Беловежское наследие

23 декабря 2012

Проблема российского сепаратизма после распада СССР

Сергей Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме: Сама постсоветская Россия во многом возникла как сепаратистский проект, хотя данная риторика для ее легитимации и не использовалась. Сепаратизм был, если угодно вмонтирован в фундамент постсоветской российской государственности.

В декабре 1991 г. СССР прекратил существование. Однако драматические события последующих двух десятилетий показали, что в истории дезинтеграции рано ставить точку. Исчезновение Советского Союза как формально-юридический факт и исторический демонтаж советской государственности – вещи не тождественные. Точно так же, как распад Римской империи нельзя сводить к отречению Ромула Августула, Великую французскую революцию – к взятию Бастилии, а Октябрьскую революцию – к перевороту 25 октября (по старому стилю), так и конец СССР не ограничивается лишь форматом встречи лидеров России, Украины и Белоруссии в Вискулях. Свидетельство тому – восемь вооруженных конфликтов, появление де-факто государств, два из которых получили пусть и ограниченное, но международное признание, пограничные споры, межэтнические и межконфессиональные столкновения, межрегиональные противоречия. При этом в 2008 г. создан прецедент пересмотра границ между бывшими союзными республиками. Принимая во внимание неурегулированные этнополитические конфликты, трудно прогнозировать, когда и в каком виде будут признаны эти границы и в какой точке процесс самоопределения, запущенный еще в период горбачёвской перестройки, будет остановлен.

В первую очередь эти проблемы актуальны для России, считающей себя правопреемницей (и в некоторых случаях продолжательницей) Советского Союза. Самая крупная из союзных республик, обладательница ядерного потенциала и кресла постоянного члена Совбеза ООН претендует на геополитическое доминирование в Евразии, выступает против «однополярного мира» и глобальной гегемонии. Но у нее немало уязвимых точек в виде политически нестабильных зон (Северный Кавказ), малонаселенных отдаленных территорий (Дальний Восток и Сибирь), мягкой формы апартеида, при которой отдельные регионы рассматриваются как «внутреннее зарубежье». Социологические опросы фиксируют, что нынешняя территориальная и этнополитическая конфигурация России не устраивает многих граждан (начиная от недовольства по поводу присутствия в ее составе отдельных северокавказских республик и заканчивая неудовлетворенностью статусом этнического большинства). Нынешнее федеративное устройство (в особенности его асимметрия) многими видится как явление временное и не вполне адекватное актуальным общественным и государственным задачам.

При этом дискурс «распада» остается по-прежнему одним из ведущих. Практически все ключевые вопросы, будь то национальная безопасность, межэтнические отношения, внешняя политика, экономические реформы, организация местного и регионального управления рассматриваются в жесткой увязке с обсуждением издержек в виде возможной дезинтеграции страны, утраты суверенитета и государственности. Беловежская травма полностью не излечена, а страхи повторения сценария явно и латентно присутствуют у представителей государственного и интеллектуального истеблишмента.

Актуальность сепаратистского вызова для России сегодня определяется несколькими факторами. Во-первых, говоря словами профессора Принстонского университета Стивена Коткина, «Россия унаследовала все, что вызвало распад Советского Союза, а также сам распад». В самом деле, говоря о дезинтеграции СССР, эксперты и политики в первую очередь делают акцент на центробежных тенденциях «окраин» некогда единого государства. Между тем решающий вклад внесли не столько различные союзные республики, сколько РСФСР, не пожелавшая дальше тащить советское бремя (причины этого – отдельная тема) и де-факто возглавившая борьбу с союзной властью. В особенности в процессе и после принятия Декларации о государственном суверенитете от 12 июня 1990 года. Таким образом, сама постсоветская Россия во многом возникла как сепаратистский проект, хотя данная риторика для ее легитимации и не использовалась. Сепаратизм был, если угодно, вмонтирован в фундамент постсоветской российской государственности.

