Не по-соседски

5 мая 2016

Российско-турецкие отношения и проблемы безопасности Кавказского региона

Сергей Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме: Россия и Турция могут оказаться не в состоянии предотвратить слом статус-кво на Южном Кавказе, что опасно для обеих стран. Велик риск того, что и Москва и Анкара будут вынуждены действовать фактически в одностороннем порядке.

Данная статья представляет собой сокращенную версию записки, подготовленной по заказу Валдайского клуба в апреле 2016 года. Полную версию со справочным аппаратом можно прочитать по адресу valdaiclub.com

Прошлогодний инцидент с российским бомбардировщиком Су-24 в одночасье изменил характер отношений между Россией и Турцией. Стратегическое партнерство (а именно так их видели лидеры двух стран) сменилось жесткой конфронтацией. Демонстрационный эффект усилился за счет того, что отношения Москвы и Анкары еще недавно рассматривались как пример трансформации противостояния двух евразийских гигантов, исторических конкурентов и геополитических противников в успешное сотрудничество. 

Однако трагическое событие, случившееся 24 ноября 2015 г., не открыло принципиально новых противоречий между Москвой и Анкарой. Еще в 2009 г., когда отношения развивались по нарастающей (и прошли, среди прочего, испытание событиями «пятидневной войны» на Кавказе), турецкий эксперт Бюлент Араз использовал для их характеристики метафору «соревновательное соперничество» и предрекал взаимодействию России и Турции «многообещающие, но сложные перспективы».

Динамично развивающиеся экономические связи не могли скрыть различия в подходах к нагорно-карабахскому урегулированию, ситуации вокруг Кипра, развитию закавказской энергетики. После «арабской весны» и начала вооруженного противостояния в Сирии обозначились серьезные противоречия по поводу перспектив Ближнего Востока. Москва в качестве главной угрозы видела укрепление радикальных джихадистских группировок и крах государственности в регионе, что создавало риски для самой России и соседних стран постсоветского пространства. Анкара же, с одной стороны, искала возможности для укрепления позиций в качестве региональной сверхдержавы, а с другой – стремилась к сдерживанию любых проявлений курдского самоопределения. В 2014 г. добавились расхождения по статусу Крыма. И хотя после присоединения полуострова к России Анкара не поддержала санкции, введенные партнерами по НАТО, четкую позицию по данному вопросу она обозначила. По справедливому замечанию Павла Шлыкова и Натальи Ульченко, тема Крыма и Украины подогревалась и вводилась в широкий общественно-политический оборот во многом искусственно.

Таким образом, ноябрьский инцидент прошлого года перевел количество старых проблем и противоречий в новое качество. Он воочию продемонстрировал, что даже эффективная экономическая кооперация, существующая поверх внешнеполитических противоречий, не обеспечит устойчивость отношений, а критические выпады в адрес США, на которые не скупились представители турецкого истеблишмента, не означают совпадения позиций по широкому спектру вопросов с российскими партнерами.

Большой Кавказ: риски и угрозы в тени Сирии и Украины

Сегодня в фокусе внимания политиков и экспертов находится ближневосточный театр российско-турецких отношений. Однако не менее важным представляется анализ динамики в других регионах, прежде всего на Большом Кавказе. Регион сохраняет стратегическую значимость.

Во-первых, дают о себе знать неразрешенные конфликты, в особенности нагорно-карабахское противостояние, где в последнее время возросло число вооруженных инцидентов (не только на линии соприкосновения сторон, но и на границе Армении и Азербайджана за пределами конфликтного региона). В отличие от Нагорного Карабаха ситуация в Абхазии и Южной Осетии выглядит относительно спокойной. Две частично признанные республики получили военно-политические гарантии и социально-экономическую помощь России, а Грузия, несмотря на официальную риторику о восстановлении территориальной целостности как важнейшем приоритете, не предпринимает усилий по восстановлению юрисдикции над Сухуми и Цхинвали.

