Границы русского мира

27 апреля 2014

Трансформация национальной идентичности и новая внешнеполитическая доктрина России

И.А. Зевелев – доктор политических наук.

Резюме: До весны 2014 г. дискуссии о национальной идентичности, включая «русский мир», мало соприкасались с повесткой дня в области внешней политики и безопасности. Революция на Украине перевела эти вопросы в разряд важнейших для выживания нации и государства.

Присоединение Крыма в марте 2014 г. отражает произошедшую в последние годы трансформацию постсоветской национальной идентичности России и означает кардинальный пересмотр внешнеполитической доктрины. Действия Москвы в отношении Украины только на первый взгляд были неожиданными. На деле они стали логическим следствием идеологических и политических изменений, которые начались осенью 2011 г. после принятия решения о возвращении Владимира Путина на пост президента.

События весны 2014 г. заставляют пересмотреть привычные рамки внешнеполитического анализа, так как объяснения решений Москвы с точки зрения популярной в России школы реализма оказываются совершенно недостаточными. Кремль сильно рискует и в конечном итоге многое теряет во взаимоотношениях со странами Запада и соседями на постсоветском пространстве. Важнейшей задачей является понимание той идейной системы координат, в которой делались экстраординарные шаги в марте 2014 года. В рамках этой системы политика Москвы может предстать не только оправданной, но и единственно возможной.

Американский исследователь Роберт Джервис впервые обратил внимание на роль образов и представлений в международных отношениях, открыв новую страницу в политической теории. Для целей настоящей статьи особое значение имеют два вывода, сделанные Джервисом. Во-первых, он установил, что «зачастую объяснение причин, по которым были приняты те или иные важные решения, требует изучения убеждений лиц, принимающих решения, их взглядов на мир и образы других субъектов». Главный вопрос для Джервиса заключался не в том, кто был прав, а кто – ошибался, а в том, «почему представления людей о мире оказывались различными». Во-вторых, он утверждал, что «представления людей о мире и о других субъектах расходятся с реальностью вполне ощутимым образом и по причинам, которые доступны нашему пониманию».

Из широкого набора идей, появившихся в интеллектуальном дискурсе о постсоветской идентичности России за последние 20 лет, в конце концов были выбраны те, которые представлялись наиболее подходящими для легитимации режима и укрепления независимости, силы и влияния российского государства. К таковым относятся в первую очередь две концепции. Первая – идея о том, что Россия должна быть мощной, самостоятельной великой державой, являющейся оплотом всех консервативных сил, борющихся против революций, хаоса и либеральных идей, насаждаемых США и Европой. Вторая – представление о существовании большого русского мира и российской цивилизации, отличной от западной и выходящей за государственные границы собственно России. Обе концепции не очень хорошо совмещались с доминирующими дискурсами на Западе и воспринимались там как своеобразная интеллектуальная архаика. Это не выглядело проблемой, имеющей прямое отношение к системе международных отношений и европейской безопасности. Именно поэтому поведение Москвы в марте 2014 г. стало большой неожиданностью для большинства зарубежных лидеров и аналитиков, не погруженных во внутренний российский дискурс, развивавшийся все более изолированно от глобальных тенденций.

Решения, принимавшиеся в Москве в феврале-марте 2014 г., продиктованы особым мировоззрением и большими идеями, а не простым стремлением прирастить территорию. В связи с этим полезно вспомнить об изменениях в балансе сил между ведущими направлениями российского внешнеполитического мышления в последние годы, а также о концепциях «разделенного народа», защиты соотечественников за рубежом, русского мира и большой российской цивилизации.

Поиски национальной идентичности и внешняя политика России: три подхода

В течение полутора столетий дебаты о русской идентичности и ее роли в мире были сосредоточены главным образом на соотношении и взаимодействии России с Западом. Корни дискурса – в спорах между славянофилами и западниками. Все разнообразие существующих сегодня в России взглядов на международные отношения можно свести к трем основным школам: либералов, реалистов-государственников и националистов.