Во-вторых, в последние два десятилетия сепаратистский тренд значительно укрепился во всем мире. И это касается не только «горячих точек» в бывших европейских колониях, но и самой Европы. По справедливому замечанию болгарского эксперта Ивана Крастева, «Европа любит думать о себе как о стабильном континенте, но в действительности здесь за два десятилетия… создано и разрушено больше государств, чем в любом регионе мира в любое время. Даже больше, чем в Африке в период деколонизации 1960-х годов. 15 новых стран появились на месте СССР, семь на территории бывшей Югославии и две – Чехословакии. Вдобавок к этому четыре “непризнанные республики“ и еще другие, кто хотел бы пойти по их пути». В 2008 г. началось международное признание бывших автономий. США и их союзники инициировали процесс легитимации государственности бывшего сербского автономного края Косово, а Россия стала пионером в признании двух бывших автономий Грузинской ССР (Абхазия и Южная Осетия).

В-третьих, сама Россия создала прецедент пересмотра межреспубликанских границ на просторах бывшего Советского Союза. Это не означает, что проблемные территории внутри России в краткосрочной перспективе последуют абхазскому и югоосетинскому примеру. Однако, идя на одностороннее признание спорных территорий вне переговорного формата и международных институтов, Москва, какими бы резонами она ни руководствовалась, пошла на политический риск. Не исключено, что в кризисных ситуациях могут найтись заинтересованные игроки, готовые обратиться к абхазско-югоосетинскому варианту.

В-четвертых, в условиях мирового финансового кризиса центробежные тенденции способны спровоцировать проблемы обеспеченности ресурсами. Поскольку нынешняя относительная стабильность в России во многом базируется на том же фундаменте, что и в брежневском Советском Союзе, неблагоприятная конъюнктура на нефтяном рынке может привести к банальной нехватке средств. Чем это грозит? В случае с дотационными республиками Северного Кавказа – сокращением финансирования, а в случае с обеспеченными Татарстаном и Башкирией – попытками «заимствования» и перераспределения для «общих» интересов вкупе с давлением на властные прерогативы этих образований в составе Российской Федерации.

В-пятых, не впадая в крайности конспирологических теорий, необходимо иметь в виду и внешний фактор. В случае развития отношений с тем или иным государством (или центром силы) по негативному сценарию российские «болевые точки» могут использоваться если не для раздробления России, то для ослабления ее позиций.

Таким образом, признавая актуальность сепаратистского вызова, следует ответить на целый ряд принципиальных вопросов. В какой степени Россия уязвима для сепаратистских угроз? В какой форме они проявляются? И в чем их отличие от центробежных тенденций, приведших к распаду единого союзного государства и последующим острым этнополитическим конфликтам?

Под знаком преодоления распада

Начало 2000-х гг. стало временем, когда тема укрепления единства и преодоления «беловежского синдрома» превратилась в одну из ведущих в российском политическом дискурсе. Путинская стабильность регулярно противопоставлялась «лихим девяностым». Во многом именно на северокавказской теме и призывах покончить с терроризмом и сепаратизмом Владимир Путин триумфально взошел на политический Олимп. До вторжения отрядов боевиков Шамиля Басаева и Хаттаба в Дагестан у тогдашнего премьер-министра был невысокий рейтинг популярности и репутация «ставленника ельцинской семьи». Однако выступление исламских фундаменталистов в Ботлихском и Цумадинском районах Дагестана, поддержанное чеченскими полевыми командирами в августе 1999 г., вызвало панику в Москве и прогнозы о скором присоединении прикаспийской республики к де-факто независимой тогда Чечне. Готовность нового премьера жестко противодействовать подобному сценарию стала причиной стремительного взлета его популярности. Эта жесткость легитимировала факт передачи власти по наследству. Во многом легитимность первого срока Путина была обеспечена его политической линией на Кавказе и готовностью к сдерживанию аппетитов «региональных баронов» (первый же его указ в качестве президента от 13 мая 2000 г. создавал систему федеральных округов). Исключение чеченского сепаратистского проекта из актуальной повестки дня повлияло на укрепление авторитета Путина.