Абхазский и югоосетинский выбор упрочил связи Тбилиси с Соединенными Штатами, НАТО и Евросоюзом. Правительство «Грузинской мечты» не только не пересмотрело прозападный вектор Михаила Саакашвили, но и укрепило его. При этом действия Южной Осетии по пограничному размежеванию (известные как «бордеризация»), поддерживаемые Москвой, вызывают у Тбилиси и Запада опасения по поводу продвижения России на собственно грузинскую территорию.

Во-вторых, Россия и США рассматривают Южный Кавказ как площадку для геополитической конкуренции, и события вокруг Украины лишь оттенили, но не отменили этот факт. Для Вашингтона регион интересен в контексте «энергетического плюрализма», т.е. альтернативного обеспечения Европы нефтью и газом, а также как ресурс сдерживания амбиций Тегерана и Москвы. Для России, в составе которой семь республик Северного Кавказа, положение дел в странах по другую сторону Кавказского хребта является продолжением внутриполитической повестки, особенно в сфере безопасности.

В-третьих, помимо уже имеющихся проблем значительно выросла роль так называемых «фоновых факторов». Речь прежде всего об угрозе со стороны запрещенного в России «Исламского государства» (ИГ). Ранее джихадистские структуры Ближнего Востока, такие как «Аль-Каида», не объявляли Кавказ сферой своих интересов или приоритетным регионом. Летом 2014 г. представители ИГ сделали подобное заявление: в его рядах немало людей кавказского происхождения.

Украинский кризис вывел на более высокий уровень конкуренцию между европейской и евразийской интеграцией. Часть постсоветских государств (среди них Грузия) выбрала Соглашение об ассоциации с Европейским союзом, часть (в их числе Армения) – вхождение в Евразийский экономический союз под эгидой Москвы, а некоторые (например, Азербайджан) – балансирование между интеграционными векторами. И те и другие страны, вовлеченные в этнополитические конфликты, рассматривают интеграционные возможности как дополнительный инструмент обеспечения своих интересов. Кризис на Украине способствовал активизации контактов между Грузией и НАТО. И хотя Тбилиси не получил План действий по членству в Альянсе, но добился в сентябре 2014 г. «усиленного сотрудничества» с Североатлантическим альянсом. В Крцаниси же в августе 2015 г. открылся совместный учебный центр для подготовки грузинских офицеров и военных из стран НАТО и государств-партнеров блока.

Турция на Кавказе: традиции, мотивы, интересы

В отличие от США и стран Евросоюза, Турция – не новичок в кавказской политике. В XVI–XVIII вв. исторический предшественник Турецкой республики – Османская империя – вела борьбу за доминирование на Кавказе с Персией, а в XVIII – начале ХХ вв. – с Российской империей. Значительная часть территорий нынешних государств Южного Кавказа в различные периоды входила в состав этого мощного имперского образования. Однако на протяжении многих десятилетий после создания в 1923 г. современной Турции ее элита игнорировала кавказское направление. Вдохновленная идеями Кемаля Ататюрка о том, что ислам и имперское наследие консервируют отсталость и сдерживают модернизацию, она была обращена к Европе (а после 1945 г. и к США). Кавказ отодвинули на задний план. В годы холодной войны Турция была лишь натовским форпостом по отношению к южной части Советского Союза.

По справедливому замечанию Керима Хаса, эксперта по евразийской политике Международной организации стратегических исследований (Анкара), «распад Советского Союза позволил Турции после долгого исторического перерыва заново открыть ряд территорий, одной из которых стал Кавказ, граничащий со Средней Азией и связанный с ней тесными историческими, этническими, культурными, лингвистическими и религиозными узами». С приходом же к власти в Турции Партии справедливости и развития  во главе с Реджепом Тайипом Эрдоганом Анкара стала вести более активную и самостоятельную политику в регионах, которые исторически относились к «османскому пространству». Именно Эрдоган после «пятидневной войны» 2008 г. предложил т.н. «Платформу стабильности и сотрудничества на Кавказе». Впрочем, инициатива не была реализована из-за противоречивых интересов стран региона, а также внешних игроков.