Интеллектуальные истоки взглядов российских либералов восходят к традициям западников ХIХ века и современных теорий либерального интернационализма. Цель либерального проекта для России – превратить ее в составную часть «Большого Запада». США и Европа для либералов – важнейшие стратегические партнеры. Большинство либералов инстинктивно тяготеют к Западу, в частности и потому, что считают, что тесное партнерство с Вашингтоном и европейскими столицами сдерживало бы недемократические действия российских властей внутри страны.

Реалисты-государственники представляют собой наиболее влиятельную школу внешнеполитической мысли в России. Ее основателем является Евгений Примаков. Реалисты-государственники включают в себя часть бывших либералов-интернационалистов, которые были разочарованы западной политикой в отношении России в 1990-е годы. Важнейшим фактором, способствовавшим их переходу на позиции реалистов-государственников, стало расширение НАТО.Российских государственников можно назвать оборонительными реалистами, выступающими за поддержание сферы влияния на территории бывшего Советского Союза и стремящимися сдерживать американское глобальное первенство. Образ России, проецируемый реалистами-государственниками на международную арену, – влиятельный центр многополярного мира. С середины 2000-х гг. внутриполитический и идеологический факторы, а именно стремление любой ценой отстаивать полный суверенитет и не допустить вмешательства во внутренние дела, стали фактически доминировать над всеми другими соображениями реалистов-государственников. Для большинства реалистов-государственников Соединенные Штаты – страна, стремящаяся действовать в обход международного права, чтобы сохранить однополярную структуру мирового порядка и добиться собственного доминирования во всех сферах. Это также носитель идей смены режимов и «оранжевых революций».

Националистическое направление внешнеполитической мысли включает в себя по крайней мере две подгруппы, а именно неоимпериалистов («имперцев») и этнических националистов. В первой половине 1990-х гг. суть неоимпериалистического проекта заключалась в восстановлении государства в границах СССР. Постепенно задачи сузились до более ограниченных целей в духе жесткого реализма, а именно создания вокруг России буферной зоны протекторатов и зависимых стран из числа бывших советских республик.

Сутью этнически окрашенной националистической программы является восстановление географического соответствия между государством и нацией и создание нового политического образования на территории проживания русского и части других восточных славянских народов. Это означало бы воссоединение России, Белоруссии, части Украины и Северного Казахстана. В свое время русский этнонационализм получил мощный интеллектуальный импульс благодаря публицистике Александра Солженицына, первого крупного мыслителя, бросившего вызов наднациональной традиции в ее имперской форме. Хотя этнонационализм в России не является сам по себе организованной политической силой, совершенно очевиден рост его интеллектуального влияния в течение последних нескольких лет.

Либералы-западники в течение короткого времени после распада Советского Союза доминировали при принятии внешнеполитических решений. Однако довольно быстро – уже к середине 1990-х гг. – они уступили авансцену реалистам-государственникам. После кратковременного периода путинской версии перезагрузки в российско-американских отношениях в 2001–2002 гг. Москва вернулась к попыткам сдерживания однополярной американской гегемонии. В 2009–2011 гг. влияние либеральной школы на внешнеполитический курс вновь стало несколько более заметным. Возвращение Владимира Путина на пост президента в условиях возникновения беспокойства относительно стабильности в стране привело к тому, что внутриполитические соображения все больше стали сказываться на внешнеполитическом курсе.

В первую очередь это коснулось взаимоотношений с США и Европой, которые, по мнению Кремля, поддерживали оппозиционные силы, правозащитников и политические реформы в России, вмешиваясь во внутренние дела. Первоначально это выглядело как усиление взглядов реалистов-государственников за счет очередной маргинализации либералов. Однако действия Кремля весной 2014 г. со всей очевидностью продемонстрировали, что происходило и широкое заимствование идей, развивавшихся до тех пор в рамках националистического дискурса. Есть все основания утверждать, что сформировалась новая внешнеполитическая доктрина, которая включает в себя элементы взглядов реалистов-государственников и националистов.