Добавим сюда и исправление законодательства субъектов Российской Федерации (в особенности это касается Татарстана и Башкирии), и отказ от прямых выборов региональных руководителей под предлогом борьбы с местничеством и экстремизмом. По справедливому замечанию профессора Джорджтаунского университета Чарльза Кинга, за время пребывания Путина на российском политическом Олимпе «автономистские и сепаратистские устремления смолкли». Действительно, на сегодняшний день в России нет мощных политических течений, которые настаивали бы на сецессии того или иного региона. В 2000-х гг. заметно снизилось влияние Всетатарского общественного центра (ВТОЦ), активно продвигавшего идеи независимости Татарстана. Защитники «ичкерийского проекта» либо находятся в эмиграции (Ахмед Закаев), либо перешли на службу к Рамзану Кадырову (Магомед Хамбиев). Сам же президент Чеченской Республики позиционирует себя не просто как лояльного Кремлю лидера, но и как «пехотинца Путина». Кремль в свою очередь рассматривает Кадырова как символическую фигуру в процессе преодоления дезинтеграции и пример для других региональных руководителей. Неслучайно многие нестандартные и подчас экстравагантные инициативы президента Чечни, идущие вразрез с российским законодательством, не получают своевременной и публичной оценки федерального центра.

Однако значение антисепаратистской борьбы не ограничилось для президента России одной лишь внутренней политикой. В 2001 г. включение Чечни в контекст противоборства с международным терроризмом способствовало существенной корректировке позиции Соединенных Штатов и некоторых государств Евросоюза в отношении действий Москвы на Северном Кавказе. Фактически можно говорить о переломе восприятия российской операции в Чечне и положения дел на Северном Кавказе в целом. Свидетельством этому – включение сначала Доку Умарова, а затем и «Эмирата Кавказ» в «террористические списки» Госдепа США в 2010 и 2011 годах. Редкий случай единодушия Москвы и Вашингтона на фоне многочисленных разночтений по Грузии, Сирии, Ирану, противоракетной обороне. Но все достижения, описанные выше, – лишь одна сторона медали. На другой ее стороне – растущая нестабильность на Северном Кавказе и в Поволжье и подъем русского этнического национализма.

Северный Кавказ: от этнического национализма к исламизму

В 1990-х гг. Северный Кавказ фактически отождествлялся с Чечней. Сегодня главными источниками беспокойства стали Дагестан и Ингушетия. В значительной мере осложнилась ситуация в некогда более спокойной западной части российского Кавказа. Речь в первую очередь о Кабардино-Балкарии (КБР), которую чеченские сепаратисты 1990-х гг. называли не иначе как «спящая красавица Кавказа». И если террористическая атака на столицу республики Нальчик 13 октября 2005 г. рассматривалась и экспертами, и действующими политиками как экстраординарное событие, то в последние годы сообщения из КБР о взрывах, терактах и специальных операциях стали регулярными. В 2010 г. Кабардино-Балкария обошла Чечню по числу инцидентов. В январе-сентябре 2012 г. в результате террористических акций и диверсий в республике погибли более 90 и получили ранения более 40 человек. И даже в Чечне, несмотря на официальную отмену в 2009 г. режима контртеррористической операции, теракты не прекратились. Так, 6 августа 2012 г. в результате взрыва в Октябрьском районе Грозного погибли четыре человека, а еще три получили ранения.

Нынешняя нестабильная ситуация в Ингушетии, Дагестане, КБР или Чечне не может идентифицироваться как проявления сепаратизма. Те, кто стоит за террористическими акциями, не заявляют о необходимости создания независимых национальных государств. Более того, еще в октябре 2007 г. «Чеченская Республика Ичкерия» была упразднена ее лидером Доку Умаровым. Однако на смену националистическому дискурсу пришел радикальный исламизм, а главным оппонентом России вместо непризнанной Ичкерии стал сетевой исламистский проект «Эмират Кавказ». Этнический национализм на Северном Кавказе отступил. Вероятны, особенно при некачественной политике федерального центра, и определенные «возвратные движения». Но сегодня радикальные протестные движения, обращенные против центральной российской или республиканской власти, используют не этнонационалистический (или сепаратистский), а исламистский язык. С его помощью описываются теракты и диверсии, столкновения с военными и представителями правоохранительных структур.