Интерес Турции к Кавказу определяется несколькими факторами. Во-первых, она имеет прочные связи с тюркоязычным Азербайджаном. Анкара признала независимость этой страны 9 декабря 1991 г., то есть через день после подписания Беловежских соглашений. За четверть века две страны превратились в стратегических союзников. Турция последовательно поддерживает территориальную целостность Азербайджана и осуждает действия Армении в Нагорном Карабахе. Турецкие военные активно участвуют в подготовке и переподготовке азербайджанского офицерского корпуса. Турция начиная с апреля 1993 г. и до настоящего времени блокирует сухопутную границу с Арменией (около 300 км).

И хотя турецкое общественное мнение время от времени требует применить к Еревану более жесткие меры и активнее поддержать Азербайджан, официальная Анкара уходила от прямого вовлечения в военное противоборство. Турецкая дипломатия по большей части стремилась  мобилизовать международное общественное мнение против Армении. Также велась информационная кампания по обличению армянских властей и диаспоры, якобы оказывающей помощь Рабочей партии Курдистана, которую в Турции рассматривают как террористическую.

Азербайджан и Турция вовлечены в различные энергетические проекты (Баку–Тбилиси–Джейхан и Баку–Тбилиси–Эрзерум, Трансанатолийский и Трансадриатический газопроводы) и инфраструктурные программы (железная дорога Баку–Ахалкалаки–Тбилиси–Карс). И если цель первых – стать альтернативным поставщиком углеводородного сырья в Евросоюз, то железнодорожное строительство фактически нацелено на усугубление изоляции Армении, поскольку ведется в обход ее территории и без ее участия.

Во-вторых, общие интересы связывают Турцию и Грузию. Официальный Тбилиси стремится в НАТО (если не стать полноправным членом альянса, чему мешают неразрешенные этнотерриториальные конфликты, то как минимум укрепить военно-политические связи), Анкаре же важно увязать свои региональные амбиции с поддержкой Североатлантического блока. Две страны также объединяет и участие в совместных энерготранспортных проектах. С помощью турецкого бизнеса реконструированы аэропорты в Тбилиси и Батуми. Следует отметить такие сферы двусторонней кооперации, как военно-техническое сотрудничество (модернизация аэродрома в Марнеули) и торговля.

В-третьих, значительную роль играют кавказские диаспоры. По различным оценкам, около 10% населения современной Турции имеют связь с Северным Кавказом и Закавказьем. Приблизительная численность выходцев из северокавказского региона оценивается в 3–5 млн человек, азербайджанцев – 3 млн, грузин – 2–3 миллиона. Многие из них ведут активную общественную и лоббистскую деятельность, представлены в армии, парламенте, медийных структурах, являются важным электоральным ресурсом. Среди наиболее влиятельных кавказских НПО можно назвать Kafkas Derne?i («Кавказская ассоциация»), Kafkas Vakf? («Кавказский фонд») и Birle?ik Kafkas Dernekleri Federasyonu («Объединенная федерация кавказских ассоциаций»), которые созданы черкесами. Есть также Çeçen Dayan??ma Grubu («Группа чеченской солидарности»). Азербайджанская и грузинская диаспора имеют свои организации Azerbaycan Dostluk Derne?i («Азербайджанская ассоциация дружбы»), Gürcistan Dostluk Derne?i («Грузинская ассоциация дружбы»).