Практически все политики и публичные интеллектуалы, которых можно отнести к неоимпериалистам, от Геннадия Зюганова и Александра Проханова до Эдуарда Лимонова и Сергея Удальцова, горячо поддержали решения Кремля в отношении Крыма весной 2014 года. Этнонационалисты и им сочувствующие расколоты по этому вопросу. Многие из них усмотрели в действиях Москвы возрождение имперского проекта, осуществляемого за счет непосредственных интересов русского народа. Эта группа включает в себя как политиков и интеллектуалов, чьи взгляды содержат в себе умеренные этнонационалистические мотивы (Алексей Навальный, Владимир Милов), так и радикально настроенных маргиналов (Дмитрий Демушкин). В то же время ряд интеллектуалов этого направления усмотрели в новой политике Кремля скрытое под фасадом возрождения империи и не полностью осознанное строительство национального государства, где этнические и политические границы совпадают (Валерий Соловей).

Большинство либералов-западников не поддержали действия Кремля, за что стали приравниваться к «пятой колонне». После распада Советского Союза либералы последовательно выступали за строительство российской гражданской нации в новых государственных границах, приоритетность развития отношений со странами Запада и добрососедского сотрудничества с соседями, первостепенное внимание к вопросам экономики и недопустимость использования военной силы. Действия Москвы весной 2014 г. противоречили практически всем представлениям либералов-западников о разумной политике. В идейном отношении либералы оказались перед лицом коалиции, объединяющей реалистов-государственников и большинство националистов. Это обстоятельство объективно усилило позиции Кремля.

Ситуация коренным образом стала отличаться от той, которая возникла в 1997–1999 гг. в ходе острой политической борьбы по вопросу о ратификации Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Российской Федерацией и Украиной. Тогда сформировались две большие коалиции. За ратификацию выступали реалисты-государственники, либералы и большинство неоимпериалистов, включая КПРФ. Против «Большого договора» боролись этнонационалисты и часть «имперцев», в том числе ЛДПР и такие политики, как Юрий Лужков, Сергей Бабурин, Александр Лебедь. Важнейшим аргументом противников договора было то, что он закреплял принадлежность Крыма Украине. Победила точка зрения, согласно которой дружба с Украиной важнее, чем вопрос о Крыме. Договор был ратифицирован после беспрецедентной публичной борьбы, длившейся почти два года. Ключевая роль в победе коалиции за договор принадлежала Евгению Примакову.

Что изменилось с тех пор? К 2014 г. у реалистов-государственников и «имперцев» появилось ощущение силы и уверенность, что Россия может безболезненно присоединить Крым, воспользовавшись глубоким кризисом украинской государственности. Влиятельной оппозиции, способной помешать этому, в России нет. Отношения с Западом больше не приоритет, и его мнение можно проигнорировать. Главное же в том, что фактически официальной стала идеология постсоветского реванша, включающая в себя образ России – собирательницы разделенного искусственными границами русского мира.Россия и новый русский мир

После распада Советского Союза миллионы людей, считающих себя русскими, оказались разделены политическими границами. Впервые на протяжении своей многовековой истории и не по своей воле они стали гражданами (или лицами без гражданства) нескольких соседних стран.

В постсоветской России сложились два основных подхода к новому «русскому вопросу». Во-первых, это вялая политика по отношению к соотечественникам, проводимая государством, и умеренная концепция русского мира. Во-вторых, это националистический дискурс о «разделенном народе», который, однако, вплоть до весны 2014 г. не оказывал существенного влияния на конкретную политику. Если рассматривать два подхода в более широком контексте, а именно с точки зрения того, как российская идентичность формировалась в течение последних 200 лет, то с некоторой долей упрощения можно утверждать, что они отражают традиционное для страны сосуществование двух начал: национально-государственного и этно-национального.

Понятия «соотечественники» и «русский мир» формируются в рамках двух разных, хотя и пересекающихся, дискурсов. Термин «соотечественники за рубежом» введен в официальный оборот Борисом Ельциным и Андреем Козыревым в 1992 году. С 1994 г. концепция соотечественников развивалась преимущественно в форме выработки конкретной российской политики и находила отражение в законах, государственных программах и некоторых – впрочем, не очень активных и не всегда эффективных – внешнеполитических действиях. В российском дискурсе к соотечественникам обычно относят тех, кто проживает за пределами Российской Федерации, но осознает исторические, культурные и языковые связи с Россией и желает их сохранить независимо от своего гражданства.

