой суверенитет и не желают выполнять указания со стороны. Однако после окончания холодной войны американская внешнеполитическая элита пришла к единодушному мнению, что либеральная гегемония отличается от прочих. Они доказывают, что этот вид доминирования – цель вполне достижимая при правильном сочетании жесткой и мягкой силы. Международная безопасность и экономические организации, свободная торговля, права человека и распространение демократии не только сами по себе являются ценностью, но и могут привлечь другие страны. В случае реализации эти цели сделали бы либеральный мировой порядок под руководством США более чем легитимным; они бы привели к появлению мира, настолько созвучного ценностям и интересам Соединенных Штатов, что Вашингтону не нужно было даже трудиться в поте лица для обеспечения его безопасности. Трамп ушел с проторенного пути. Он пренебрежительно отзывался о международных экономических организациях, таких как ВТО, на которые можно возложить ответственность за разрушительные экономические перемены, активизировавшие его электорат. Он вышел из Парижского соглашения по климату отчасти потому, что оно экономически невыгодно американцам. Не уверенный в том, что Вашингтон сможет в достаточной мере доминировать в международных организациях для обеспечения своих интересов, президент вышел из Транстихоокеанского партнерства, инициировал воинственный пересмотр Североамериканского договора о свободной торговле и позволил Трансатлантическому торгово-инвестиционному партнерству засохнуть на корню. Вместо этих соглашений Трамп декларировал предпочтительность двусторонних торговых договоренностей, которые, по его мнению, легче проверять и ратифицировать.  Указывая на то, что недавние усилия США по построению демократии за рубежом были дорогостоящими и безуспешными, Трамп также отверг насаждение демократии как цель внешней политики, если не считать его одиночные твиты в поддержку протестующих против режима в Иране. До сих пор, судя по его действиям, ему нет ни малейшего дела до либеральной трансформации других обществ. Например, цель стратегии в Афганистане – не совершенствование афганского правительства, а принуждение талибов к переговорам военными средствами (при этом непонятно содержание этих возможных переговоров). В целом Трамп часто хвалит зарубежных диктаторов – от российского Владимира Путина до филиппинского Родриго Дутерте. Его планы ограничения программ иммиграции и приема беженцев отчасти из-за опасений по поводу проникновения в страну террористов практически граничат с неприкрытым фанатизмом. Его национальная стратегия – это бесцельное превосходство. Подобная незаинтересованность в более мягкой и доброй части проекта американской гегемонии приводит в бешенство защитников этого проекта. Комментируя отсутствие либеральных элементов в Национальной стратегии безопасности Трампа, Сюзан Райс, которая служила советником по национальной безопасности в администрации Обамы, написала в декабре: "Эти упущения повсеместно ослабляют восприятие лидерства Америки; что еще хуже, они не позволяют сплотить мир вокруг наших целей, когда мы беззаботно игнорируем устремления других народов". Однако правомерность или неправомерность подобного взгляда на вещи должна быть предметом дебатов, а не слепой веры. США давно уже пытаются сделать свою внешнюю политику легитимной, потому что даже принуждение к сотрудничеству обходится дешевле, чем мягкое противодействие. Но в случае с Соединенными Штатами либеральный блеск, похоже, не облегчает задачу достижения или поддержания гегемонии. Почти 30 лет Соединенные Штаты проверяли гипотезу о том, что либеральный характер их гегемонистского проекта делает его уникально достижимым или реализуемым. Итоги говорят о том, что эксперимент провалился. Ни Китай, ни Россия не стали демократиями, и ничто не говорит о том, что они движутся в эту сторону. Обе страны наращивают военную мощь, необходимую для конкуренции с Америкой, и отказываются принимать либеральный мировой порядок во главе с США. Потратив уйму денег, Вашингтон так и не сумел создать стабильные демократические правительства в Афганистане и Ираке. Внутри НАТО, предполагаемом оплоте и хранителе демократии, Венгрия, Польша и Турция становятся все более авторитарными странами. Европейский союз, главное либеральное институциональное детище и плод победы Соединенных Штатов в холодной войне, недавно лишился Великобритании; другие страны-члены также нарушают его правила, как это недавно сделала Польша, отказавшись от стандартов независимости судебной власти. Новая волна политики идентичности – национальной, религиозной, расовой или иной – захлестнула не только развивающийся, но