Хочется стабильности, получается хаос

4 февраля 2016

Татьяна Становая – представитель Центра политических технологий во Франции

Арно Калика – директор отделения русского мира Консерватории искусств и ремесел, Франция, эксперт по вопросам международной безопасности.

Резюме: 2015 г. стал очень трудным не только для России, но и для Запада в вопросах управления геополитическими вызовами, угрозами и конфликтами. Аннексия Крыма и украинский кризис стали испытанием мировой системы на способность реагировать на нестандартные шаги со стороны России.

2015 г. стал очень трудным не только для России, но и для Запада в вопросах управления геополитическими вызовами, угрозами и конфликтами. Аннексия Крыма в 2014 г. и украинский кризис стали испытанием мировой системы на способность реагировать на новые ситуации и нестандартные шаги со стороны России, но 2015 г. заставил смотреть на Россию как потенциального партнера в борьбе с международным терроризмом. Конкуренция или партнерство – дилемма, которая станет более острой в новом году.

По итогам 2014 г. Россия и Запад вошли в украинский тупик своих отношений: украинский кризис, как сейчас уже понятно, не имеет быстрого разрешения и становится фактором на годы. В 2015 г. Кремль предпринял попытку выйти из этого тупика и сломать игру Запада, сплотившегося вокруг политики сдерживания в отношении Путина и однозначно не приемлющего его действия в отношении соседнего государства. Инструментом стала сирийская военная кампания России, имеющая по итогам года противоречивый результат.

Россия вышла за пределы зоны своего традиционного влияния и напрямую ввязалась в конфликт, в котором до сих пор обладала влиянием миноритарного игрока. Произошло это на фоне рухнувшего уровня доверия к Путину на Западе: до 2014 г. отношение к нему было сложным и основанном скорее на неполном понимании мотивов и будущих действий Москвы, непредсказуемости поведения российского лидера. Путин, о котором Тони Блэр в 2000 г. говорил как о хорошем менеджере окончательно превращается в глазах западной элиты в профессионального разведчика, манипулирующим партнерами. Персональное недоверие мешает дипломатическим обменам и совместной работе в сфере безопасности и по террористическим вопросам. Бояться Путина начали еще до Крыма: когда Россия стала видеть международные отношения через призму расстановки сил в глобальном военном балансе. Особую роль сыграло оснащение российских ВС морскими ракетами средней дальности «Калибр» в 2013 г.: Россия презентовала это как ответ на политику США в сфере ПРО, а Европа и США восприняли как фактор военной разбалансировки. 

После Украины к непредсказуемости Путина в глазах Запада добавилось и неприятие действий России, которая из сложного партнера превратилась в серьезную потенциальную угрозу. В таком качестве Россия пришла в Сирию, тут же приобретя ореол лучшего друга Башара Асада и защитника его режима, несмотря на гораздо более многогранную позицию. Попытки дистанцироваться от этого образа предпринимаются немалые: эволюционирует позиция России в отношении взаимодействия со Свободной сирийской армией, демонстрируется гибкость в риторике о политическом будущем Асада (МИД не устает повторят, что главное – это сохранение сирийского государства, а не режима Асада), в декабре из риторики Путин почти ушел антиамериканизм.

Но взять на себя роль мажоритарного игрока, монопольно договорившись с Асадом о легитимной операции и «приватизировав» его как козырную карту, готовую на определённых весьма абстрактных пока условиях к сдаче, не удается. Не прижилась и инициатива по созданию антитеррористической коалиции по аналогии с антигитлеровской: по сути, сформировано две параллельные коалиции – во главе с США и коалиция России, Ирана, Ирака). А теракты в Париже привели за счет активной дипломатии Франции не к объединению этих коалиций, а к расширению и укреплению первой. Сближению с Путиным это не способствовало, напротив: вопрос о судьбе Асада стал более актуальным, чем до терактов в Париже.  

Войдя в Сирию, Россия открывала новую страницу в геополитической игре, изначально строившейся вокруг украинского кризиса (с точки зрения интересов России). Однако страница была тут же переписала терактом в отношении российского гражданского лайнера А321 над Синаем. Борьба против террористов на территории Сирии приобрела прямое и принципиальное значение для Путина, в то время как до теракта это имело в значительной степени инструментальный характер (бомбардировки ИГИЛ были не самоцелью, а способом навязать себя Западу в качестве партнера по антитеррористической коалиции).

Военная кампания в Сирии показала, что Россия вступила в борьбу на поле, где плохо просчитаны риски, угрозы, сценарии, что хорошо показала, например, ситуация со сбитым Турцией Су-24, еще ярче – совершенно поражающее признание Владимира Путина о сирийских туркменах («кто они такие?»). Недооценка амбиций Анкары и значимости этого региона для Турции, переоценка влияния США и НАТО на Эрдогана, а также слабый контроль и зависимость от разведок западных стран в получении и обмене информацией о происходящем – совершенная незнакомая для Путина обстановка, в которой ему приходится принимать решения.

В то же время сирийский гамбит частично удался. Россия вернула себе роль игрока, к действиям которого появился высокий интерес и на чьи шаги оглядываются сильнейшие страны мира. После крымского разлома, когда диалог с Россией был прекращен, Запад допустил появление единой антитеррористической повестки с Путиным, как пусть и неприятным, но приемлемым партерном. Украина как замороженная и не имеющая решения проблема отодвинута в мировой повестке на второй (но далеко не последний) план как задача, отнимающая впустую слишком много сил. Громче зазвучали голоса тех, кто выступает за отмену или смягчение санкций в отношении России. Европейские санкции продлены на полгода, а не год, как планировалось еще пару-тройку месяцев назад и казалось почти безальтернативным решением. В этом – косвенное следствие сирийского гамбита. Но есть и прямое следствие – когда динамика изменения баланса военных сил стала двигателем международных отношений, Россия методично укрепляет свои позиции в сирийском регионе, в сфере обороны (размещение комплексов С-400), укреплении сирийской армии, превращающейся в хорошо оснащенную и силу. И даже если оперативные и тактические результаты еще не заметны, военное присутствие России в регионе расширяется.