Вплоть до 2014 г. российская политика в отношении соотечественников за рубежом являлась осторожным умеренным ответом на вызов постсоветских реалий и «искусственности» новых государственных границ. В 1990-е гг. Россия не поддержала ирредентистские настроения в Крыму, Северном Казахстане и других местах компактного проживания русских. В 2003–2010 гг. Москва ради сохранения хороших отношений с Туркменистаном и обеспечения собственных интересов в газовой сфере игнорировала грубые нарушения Ашхабадом прав лиц с двойным туркмено-российским гражданством. Первая попытка защиты своих граждан и соотечественников за рубежом с помощью военной силы предпринята в августе 2008 г. в Южной Осетии и Абхазии. Однако тот факт, что русские составляли лишь около двух процентов населения этих территорий, делал использование риторики о соотечественниках несколько искусственным. Хотя официально никогда не признавалось, что под соотечественниками подразумевались прежде всего этнические русские, общественное восприятие было именно таким.

Понятие «русский мир», хотя и имеет свою историю, введено в поле активного общественного дискурса только в 2007 году. Обычно под русским миром понимается сеть людей и сообществ за пределами Российской Федерации, так или иначе включенных в русскую культурную и языковую среду. Эта концепция с ее мощными философско-мировоззренческими коннотациями гораздо шире, чем понятие «соотечественники». Представление о соотечественниках опирается на законы и юридические нормы, в то время как русский мир – нечто, находящееся преимущественно в области самосознания. До весны 2014 г. две линии пересекались только в точке свободного выбора тех, кто так или иначе осознавал свою связь с Россией. Весной 2014 г. ситуация изменилась. Понятия «соотечественники» и «русский мир» фактически слились в националистической риторике о возрождении России и ее реванше на постсоветском пространстве.

Наиболее радикальные требования националистической оппозиции умеренному курсу на укрепление связей с соотечественниками и развитие русского мира в течение длительного времени базировались на концепции «разделенности русского народа» и его праве на воссоединение. Наибольший вклад в развитие этой идеи внесли Наталья Нарочницкая, Ксения Мяло, Виктор Аксючиц, Александр Севастьянов, а также такие политики, как Владимир Жириновский, Геннадий Зюганов, Юрий Лужков, Сергей Бабурин. В 1998–2001 гг. было предпринято несколько попыток придать этой концепции форму законодательных инициатив. В комитетах Государственной думы обсуждались законопроекты «О национально-культурном развитии русского народа», «О праве русского народа на самоопределение, суверенитет на всей территории России и воссоединение в едином государстве», «О русском народе», однако они так и не стали законами. Реалии государственного строительства ставили перед страной совершенно иные задачи, и прагматизм реалистов-государственников каждый раз одерживал верх над идеологическими установками националистически настроенных групп политиков.

После установления жесткого контроля президента над законодательной властью в 2003–2004 гг. произошла маргинализация дискурса о русском народе и его праве на воссоединение. В ходе событий весны 2014 г. российские официальные лица сначала воздерживались от того, чтобы задействовать эту идею для легитимации своих действий. Однако табу снято в Обращении президента Российской Федерации 18 марта 2014 года. Там прямо заявлено: «Русский народ стал одним из самых больших, если не сказать самым большим, разделенным народом в мире».

При всей важности концепций соотечественников, русского мира и «разделенного народа» для внутреннего дискурса о национальной идентичности в глазах реалистов-государственников они были слишком узкими для позиционирования России как великой державы на мировой арене. В 2008 г. российская власть впервые после распада СССР заговорила в терминах большого наднационального проекта. Мировоззренческие основы внешней политики все чаще формулировались в категориях цивилизационной принадлежности страны. Россия пришла к этому не через осмысление «разделенности» русских и их взаимодействия с соседними народами, а в результате обострившихся отношений с Западом. Неудача попыток стать самостоятельной частью «Большого Запада» и осознание обстоятельства, что за этим может стоять нечто большее, чем сиюминутный расклад на международной арене, заставили Москву задуматься о своем месте в мире. Претензии на статус великой державы вынудили российское руководство попытаться сформулировать цели внешней политики в терминах, выходящих за рамки государственных интересов.