Этнонационализм, на который в ранние 1990-е возлагались большие надежды, не смог разрешить и ряд насущных проблем этнических элит (в частности, надежды на территориальную реабилитацию). Пришедшие к власти этноэлиты также занялись приватизацией власти и собственности, забыв об обещаниях, данных представителям «своего народа». Очень большое влияние на спад популярности этнического национализма и сепаратизма оказал и провалившийся государственный эксперимент «Ичкерия». И дело здесь не в российском военном вмешательстве (хотя и оно заставило многих считать издержки отделения неприемлемыми). В де-факто независимой Чечне не удалось построить мало-мальски эффективное государство (хотя бы сравнимое с Абхазией или Нагорным Карабахом). Более того, дудаевско-масхадовская Ичкерия вела себя чрезвычайно агрессивно по отношению к соседям, что формировало у них образ России как меньшего зла по сравнению с «вольной Ичкерией». Следует отметить, что «чистый ислам» как проект для Кавказа не столько стал результатом вмешательства внешних сил (саудовцев или пакистанцев), а в первую очередь был порожден внутренней средой. Радикально-исламистский проект делал акцент на универсальных ценностях (вне этносов, вирдов, тарикатов, кланов) и эгалитаризме, противодействии коррупции и социальной несправедливости. Идеологи «чистого ислама» умело использовали и психологические методы воздействия, апеллируя к слоям молодежи, лишенным возможностей для карьерного роста и получения качественного образования.

Укоренение исламизма происходило в условиях отсутствия внятной стратегии социального, экономического и политического развития Северного Кавказа. В последние годы на уровне Министерства обороны не раз обсуждались идеи сворачивания или ограничения призыва из северокавказских республик. И хотя окончательно данный вопрос не разрешен (новый министр Сергей Шойгу пообещал, например, увеличить призыв из Дагестана), сама дискуссия показывает, что у государства есть проблемы с реализацией ключевой функции – интеграции полиэтничного населения в единую политическую нацию (а призывная армия – важнейший инструмент такой интеграции). Потворство местным бюрократиям при отказе от полноценной интеграции региона достигло критических пределов. Несменяемость региональных элит не столько продвигает стабильность, сколько провоцирует радикализм.

Следует также отметить, что рост популярности исламистских настроений в основном связан не с успешными усилиями проповедников, а с распадом светских систем регулирования различных сфер жизни. В этом контексте следует отметить земельный дефицит и продолжающуюся урбанизацию. Сельские населенные пункты (особенно в горах) пустеют из-за отсутствия работы. Привычные этнические ареалы размываются, а принципы частной собственности вступают в противоречие с представлениями о собственности этнической, когда люди из «своего» этноса могут иметь преференции при доступе к имущественным и властным ресурсам на той или иной территории. Ситуация усугубляется недостаточно эффективной судебной и управленческой системой. Отсюда и апеллирование к мечети, шейхам или салафитским (ваххабитским) группам как к возможным арбитрам. В итоге «конкуренция юрисдикций» ведет к конфликтам и насилию, ибо есть проблемы с признанием того или иного религиозного авторитета единственно легитимным.

Те, кто считает себя защитниками «чистого ислама», далеко не однородны. У них нет единой жестко структурированной организации. Даже различные подразделения «Эмирата Кавказ» («вилаяты» и «джамааты») действуют по большей части автономно. И мотивация, и степень радикализма различаются. Среди исламистов помимо тех, кто уже перешел черту закона, есть и те, кто просто не готов подчиняться официальным Духовным управлениям мусульман или воспринимают «чистый ислам» как моду, увлечение. Есть, в конце концов, просто сбившиеся с пути, дезориентированные люди. Так, в Дагестане в ноябре 2011 г. была даже создана комиссия по адаптации к мирной жизни тех, кто ранее ушел в подполье, а умеренно исламистское объединение «Ахлю-Сунна валь джамаа» было вовлечено в легальные социально-политические процессы. Резонансное убийство авторитетного суфийского шейха Саида-Афанди Чиркейского в августе 2012 г. заморозило этот процесс (не исключено, что надолго), но не отменило общественный запрос на такой диалог.

«Черкесский вопрос»

Несмотря на выход исламизма на первый план, этнонационализм на Северном Кавказе сохраняется. В первую очередь он проявляется в «черкесском вопросе». Предстоящие в 2014 г. в Сочи зимние Олимпийские игры призваны продемонстрировать успехи России по преодолению трудностей переходного периода и стать символом ее возвращения в высшую лигу мировой политики. Но достижение таких целей уже сталкивается со сложностями. Для черкесского мира, разбросанного от республик Северного Кавказа (Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия) и Краснодарского края до Турции, Ближнего Востока, европейских стран и США, Сочи имеет особое значение. Именно здесь в 1861 г. был учрежден Меджлис, названный «великим свободным заседанием» и ставший попыткой объединиться перед лицом наступавшей на западный Кавказ Российской империей. А через три года, 21 мая 1864 г., русские войска заняли последний очаг сопротивления черкесов на Западном Кавказе – урочище Кбаадэ. Сегодня на этом месте располагается поселок Красная Поляна Адлерского района Сочи, одно из любимых мест отдыха представителей российской элиты.