Нельзя не заметить, что цели России и Запада в Сирии сблизились. Но не политика Путина, а теракты в Париже изменили риторику Франции, заставили вступить в войну против ИГИЛ Германию и Великобританию. Риторика и внешнеполитические шаги Старого Света оказываются мало чувствительны к «сделкам века», исходящим от Владимира Путина. Задают тон общественное настроение и медийая диктатура демократических режимов. Если с 2012 г. и со времен инициатив Бернара Анри-Леви по свержению режима Асада по ливийскому образцу Европа требовала ухода Асада и вооружала «повстанцев» в целях решения сирийского конфликта, то сегодня для Парижа единственной целью войны заявлена ликвидация ИГИЛ. Сегодняшняя тактика Москвы относительно прозрачна, но ее будущий курс совершенно непредсказуем, с Европой же наоборот: стабильны и неподвижны стратегические рамки внешней политики, но совершенно неясно, на что может решиться Старый Свет сегодня в ситуации форс-мажора и нестабильности. Теракты в Париже показали, что конкретные внешнеполитические шаги и риторика слишком подвержены эмоциям текущего момента, отчего выстраиваются в ситуативное реагирование вопреки занятой ранее позиции. В глазах Европы Россия, нуждающаяся в бескомпромиссном и безусловном сдерживании как угроза миропорядку, после 13 ноября превратилась в обязательного партнера для защиты миропорядка. ИГИЛ, который пытались загнать в изоляцию и ограничить, придерживая как антиасадовскую силу, объявлен целью на уничтожение.

Но эмоциональный разворот в сторону России со стороны той же Франции не привел к исключению России из списка потенциальных угроз. Россия не завладела инициативой в войне против ИГИЛ, санкции продлеваются, режим сдерживания остается. Украинский кризис, отодвинутый на второй план, может вернуться в авангард мировой геополитики при первом же обострении конфликта на Донбассе со всеми вытекающими последствиями: возобновлением военных действий, наращиванием военного присутствия «российских добровольцев» и тех, кто играет их роль, а в непризнанных республиках накапливаются управленческие, социальные, финансово-экономические кризисы.

Комплекс последствий захода России в Сирию ведет к изменению расстановки сил. Цели Москвы расширяются и выходят далеко за рамки войны против ИГИЛ или поддержки правительственных сил Асада. Цель – формирование своего военного присутствия в регионе в виде подконтрольной России бесполетной зоны  намечающимися контурами регионального блока, где наряду с испытывающими кризис государственности странами (Ирак, Иран, Сирия, Египет) есть и организации, такие как «Хезболла». Сможет ли Россия сохранить свое место в центре сирийской геополитической игры, справившись с экономическими последствиями санкций, дальнейшим расширением НАТО и потерей Украины?

Еще один итог 2015 года – новый «враг» России в лице Турции, конфликт с которой, с одной стороны, персонифицируется, но с другой, приобретает все более масштабный вид. 2015 г. Россия заканчивает новым бряцаньем оружия в контексте повышения активности НАТО. Военная напряжённость и неопределенность будут усиливаться, становясь фактором взаимного недоверия между ключевыми державами.

Нельзя не заметить, что сокращается инструментарий для позитивного торга России с внешним миром. Что Москва может предложить? 2015-й стал годом краха надежды российской правящей элиты на возобновление роста мировых цен на нефть. Это сокращает ресурсы России, а значит и ее геополитические возможности. Но не только: труднее будет продвигать любые энергетические решения, будь то продажи российского газа или новые проекты газопроводов. Снижается действенность и газового оружия: энергетические войны теряют смысл, если потребность в газе падает. Китай снижает потребление, так и не став альтернативным локомотивом роста потребления российских энергоресурсов. «Южный поток» не будет заменен «Турецким», «Северный поток-2» упирается в те же риски, что и несостоявшийся «Южный поток».

2015-й стал и годом кризиса союзников. Об одиночестве России пишут все чаще. Трудно продвигать интеграционные проекты на постсоветском пространстве, когда твои действия противоречат интересам партнёров (попытки блокирования импорта европейских продуктов через Белоруссию и Казахстан), воспринимаются как попытка доминирования силой (украинский кризис) и при этом лишены финансово-экономической привлекательности. Испытаниям подвергались отношения с Арменией, где Россию винили в энергетическом кризисе, а также с Белоруссией, присоединившейся к числу критиков действий России. На восточном направлении сорван как казалось, потенциально прорывной, визит Путина в Японию (вечная проблема островов), а Китай не торопится перейти из ранга капризного потребителя (причем гораздо более трудного, чем Европа) в ранг политического союзника.

Москва знает, что ее устойчивость на международной арене требует выхода из изоляции и строительства новых альянсов, новой формы восточного Третьего мира, чью основу она бы заложила. Но реализация подобного плана предполагает ставку на постепенное ослабление американского влияния в Средиземном регионе. 2016-й – год смены американского президента, а именно через призму американской угрозы Путин видит геополитическую архитектуру мира.  Наступивший год несет в себе самые неожиданные повороты и форс-мажоры, способные привести к глубоким межцивилизационным разломам. Движение в сторону международной нестабильности ускоряется.

} Cтр. 1 из 5