Идеологически концепция цивилизации оказалась для российской власти понятной и близкой. Идея цивилизаций не очень совместима с либеральными концепциями глобализации и универсальности демократических ценностей. В ХIХ веке об особой русской цивилизации обычно говорили консерваторы, прежде всего Николай Данилевский и Константин Леонтьев. В современную эпоху в этих категориях мыслил недавно скончавшийся американский консерватор Сэмюэл Хантингтон. О том, что Россия – не страна, а цивилизация, давно говорил Александр Дугин.

Российские власти сформулировали два возможных подхода к цивилизационной принадлежности России. Один был впервые оглашен президентом Дмитрием Медведевым в берлинской речи июня 2008 г.: «В результате окончания холодной войны возникли условия для налаживания подлинно равноправного сотрудничества между Россией, Евросоюзом и Северной Америкой как тремя ветвями европейской цивилизации». Такой подход предполагал примирение консервативной концепции цивилизации и либеральных принципов, элементы которых вновь появились в официальном российском дискурсе в то время. Однако уже тогда министр иностранных дел Сергей Лавров, повторяя тезис о трех ветвях, говорил и о том, что принятие западных ценностей – лишь один из подходов. Россия же, по его словам, намерена продвигать другой подход, который «заключается в том, что конкуренция становится подлинно глобальной, приобретая цивилизационное измерение, то есть предметом конкуренции становятся в том числе ценностные ориентиры и модели развития». Летом 2009 г. Лавров, обращаясь к латвийской русскоязычной газете, впервые использовал понятие «большая российская цивилизация».

Возникало впечатление, что до поры до времени российские власти не видели большого противоречия между двумя подходами. Они являлись не взаимоисключающими, а взаимодополняющими. Один подход обращен к Западу, другой – к соседним государствам и соотечественникам. Однако постепенно интеллектуальное пространство для интерпретации российской цивилизации как ветви западной сужалось. Концепция России в качестве отдельной большой цивилизации больше соответствовала новой консервативной идеологии и позволяла парировать критику недемократичности государственного устройства современной России. При этом вплоть до 2014 г. она умеренно интерпретировала «русский вопрос»: российская цивилизация – это наше государство вместе с русским миром, который включает всех, кто тяготеет к полю русской культуры.

В риторике весны 2014 г. из всех концепций наиболее активно задействованным оказалось понятие русского мира, удобно созвучное понятиям «исконно русская земля» (Крым), «русский город» (Севастополь), «русская воинская слава» (Черноморский флот).Секьюритизация идентичности

До весны 2014 г. дискуссии о новой российской национальной идентичности, включая развитие концепции русского мира, мало соприкасались с традиционной повесткой дня в области внешней политики и национальной безопасности. Революция на Украине позволила (а по мнению Кремля – потребовала) секьюритизировать эти вопросы, то есть перевести их в разряд важнейших для выживания нации и государства.

На протяжении постсоветской истории значительная часть интеллектуальной и политической оппозиции, от Александра Солженицына до Геннадия Зюганова, считала, что несовпадение новых государственных границ с национальными (понимаемыми как этнические) было крупнейшим историческим поражением и реализовавшейся угрозой безопасности России. Официальная же позиция заключалась в государственном строительстве в пределах постсоветских границ Российской Федерации и формировании гражданской нации.

События весны 2014 г. фундаментальным образом изменили процесс конструирования российской национальной идентичности. Продемонстрирована верность теоретического заключения, сделанного американским исследователем проблем национализма Ильей Призелем: «Обычно изменение национальных идентичностей – постепенный процесс. Однако в стрессовой ситуации даже устоявшиеся национальные идентичности способны меняться весьма значительно, а коллективная память народа может быть переформатирована очень быстро». В большинстве случаев подобные изменения происходят в результате смены режима, победы оппозиции или серьезных потрясений, пришедших извне. В случае России это было не так.

