Распад

3 мая 2018

Яша Мунк - преподает политическую теорию в Гарвардском университете. В качестве свободного публициста пишет статьи для газет «Нью-Йорк Таймс» «Уолл Стрит Джорнэл», а также Foreign Affairs и Die Zeit.

Резюме: О системе права без демократии

Господин Мунк, ваша книга «Распад демократии» стала предметом широкого публичного обсуждения. Действительно ли положение настолько критическое?

Чтобы понять нашу политическую систему, нужно для начала исходить из того, что речь идет о либеральной демократии. Это означает, что, во-первых, мы разрешаем людям самим определять свою жизнь и должны беречь правовое государство, а также соблюдать принцип разделения ветвей власти. Во-вторых, сама система должна быть демократической. Это означает, что мнение людей реализуется политикой. У меня возникло ощущение, что эти два базовых элемента отдаляются друг от друга. Сегодня мы становимся очевидцами зарождения системы права без демократии или недемократического либерализма, в котором все большую роль в политике играют деньги и все большее количество решений изымается из процесса демократической дискуссии – институтами власти, судами и вплоть до центральных банков. В качестве реакции мы видим появление авторитарного популизма, который часто выливается в систему демократии без права. В ней популистский вождь может пользоваться недюжинной популярностью, так как в некоторых сферах политики он вполне может претворять в жизнь мнения людей. Но одновременно также упраздняется или ограничивается право на самоопределение меньшинств и подрываются принципы разделения ветвей власти и правового государства.

 

И именно в таком развитии событий вы видите две главные составляющие нынешнего популистского бунта?

Это только часть объяснения. К сказанному следует добавить еще и долгосрочные факторы. В каждой стране многие люди объясняют растущее влияние популизма своей собственной политической историей. Поэтому в Германии говорят: у нас появилась Альтернатива для Германии (AfD) из-за слишком умеренной позиции Меркель. А в США напротив существует мнение, что избрание Трампа объясняется длительным процессом глубокой радикализации республиканцев. Однако и то, и другое не может произойти одновременно. Поэтому я усматриваю причину скорее в факторах, которые одновременно действуют в различных странах. А к ним изначально относится стагнация качества жизни среднестатистических граждан. В отличие от послевоенного времени сегодня многие люди утратили ощущение того, что им живется лучше по сравнению со своими родителями. Во-вторых, много хлопот доставляет и длительный, сложный, а также уникальный в историческом отношении процесс преобразования моноэтнического и монокультурного общества в полиэтническое. И, в-третьих, нужно упомянуть появление Интернета и социальных сетей. Это приводит к тому, что людям, которые почти перестали доверять системе и не хотят признавать людей с другим цветом кожи или из другого культурного круга в качестве равных себе, стало значительно проще распространять ненависть к другим и создавать свои политические организации.

 

Если посмотреть на реакцию устоявшихся политических сил на популистский бунт, то может возникнуть впечатление, что каждое политическое движение выхватывает наиболее удобный для себя ответ. Левые говорят: It’s the economy, stupid! А правые: мы утомили людей политикой приема беженцев. Выборочный подход как инструмент воздействия?

Да. Об этом красноречиво свидетельствует и сравнение между странами. В США многие левые стремятся объяснить феномен Трампа одним лишь расизмом, а потому их главное внимание сфокусировано в этом случае главным образом на причинах культурного характера. В Германии левые настаивают на том, что интеграция вообще не является проблемой, а потому здесь основное внимание сосредоточено на причинах экономического характера. Но выбор изюминки сложнее, чем может показаться. Впрочем, почти всех участников дискуссии объединяет то, что предлагаемые способы решения не являются плодом анализа, а политика полагает, что ей наперед известны правильные подходы. Тем самым анализ впоследствии подгоняется и подстраивается под представления политиков.

 

А разве это не влияет на убедительность этих ответов? Как бы вы сформулировали ответ политиков, касающийся упомянутых вами причин?

Это и вправду не остается без последствий. Но ответ сложен. Не существует простой политической реформы, при помощи которой можно было бы справиться с этим вызовом в тот или иной момент времени. Частью моего тезиса является то, что развал демократии зашел сравнительно далеко. Поэтому я не могу никому обещать, что мы увидим хеппи энд. Однако в то же время считаю, что только точный анализ вообще даст нам возможность по крайней мере продолжить поиск путей решения. Ответ для меня – это политика, которая предоставляет намного более широкие возможности для наращивания качества жизни и, прежде всего, обеспечивает ощущение людьми контроля над своей собственной жизнью. Лозунг адептов Брексита в Великобритании был сформулирован так: вернем себе контроль (take back control). Этого и впрямь соответствует желанию людей. Им не хватает ощущения: «Моя жизнь у меня под контролем. Моя нация удерживает контроль над своей судьбой в эпоху глобализации».