В-четвертых, турецкие действия на Кавказе воспринимаются в контексте не только внешнеполитических подходов Анкары, но и как солидарное участие в освоении региона Западом. Соединенные Штаты и их союзники из Евросоюза всячески поддерживают трехстороннюю кооперацию Турции, Азербайджана и Грузии. По словам эксперта вашингтонского Центра стратегических и международных исследований Джеффри Манкоффа, приоритетом США является продвижение «геополитического плюрализма» и обеспечение поставок каспийской нефти и газа в Европу. В зависимости от развития мировых энергетических рынков в ближайшее десятилетие или около того значение поставок каспийских энергоресурсов для Европы может пойти на убыль. Но Соединенные Штаты все же будут поддерживать трубопроводы через Южный Кавказ как средство обеспечения геополитического плюрализма, то есть минимизации российского военно-политического присутствия в регионе. Согласно выводам авторов доклада «Прослеживая Кавказский круг» (Фиона Хилл, Кемаль Кириши и Эндрю Моффатт), вышедшего в свет под эгидой Института Брукингса в июле 2015 г., вовлеченность Вашингтона и его союзников в региональные дела невелика, и этот недостаток следует исправить. При этом авторский коллектив рассматривает Турцию наряду с Евросоюзом и Соединенными Штатами как часть коллективного Запада. Схожим образом трактует турецкие действия в Закавказье (то есть как вклад в западное «вовлечение) и руководитель программы по изучению Восточной Европы, Кавказа и Центральной Азии известного европейского института FRIDE Йос Боонстра в своем докладе «Южнокавказский концерт: каждый играет на свой лад» (опубликован в сентябре прошлого года).

В-пятых, самой большой проблемой для турецкой внешней политики на постсоветском пространстве стала Армения. За последние два с половиной десятилетия эти две страны не раз предпринимали попытки «сломать лед», однако видимых успехов не достигли. После подписания в октябре 2009 г. двух протоколов о восстановлении дипотношений и общей нормализации процесс примирения вошел в состояние стагнации, в котором и пребывает в настоящее время. По-прежнему не установлены дипломатические отношения, продолжается блокада сухопутной границы. Интерпретация трагических событий 1915 г. в Османской империи, официально принятая на государственном уровне, до сих пор жестко противопоставляет Армению и Турцию. Остроты отношениям добавляет и стратегическое взаимодействие Москвы и Еревана. Армения вместе с Россией состоит в Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ) и Евразийском экономическом союзе (ЕАЭС), а 102-я российская военная база в Гюмри дислоцируется именно на армяно-турецкой границе.

Москва и Анкара: кавказская региональная динамика

Российско-турецкие отношения на кавказском направлении за последние четверть века переживали спады и подъемы. Были не только резкие расхождения во время вооруженной фазы нагорно-карабахского конфликта (1991–1994) и в период первой антисепаратистской кампании России в Чечне, но и компромиссы и признание нового статус-кво на Северном Кавказе в начале 2000-х, а в Закавказье – после 2008 г. (в целом выгодного РФ).

Хотя Анкара не разделяла взгляд Москвы на статус Абхазии, Южной Осетии и территориальную целостность Грузии, в открытую полемику она не вступала. Наличие абхазской диаспоры, а также бизнес-контакты граждан Турции – выходцев из Абхазии со своей исторической родиной делали политику Анкары более нюансированной. Турцию посещали, пускай и с частными визитами, первый и второй президенты Абхазии Владислав Ардзинба и Сергей Багапш (при желании турецкие власти могли их не пустить). Осенью 2009 г. в Сухуми побывал известный турецкий дипломат Юнал Чевикоз, что спровоцировало слухи о возможном признании абхазской независимости. Турецкие продовольственные и промышленные товары до начала 2016 г. занимали около 20–25% общего объема абхазского рынка. Присутствовали и другие формы бизнес-контактов. Это и фрахт турецких рыболовецких судов во время путины, и экспорт угля из абхазского Ткварчели (Ткуарчала) на турецкую территорию.