и развитый мир, включая Соединенные Штаты. Либеральная гегемония не принесла плодов ни во внешней, ни во внутренней политике. Как выглядит сдержанность Ничто из вышеперечисленного не может свидетельствовать в пользу политики национальной безопасности, проводимой Трампом. Его администрация берет на себя слишком много военных обязательств; она бесцеремонно и неосмотрительно угрожает применением силы; у нее нет никаких стратегических приоритетов и реального плана более справедливого распределения военных расходов между союзниками США. Под прикрытием борьбы с терроризмом она намерена продолжать военное вмешательство во внутренние дела других стран; она сбрасывает слишком много бомб в слишком многих местах на слишком большое число людей. Эти ошибки с большой долей вероятности приведут к тем же дурным результатам внутри страны и за рубежом, которые стали уделом США после окончания холодной войны. Если бы Трамп действительно хотел реализовать некоторые свои задумки, которыми он делился во время избирательной кампании, то прилагал бы гораздо больше усилий для решения проблем безопасности в мире. Национальная стратегия сдержанности, как я вместе с другими исследователями называю этот подход, начинается с предположения о том, что у США все в порядке с безопасностью, и нужно лишь ответить на вопрос о тех немногих угрозах, которые все же существуют. На практике сдержанность означала бы осуществление осторожной стратегии поддержания баланса сил в Азии, чтобы не дать Китаю возможности доминировать в этом регионе – сохранение командного положения на море, не позволяющего Китаю проявлять насилие над соседними странами или мешать Вашингтону укреплять их, при одновременном признании и понимании страхов КНР. Вместо того чтобы окружать Китай американскими войсками, нужно было побуждать союзников больше делать для собственной обороны. Это означало бы стремление делиться лучшими методами защиты ядерных арсеналов с другими ядерными державами, чтобы не допустить попадания этого оружия в руки негосударственных образований. И сотрудничество с другими странами, особенно в области разведки, для ограничения способности террористов осуществлять зрелищные теракты. Соединенные Штаты по-прежнему сталкиваются со всеми этими угрозами, они усугубляются происходящим в мире, где относительная позиция силы Вашингтона поколеблена. Таким образом, важно, чтобы союзники США, особенно богатые европейские страны, больше разделяли это бремя, позволив Соединенным Штатам сосредоточиться на главных угрозах. Например, европейцам следует всю военную мощь направить на сдерживание России, чтобы США могли перераспределить ресурсы на сохранение контроля над общими благами: Мировым океаном, воздушным пространством и космосом. Сторонники сдержанности также считают, что военную мощь дорого содержать, еще дороже использовать, и в целом это дает весьма "сырые" и спорные результаты; поэтому военную силу нужно использовать ограниченно и осмотрительно. Они благожелательно относятся к идее свободной торговли, но сомневаются, что американская торговля сильно пострадает, если армия будет менее активна. Они серьезно воспринимают проблему политики идентичности, особенно национализм, и потому не ожидают, что другие народы будут приветствовать усилия Вашингтона по преобразованию их обществ, особенно когда это делается под дулами автоматов. Таким образом, за исключением мероприятий, направленных на сохранение командного положения Соединенных Штатов в Мировом океане, поборники сдержанности не видят других достоинств во внешней политике Трампа, поскольку она абсолютно не сдержанна. Во время избирательной кампании Трамп много и резко критиковал национальную стратегию США после окончания холодной войны. "Со временем наша внешняя политика становилась все менее и менее осмысленной, – сказал он однажды. – На смену логике пришла глупость и высокомерие, которые приводили к одной внешнеполитической катастрофе за другой". Некоторым казалось, что подобная критика может возвещать о новом периоде экономии бюджетных средств. Хотя администрация Трампа отказалась от многих столпов либерального интернационализма, ее курс в сфере безопасности остается последовательно гегемонистским. Окажется ли нелиберальная гегемония более или менее устойчивой, чем ее либеральная кузина – вопрос открытый. Внешнеполитический истеблишмент продолжает уклоняться от главного вопроса: является ли гегемония США устойчивой? Если нет, то какая политика должна прийти ей на смену? Трамп так же хорошо избегает этого проклятого вопроса, как и те, кого он осуждал. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 2, 2018 год. © Council on Foreign Relations, Inc.