Сочинская олимпиада актуализировала и политизировала «черкесский вопрос». Остроты ситуации добавило то, что грузинский парламент в 2011 г. признал «геноцид черкесов» в Российской империи. В действительности же общая проблема распадается на несколько. Во-первых, это земельный сюжет, усугубляющийся в контексте реформ местного самоуправления. Так, для Кабардино-Балкарии, где адыги (кабардинцы) составляют большинство, усилия по объединению балкарских населенных пунктов со столичным Нальчиком заложили конфликты, не распутанные до сих пор. Во-вторых, это вопрос о представительстве во власти. Данная тема более актуальна в Карачаево-Черкесии, где черкесы в меньшинстве. В-третьих, вопрос о репатриации адыгов на историческую родину. Он особенно обострился в связи с эскалацией гражданского противоборства в Сирии, где, по разным данным, проживает от 30 до 120 тыс. черкесов. С конца 2011 г. сирийские черкесы, ставшие заложниками конфликта, неоднократно обращались к Москве с просьбой о возвращении на историческую родину. До осени 2012 г. было подготовлено семь таких обращений. И в случае отсутствия российского «ответа» на «черкесский вопрос» нельзя исключать того, что на первые роли вместо умеренных лидеров выйдут радикалы.

Турбулентное Поволжье

Ситуация в Поволжье в последнее время все чаще приковывает к себе информационное внимание. К социально-политическому насилию на Северном Кавказе российское общество за последние два десятилетия успело привыкнуть. Но покушение на муфтия Татарстана Илдуса Файзова и убийство известного общественного деятеля и исламского богослова Валиуллы Якупова (в 2008–2011 гг. он был заместителем председателя Духовного управления мусульман Татарстана по работе с государственными структурами) вызвало шок, рост алармистских оценок и прогнозов. Эта атака стала первой террористической акцией против высокопоставленных представителей официального мусульманского духовенства за пределами Северного Кавказа. Специалисты напомнили, что раскрутка маховика религиозно-политического насилия в Дагестане началась со знакового убийства муфтия Сайидмухаммада-Хаджи Абубакарова 21 августа 1998 года. Дагестанский муфтий, так же как и Файзов с Якуповым, был оппонентом салафитского ислама. В октябре 2012 г. в канун мусульманского праздника Курбан-байрам ФСБ России заявила о предотвращении масштабного теракта на территории Татарстана. За день до этого в Казани был введен режим КТО и проведена спецоперация против экстремистов, подозреваемых в убийстве Якупова и в покушении на Файзова.

Остроты ситуации добавляет стратегическая важность региона для России в целом. Запасы нефти и газа в Поволжье составляют, соответственно, 13% и 12% от общероссийских ресурсов, а его доля в промышленном производстве приближается к 24%. Безопасность здесь приобретает не только внутреннее, но и международное значение. Несмотря на все противоречия между Россией и НАТО, в Ульяновске открыт транзитный центр альянса для поставки военных грузов в Афганистан. Добавим, что в 2013 г. столица Татарстана будет принимать 27-ю Универсиаду, а в 2015 г. – 16-й чемпионат мира по водным видам спорта. В 2018 г. в Казани, Самаре и Нижнем Новгороде пройдут матчи мирового футбольного чемпионата – событие, которое по своему значению сопоставимо с Олимпийскими играми.

Долгое время ситуация там противопоставлялась процессам на Северном Кавказе. И для этого были как исторические, так и актуальные социально-политические основания. Волго-уральские земли намного дольше интегрированы в состав российского государства (под разными идеями и знаменами). Во многом феномен «традиционного ислама» или «лояльного мусульманства» сформировался именно здесь. В сентябре 1788 г. на территории современного Приволжского федерального округа появилось Оренбургское магометанское духовное собрание, ставшее первым системным опытом организации взаимодействия между российской властью и мусульманской общиной.