Однако конфронтация между Россией и Турцией обозначила потенциальные точки риска не только на Ближнем Востоке, но и за его пределами. По мнению польского востоковеда Конрада Заштовта, «конфликт между Турцией и Россией из-за противоречивых интересов этих стран на Ближнем Востоке углубляет разделение Кавказского региона на два блока. Как результат Турция укрепляет политическое и экономическое сотрудничество с Грузией и Азербайджаном, в то время как Россия расширяет военную кооперацию с Арменией». Но насколько верно представление о Кавказе как потенциальной площадке  столкновения российских и турецких интересов?

На первый взгляд, многие факты свидетельствуют в пользу данного тезиса. Так, в начале декабря, вскоре после инцидента с российским бомбардировщиком Су-24, турецкий премьер Ахмет Давутоглу заявил, что «для разрешения конфликта в Нагорном Карабахе и мира в регионе необходимо полностью освободить оккупированные азербайджанские земли». В свою очередь, в конце 2015 г. произошло укрепление российского военного присутствия в Армении, а в начале февраля 2016 г. опубликован список российских вооружений, поставляемых в эту республику. В январе нынешнего года Абхазия, руководствуясь Договором с РФ о союзничестве и стратегическом партнерстве, присоединилась к российским санкциям против Анкары. Естественно, это не могло не отразиться на позициях турецкого руководства в отношении Грузии. Не случайно по итогам трехсторонней встречи в Тбилиси (19 февраля 2016 г.) главы МИД Турции, Грузии и Азербайджана подписали совместную декларацию, в которой обеспечение территориальной целостности названо одним из высших приоритетов региональной безопасности. После резкого обострения конфликта в Нагорном Карабахе в начале апреля 2016 г. президент Эрдоган выразил поддержку Баку и соболезнования по поводу гибели азербайджанских военнослужащих на линии соприкосновения.

Стоит отметить и другие резоны, не позволяющие говорить о жесткой фрагментации Кавказа по блокам во главе с Россией и Турцией. Во-первых, решение о наращивании российско-армянской военно-политической кооперации имело собственную логику и динамику. Оно было принято еще до инцидента с Су-24. В апреле прошлого года сообщалось о создании единых систем ПВО в Восточной Европе, Центральной Азии и на Кавказе в рамках СНГ. 11 ноября 2015 г. президент России Владимир Путин распорядился подготовить документ о создании общей с Арменией региональной системы ПВО в Кавказском регионе. Российско-турецкая конфронтация придала особую остроту всем этим планам и, если угодно, дополнительную символическую нагрузку. 23 декабря 2015 г. министры обороны РФ и Армении Сергей Шойгу и Сейран Оганян подписали соглашение о совместной системе противовоздушной обороны. Тогда же в Армению поступила авиатехника более новых модификаций.

Во-вторых, сколь ни были бы близки позиции Анкары, Баку и Тбилиси, их нельзя считать тождественными. У Азербайджана непростые отношения с Западом, и в последнее время критика авторитарных методов Баку со стороны США и Евросоюза стала намного более жесткой. Россия уже не первый год видится в прикаспийской республике как противовес Западу и дополнительный источник международной легитимации режима. Есть у Азербайджана интерес и к экономической кооперации с Россией, и к взаимодействию против джихадистской угрозы. Последний пункт способен заинтересовать и Грузию, столкнувшуюся с аналогичным вызовом в Панкиси. Кстати, ни Тбилиси, ни Баку не стали полностью уравнивать свои интересы с официальным Киевом, их позиции в 2014 – начале 2016 гг. выглядели более сложными. Азербайджан также занимает довольно осторожную позицию по Сирии, опасаясь, как и Россия, коллапса светской государственности на Ближнем Востоке и экспорта джихадистских идей и практик. Как следствие, Баку не готов привязать свою внешнеполитическую линию к турецкому подходу. «Наши отношения динамично развиваются как с Турцией, так и с Россией, и Азербайджан уделяет особое внимание углублению связей с обеими странами», – заявил в феврале 2016 г. глава МИД Эльмар Мамедьяров, отметив, что его страну не устраивает нынешнее состояние отношений между Москвой и Анкарой.