7 марта 2014 г. пресс-секретарь главы государства Дмитрий Песков, комментируя события в Крыму, заявил, что президент России Владимир Путин является гарантом безопасности русского мира. Это утверждение отражает фундаментальные изменения в представлениях официальных лиц о зоне ответственности Кремля при толковании национальной безопасности: переход от государства к большей, чем государство, общности. Произошла стремительная секьюритизация концепции русского мира.

Почему же Владимир Путин пошел на столь радикальный шаг спустя 14 лет после того, как стал лидером страны? Почему внутренний дискурс перенесен на международную арену и секьюритизирован? Ответ – в области взаимоотношений России с Западом. Абстрактно понимаемый «Запад» стал восприниматься как сила, стремящаяся распространить свои ценности и образы на русский мир, покушаясь тем самым на то, чтобы изменить уникальную – и все более консервативную – российскую национальную идентичность.

Инструментами экспансии Запада стало восприниматься не только расширение НАТО, в том числе потенциально и на Украину, но и политика Европейского союза. Если раньше распространение зоны влияния ЕС не интерпретировалось как угроза, то с принятием в 2009 г. программы «Восточного партнерства», нацеленной, по мнению Москвы, на отрыв от России ее соседей, это изменилось. Нежелание учитывать интересы России при переговорах о Соглашении об ассоциации Украины с Европейским союзом в 2013 г. вызвало в Москве очень острую реакцию.

Окончательный же поворот в отношении Кремля к странам Запада произошел с отстранением Виктора Януковича от власти 22 февраля 2014 года. Революционные события были интерпретированы в Москве как государственный переворот, инспирированный Западом на территории русского мира. По словам Путина, «в случае с Украиной наши западные партнеры перешли черту… Они же прекрасно знали, что и на Украине, и в Крыму живут миллионы русских людей… Россия оказалась на рубеже, от которого не могла уже отступить. Если до упора сжимать пружину, она когда-нибудь с силой разожмется».

Важным обстоятельством стало придание вопросу о взаимоотношениях России и Запада исторического измерения. В Обращении президента 18 марта 2014 г. прямо сказано: «У нас есть все основания полагать, что пресловутая политика сдерживания России, которая проводилась и в XVIII, и в XIX, и в ХХ веке, продолжается и сегодня».

После окончания холодной войны Россия в результате недальновидной политики стран Запада оказалась за пределами важнейших европейских и евроатлантических институтов безопасности. В результате Москва стала выкраивать себе место в системе международных отношений, полагаясь на внутренний дискурс и вырабатываемые им «большие идеи», а также на измененную интерпретацию российской истории как во многом изолированного от мировых тенденций процесса.

К весне 2014 г. в Москве укрепилась тенденция к иррациональному, на первый взгляд, объединению логик и риторики трех дискурсов: о национальной идентичности (включая идеи о защите соотечественников, русском мире, «разделенном народе», большой российской цивилизации), о международной безопасности и о сохранении внутренней стабильности. Угрозы во всех трех системах координат видятся в политике стран Запада.

Трансформация национальной идентичности в России в течение последних двух с половиной лет стала менять сложившуюся после окончания холодной войны систему международных отношений в Европе и на постсоветском пространстве. В России сформировалась новая внешнеполитическая доктрина, опирающаяся на комплекс идей об особой российской цивилизации, русском мире и необходимости защиты соотечественников, в том числе силовыми методами. Такая доктрина больше связана с внутренними представлениями о российской идентичности, чем с концепциями мироустройства, которые вырабатываются в рамках теории и практики международных отношений. Это создает серьезнейшее напряжение во взаимоотношениях между Россией, с одной стороны, и странами Запада, а также практически со всеми постсоветскими государствами – с другой. То, что выглядит как восстановление исторической справедливости и защита русского мира в одной системе координат, в других дискурсах воспринимается как захват большим государством части территории более слабого соседа.

Вопрос Роберта Джервиса о том, почему представления людей о мире оказываются различными, стал чрезвычайно актуальным при анализе взаимоотношений между Россией, Западом и постсоветскими странами. Ответ надо искать в том обстоятельстве, что господствующие в России взгляды формируются в полной изоляции от остального мира.

} Cтр. 1 из 5