В 1990-х гг. Татарстан и Башкирия, конечно, создали Москве немало проблем, однако в поисках модели республиканского суверенитета и особой роли в рамках Российской Федерации религиозная тема была отодвинута на второй план. Казалось бы, для радикализма на Волге, Каме и Урале не было серьезных предпосылок. В отличие от Кавказа Поволжье в намного большей степени урбанизировано и интегрировано с остальной Россией. В сравнении же с европейскими муниципалитетами на поволжской территории не существовало особых мусульманских городских кварталов, изначально провоцирующих религиозную замкнутость и ксенофобию. И отнюдь не случайно, согласно одному из социологических опросов, проведенному в середине 1990-х гг. в Татарстане, 44,6% татарского сельского населения и 33,5% городского считали, что «религия роднит со своим народом», а 41% татар-горожан рассматривали исламские праздники как национальные. Однако распространение неофициальных исламских течений, не связанных с «традиционным» исповеданием мировой религии (включая и экстремистские течения), началось задолго до 2012 года.

Сегодня портрет неофициального и радикального ислама в Поволжье крайне многоцветен. Помимо салафитов в середине 1990-х – начале 2000-х гг. о себе заявили сторонники религиозно-политической партии «Хизб ут-Тахрир аль-Ислами». Многие журналисты и эксперты отождествляют их с ваххабитами, что не вполне корректно. Ведь и в теории, и на практике последние крайне негативно относятся к хизбутовцам, отвергая принципы всякой партийности и риторику партии, которая фокусируется на необходимости мирного построения халифата и демонтажа светской государственности. Кстати, во многом именно в силу описанных выше причин хизбутовцы не смогли укрепиться на Северном Кавказе. Там они столкнулись с противодействием не только властей, но и местных салафитов. Менее активным и многочисленным нетрадиционным течением, заявившим о себе на территории Приволжского федерального округа, является «Джамаат Таблиг» («Общество доведения»). Оно концентрируется на буквалистском соблюдении религиозных норм. Кроме того, в регионе действуют (хотя и не столь активно, как в начале 1990-х гг.) сторонники религиозных течений турецкого происхождения, ориентированных на «тюркизацию ислама» и «исламизацию тюркского мира», таких как «Нурджулар». Нередко ученики умеренных проповедников, войдя во вкус, не ограничиваются теологическими дискуссиями. Поволжье, в отличие от Ближнего Востока и даже Центральной Азии, является периферией и для салафитов, и для хизбутовцев. Поэтому часто идеологическая чистота не соблюдается ни теми, ни другими.

«Русский сепаратизм»

В течение 1990-х гг. и первого десятилетия нового века ксенофобия разрозненных движений русских этнических националистов не рассматривалась как прямая угроза территориальной целостности и государственности. Выступления на Манежной площади в декабре 2010 г. и последующие акции русских националистических движений («русские марши», «русский Первомай», выступления под лозунгами «Хватит кормить Кавказ!») показали, что, во-первых, отныне территориальной целостности угрожают не только сепаратистские и партикуляристские настроения «окраин», но и движение тех, кто представляет этническое большинство. Во-вторых, массовые беспорядки и погромы (и даже не столько они сами, сколько реакция определенной части российского экспертного и политического сообщества на «подъем русского духа») продемонстрировали, что в России формируется новая общественно-политическая сила. Ее можно определить как «новый русский национализм» или «русский сепаратизм». Сегодня она еще не стала в полной мере институциональной, хотя шаги к этому сделаны как раз в 2011 году. И хотя на сегодня у русского сепаратизма нет своих оформившихся партий, сочувствующие ему присутствуют в разных политических объединениях, включая и респектабельные парламентские фракции, и во властных структурах разного уровня. Исследование, которое провел аналитический Центр Юрия Левады 21–24 января 2011 г., то есть по горячим следам «Манежной площади», зафиксировало, что лозунг «Россия – для русских» поддерживают 58% респондентов. При этом 59% представителей других этнических групп рассматривают данный лозунг как крайне реакционный и даже «фашистский» по своей сути.