В-третьих, столкнувшись с эскалацией конфликта в Нагорном Карабахе, Россия продолжает искать баланс между Арменией (стратегическим союзником) и Азербайджаном (стратегическим партнером). Утратив многие рычаги влияния на Грузию после признания Абхазии и Южной Осетии, Москва не может позволить себе такой роскоши, как втягивание во вражду с Азербайджаном, чем, конечно, не преминут воспользоваться турецкие политики. И в этом случае на дагестанском направлении мы рискуем получить дополнительные очаги нестабильности вдобавок к уже имеющимся (только с декабря 2015 г. в Дагестане было четыре теракта под знаменем ИГ). Более того, превращение Азербайджана в откровенно враждебное государство завершит формирование антироссийской конфигурации Анкара–Баку–Тбилиси, в которой пока есть внутренние разногласия.

В-четвертых, из кавказского уравнения нельзя исключать такую переменную, как Иран. Тегеран стремится вести самостоятельную линию, не примыкая ни к одному из центров силы (Запад или Россия). При этом Исламская Республика – единственная страна, выступающая с критикой «Обновленных мадридских принципов нагорно-карабахского урегулирования» и полагающая, что данный вопрос, как и другие конфликты, должен разрешаться без участия внешних нерегиональных игроков. В «разморозке» боевых действий (с возможным подключением той же Турции на стороне Азербайджана) Тегеран видит угрозу своим интересам, поскольку опасается более активного военно-дипломатического вмешательства США и Евросоюза, в том числе в формате миротворческой операции.

Но Азербайджан последовательно подчеркивает свой интерес к нормализации отношений с Ираном (23 февраля 2016 г. состоялся визит Ильхама Алиева в Тегеран и его переговоры с духовным лидером Али Хаменеи и с президентом Хасаном Роухани). Это происходит, несмотря на расхождения по Сирии и Ближнему Востоку в целом между Турцией, стратегическим союзником Баку, и Исламской Республикой. Перспективы развития двусторонних отношений с Тегераном видит и Тбилиси (свидетельством чему переговоры между министром энергетики Грузии Кахой Каладзе и министром нефти Ирана Бижаном Намдаром Зангане в феврале 2016 г.). Нормализация отношений с Западом и выход из режима санкций открывают перед Ираном новые возможности на Кавказе, с чем не сможет не считаться ни один игрок, включая Москву и Анкару.

В-пятых, сам Запад, поддерживая «геополитический и энергетический плюрализм», не заинтересован в одностороннем усилении Турции, а также расширении ее евразийских амбиций. Еще в июле 2006 г. Палата представителей Конгресса США (во многом под влиянием армянского лобби) проголосовала за предоставление гарантий того, что никакие экспортные и импортные фонды не будут использованы для содействия проекту строительства железной дороги Баку–Ахалкалаки–Тбилиси–Карс в обход Армении. И по настоящее время эта позиция остается прежней.

Три сценария: между статус-кво и modus vivendi

Говорить о разделении Кавказского региона из-за конфронтации России и Турции пока не приходится, хотя опасность есть. Неразрешенные этнополитические проблемы на фоне отсутствия прорыва в российско-турецких отношениях создают потенциальные риски.

В этой ситуации возможны три сценария. Первый – борьба за сохранение статус-кво. Россия, не разрешив для себя проблемы Сирии и Украины, вряд ли захочет ломать нынешний порядок вещей на Кавказе. Особенно когда Запад фактически смирился с уходом Абхазии и Южной Осетии в российскую сферу влияния взамен на укрепление собственных позиций в Грузии (такой раздел лишь укрепляет положение дел, сложившееся в регионе после августа 2008 г.).