В нашей экономической политике можно сделать намного больше, чтобы убедить людей в способности сохранять контроль над своей жизнью. В частности, заставить богатых платить налоги, даже если они 200 дней в году проводят на Багамах. Мы можем сделать больше для того, чтобы предприятия, которые хотят, например, выйти на немецкий рынок, надлежащим образом платили налоги на местах независимо от их номинального официального местонахождения в Дублине, Делавэре или, скажем, в Берлине. Мы можем существенно повысить производительность труда людей путем инвестиций в повышение квалификации не только в случаях утраты рабочего места, но и в форме постоянного мероприятия. Мы можем сделать значительно больше для того, чтобы на свою зарплату люди могли позволить себе расходы и на чудесные вещи в своей жизни, а не на растущую арендную плату или стоимость жизни в крупных городах.

 

Мы находимся как раз в Бостоне. В ноябре в США состоятся выборы. Если применить ваши подходы к американским демократам, можно ли утверждать, что они извлекли уроки из победы Трампа?

И да, и нет. Что касается экономической политики демократов, то существуют признаки более серьезной дискуссии о более далеко идущих шагах по сравнению с Германией. Это вселяет в меня уверенность. В то же время в американской политической системе существует много пунктов вето. Большие предприятия имеют здесь намного большее влияние, а потому будет непросто добиться осуществления этих шагов. Что опять-таки настраивает меня на более пессимистический лад. Но я полагаю, что в другом вопросе США частично опережают Германию: большая часть американских левых осознают – и здесь речь идет о вопросе культурного характера – нельзя отдавать национализм и патриотизм на откуп правым, так как в противном случае они будут будить этого полудикого зверя до тех пор, пока он не проснется и не затопчет весь наш дом. Именно мы как представители прогрессивизма должны бороться за право определения содержания национализма. Мы должны согласиться с тем, что если кто-то во Фленсбурге проявляет солидарность с кем-то в Пассау, а кто-то в Ростоке с кем-то в Кельне, то это безусловно позитивное явление. Однако важно и то, чтобы в эту национальную группу мы конечно же включали и людей различного цвета кожи или религиозной принадлежности, живущих с нами.

 

Контраргумент многих сторонников прогрессивизма звучит следующим образом: тем самым вы гонитесь вслед за правыми, а люди и без того проголосуют за оригинал. Что тут можно возразить?

Что мы не бежим вслед за правыми. Это было бы так, если бы мы сказали: ну да, возможно теперь нам действительно следует подвергнуть небольшой дискриминации представителей меньшинств. Но для меня суть дела в четком истолковании того, что может означать патриотизм в либеральном обществе равных людей. Иногда я цитирую речь, произнесенную Эммануэлем Макроном во время избирательной кампании во Франции. Макрон посмотрел на аудиторию и сказал: «Я вижу людей из Мали и Берега Слоновой Кости, из Италии и Польши. Но что я вижу перед собой? Я вижу народ Марселя. Что я вижу еще? Я вижу французский народ. Посмотрите сюда, дамы и господа «Национального фронта»: вот так выглядит гордость за то, что ты – француз». Следовал ли Макрон за «Национальным фронтом», когда произнес эти слова? Нет. Я считаю, что он оспорил их толкование понятия гордости собственной страной. Причем сделал это без всякого подвоха.

 

Но применительно ли это к Германии?

Полагаю, да. Примером, взятым из немецкого контекста, является исполненная ярости речь Джема Оздемира, произнесенная не так давно в Бундестаге после шельмования AfD  Дениза Юселя, а в некоторых моментах и его самого. Оздемир сказал: «Нет, я не немец! И здесь ничего не изменится. Вам нужно наконец понять, что люди, как я, являются частью этой страны». Суть в открытой и яркой агитации своей нации. Именно в этом для меня заключается патриотизм, открытый всему миру. И это для меня вдохновляющий момент.

 Вопросы задавал Михаэль Брёнинг

IPG – Международная политика и общество

} Cтр. 1 из 5