Начиная с декабрьских событий 2010 г. значительно активизировались выступления русских этнонационалистических сил за отделение российского «ядра» от Северного Кавказа. Таким образом, обозначился четкий общественно-политический запрос на сепарацию центральной части России и самого проблемного региона или в виде полного отделения северокавказских республик, или (в умеренной версии) в виде формирования особого режима их существования в составе России. Один из главных теоретиков постсоветского транзита Дмитрий Фурман так описал этот феномен: «Мы добились на Кавказе чистой формальности. В низовом русском массовом сознании присутствует понимание того, что Северный Кавказ – это не Россия. Опросы показывают, что люди Северного Кавказа для простых русских людей более чуждые, чем, скажем, украинцы или белорусы. Всякие идеи по ограничению миграции относятся к азиатам, представителям азиатских, кавказских республик и к нашему Северному Кавказу тоже». Именно это позволяет говорить о «новом русском национализме» как о специфическом виде не только ксенофобии, но и сепаратизма. Важно отметить, что определенную силу течению с самого начала придали «понимающие» комментарии респектабельных экспертов, журналистов, представителей власти, включая и либеральный спектр общественного мнения. Эти материалы появлялись не на маргинальных сайтах, а в известных изданиях и в прямом телевизионном и радиоэфире.

На первые роли в организации «русских сепаратистов» вышли «Русский гражданский союз» (РГС), который в начале сентября 2011 г. объединился с «Русским общественным движением» в рамках «Русской платформы». В понимании ее лидеров современная Россия должна трансформироваться из полиэтничной федерации в русское национальное демократическое государство. Особое внимание идеологи «Платформы» уделяют Северному Кавказу. С их точки зрения, необходим принципиальный пересмотр социально-политического статуса северокавказских республик, а также сворачивание их дотирования из федерального бюджета. Лидеры РГС выступают за изменение границ Северного Кавказа с целью выведения из состава республик приграничных районов с доминирующим русским населением и последующей эвакуацией русских, проживающих в самих республиках, а также форсированное закрепление за русскими статуса «титульной нации» в Ставропольском и Краснодарском краях. Приоритетом движения является ужесточение таможенно-пограничного контроля со странами СНГ и введение визового режима с республиками Центральной Азии и Южного Кавказа.

Таким образом, сепаратистская угроза в современной России значительно изменилась по сравнению с первыми постсоветскими годами. Теперь федеральному центру противостоят не яркие лидеры, такие как Джохар Дудаев или Аслан Масхадов, не де-факто государства (Чеченская Республика Ичкерия). Сепаратистская угроза связана не с организованными и структурированными светскими националистическими движениями в регионах, наподобие Всетатарского общественного центра. На первые роли вышли сетевые структуры, лидерство в которых подчас сложно или совсем невозможно установить. С одной стороны, это облегчает задачи государству, ибо нет необходимости для поиска коммуникаций и оптимизации противоречивых интересов. С другой стороны, точки, из которых исходят вызовы и угрозы, плохо просматриваются, если вообще идентифицируемы. Отсюда и невозможность почувствовать силу и ресурсы оппонентов. В идеологическом плане в регионах на первый план вышел протест, облаченный в религиозно-политические формы радикального исламизма. В то же самое время в центре страны намного более важным стал этнический национализм под лозунгами защиты русского большинства вплоть до реализации идеи его национального самоопределения. По образному выражению Эмиля Паина, мы можем говорить об ответном движении «этнополитического маятника», предполагающего русскую реакцию на самоопределение, парады суверенитетов и этнократические проекты в национальных республиках в составе Российской Федерации.

Как бы то ни было, отсутствие ярких лидеров, мощных и структурированных организаций не отменяет того, что для определенной части населения России нынешнее ее устройство, географическая и конституционная конфигурация неприемлемы. Таким образом, в отличие от Чечни 1990-х гг., сегодня и в регионах, и в центре России гораздо сложнее измерить конфликтное поле. Актов насилия много, но за каждым из них – своя конкретная история. Столь разнообразные по происхождению конфликты могут существовать, только когда социальные отношения базируются не на институтах, а на неформальных принципах. Ведь если нет возможностей для карьерного роста, ведения бизнеса и реализации гражданских проектов, социальная активность уходит в радикализм, а любая проблема решается через «отстрел» или шантаж. Выбор в пользу «отделения Кавказа» или превалирование религиозной лояльности над гражданской идентичностью разрушают единство страны. Очевидно, что с проблемами отчуждения и насилия невозможно разобраться без качественной национальной (не фольклорно-этнографической) политики и деприватизации власти. Следовательно, говорить о преодолении «беловежского синдрома» и окончании формирования российского постсоветского государственного проекта преждевременно.

} Cтр. 1 из 5