Для Москвы слом хрупкого статус-кво в Нагорном Карабахе может иметь негативные последствия. Развитие ситуации по неблагоприятному сценарию поставит под вопрос перспективы евразийских интеграционных проектов (ОДКБ и ЕАЭС), учитывая отсутствие консенсуса среди их участников по поводу военно-политической поддержки Армении, а также резко противопоставит интересы Москвы и Баку, к чему сегодня не готовы обе стороны (даже в условиях российско-турецкой конфронтации).

Турция в своих возможных действиях по обострению ситуации в Карабахе (а к конфликтам в Абхазии и Южной Осетии Анкара всегда проявляла крайне ограниченный интерес) чрезвычайно связана фактором Запада. На сегодня непризнанная никем (даже Арменией) Нагорно-Карабахская Республика (НКР) – единственное образование такого рода на постсоветском пространстве, получающее хотя и незначительное, но финансирование из американского госбюджета. В случае активного и, главное, открытого военного вовлечения Анкары в конфликт армянское лобби и в Конгрессе США, и в европейских странах (прежде всего во Франции) предпримет значительные усилия. Не факт, что это приведет к тотальной заморозке стратегически важных обеим сторонам американо-турецких отношений. Но в любом случае не позволит представить конфликт как proxy war между Россией и Западом (что де-факто удалось на Украине и в Грузии). Во многом по этой же причине (а также не имея решающего военно-технического преимущества перед армянской стороной) Азербайджан также не спешит конвертировать жесткую риторику в практические действия. Сдерживающую роль играет и Иран, рассматривающий полномасштабное возобновление военных действий как угрозу своим интересам.

Впрочем, сценарий сохранения статус-кво не означает полного замораживания ситуации. Не исключены варианты «тестирования» противоборствующих сторон и стратегических союзников, стоящих за ними (Россия и Турция). Рост числа инцидентов на линии соприкосновения и вдоль армяно-азербайджанской границы за пределами собственно Нагорного Карабаха создает дополнительное напряжение, которое, среди прочего, интерпретируется и как последствие ближневосточного противостояния Москвы и Анкары (даже если в действительности это не так).

Второй сценарий предполагает активизацию военных действий и возможное перерастание инцидентов (обстрелы, диверсионные рейды) в полномасштабное противостояние с вовлечением третьих сторон (прежде всего России  и Турции). Развитие событий по такому алгоритму возможно в случае утраты (полной или значительной) контроля над ситуацией на линиях соприкосновения противоборствующих сторон. Вряд ли Анкара и Москва будут сами подталкивать к реализации такого варианта по причинам, указанным выше. Но они могут стать его заложниками, если эскалация произойдет сама собой. В этом особая опасность апрельского обострения.

Издержки от «сдачи» стратегического союзника могут оказаться слишком высокими. Таким образом, наибольший риск именно в том, что Россия и Турция окажутся не в состоянии предотвратить обвал кавказского статус-кво, что опасно для них обеих. Тогда велик риск того, что и Москве, и Анкаре придется действовать фактически в одностороннем порядке. Их союзники по ОДКБ и ЕАЭС, с одной стороны, и по НАТО, с другой, не имеют прямого интереса ни к вмешательству в противостояние в Нагорном Карабахе, ни к участию в его урегулировании в стадии новой эскалации. От реализации негативного сценария удерживает имеющаяся и в Армении, и в Азербайджане «вертикаль власти». В случае же внутриполитической дестабилизации в обеих странах (причины здесь вторичны) положение дел может измениться, и не в лучшую сторону.

Третий сценарий – нахождение modus vivendi и улучшение отношений – представляется в краткосрочной перспективе маловероятным. Более того, поскольку сегодняшняя конфронтация катализирована ближневосточными событиями, именно оттуда должен начаться процесс нормализации. Возможно, успех перемирия и мирного процесса в Сирии сделает позиции Москвы и Анкары ближе (или создаст некие предпосылки для сглаживания противоречий). В этом случае возможно и снижение рисков в других регионах, где интересы двух стран пересекаются.

} Cтр. 1 из 5