Неравнобедренный треугольник

7 июня 2015

Цели и возможности России в отношении китайско-американского дуэта

Дмитрий Новиков - научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (ЦКЕМИ НИУ ВШЭ), Россия.

Резюме: Два главных союзника России в АТР – энергоресурсы и флот. Эти средства вкупе с искусной дипломатией способны вывести китайско-американские отношения из тупикового равновесия и способствовать их качественной перестройке.

Одним из главных результатов саммита АТЭС в ноябре 2014 г. стала демонстрация все более противоречивой динамики китайско-американских отношений в регионе.

Стремление Пекина перекрыть повестку Вашингтона более амбициозным проектом либерализации торговли в АТР отразило более глубокие расхождения между двумя странами. России расшатывание китайско-американских отношений дает шанс на то, чтобы придать динамику процессу пересмотра правил международной политики, навязанных после холодной войны. Однако анализ этой практической возможности ставит важный теоретический вопрос – каковы цели и средства Москвы относительно самой главной связки Азиатско-Тихоокеанского региона и как она может встроиться в запутанную динамику отношений Пекина и Вашингтона.

США И КИТАЙ: СУЩНОСТЬ СТРАТЕГИЧЕСКИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ

В китайско-американских связях сложилось хрупкое положение, когда лидеры двух стран не хотят выяснения отношений посредством открытого конфликта, предпочитая до поры до времени замалчивать копящиеся противоречия. Раздражители хорошо известны. Более или менее традиционны вопросы, связанные с экономикой – торговые споры, валютное манипулирование, диалог по реформе региональной и глобальной финансовой системы, а также споры относительно соблюдения прав человека, давно составляющие общий фон партнерства. Не так давно появились противоречия, которые отражают принципиально разное видение Пекином и Вашингтоном международного порядка в АТР. Новые проблемы имеют качественно иную природу и создают уже хорошо различимые линии разлома.

Эти линии проходят по трем основным вопросам.

Во-первых, политические конфликты между Китаем и союзниками США, прежде всего обострившиеся территориальные споры по периметру китайских границ. Этот комплекс проблем включает в себя и дремлющий, но никогда не исчезающий из поля зрения «тайваньский вопрос», чреватый крайним обострением. Усугубление споров вызвано решительным стремлением Пекина включить прибрежные воды в зону своих неотъемлемых интересов, что ранее не было характерно для китайской дипломатии.

Во-вторых, военно-стратегические противоречия, особенно на море, обострившиеся в связи с усилением американской группировки в АТР и увеличением оборонных расходов КНР. Этот вопрос плотно увязан с давним стремлением Пекина повысить контроль над морскими коммуникациями посредством развития портовой инфраструктуры в Юго-Восточной Азии и Индийском океане.

В-третьих, борьба вокруг будущей институциональной организации в АТР в сфере как безопасности, так и международной торгово-инвестиционной деятельности. Последний вопрос, по сути, содержит более фундаментальную проблему экономического порядка в регионе.

Конфигурация противоречий позволяет провести историческую аналогию с англо-германскими отношениями, павшими жертвой гонки вооружений на море и разных повесток относительно политической и экономической организации в Европе. Некоторые аналитики говорят о неизбежности расширения линий разлома в американо-китайских отношениях и скорой их трансформации в конфронтационные. Однако пока, невзирая на большой конфликтный потенциал, связи остаются устойчивыми.

Со времен нормализации отношений ключевым фактором устойчивости, невзирая на идеологические и геополитические разногласия, было отсутствие объективной угрозы жизненным интересам Китая со стороны Соединенных Штатов. На протяжении последних десятилетий Пекин воспринимал свои интересы через призму экономики, считая приоритетом национальной безопасности сохранение высоких темпов социально-экономического развития, на чем в известной степени строится и легитимность нынешнего руководства. Географически же зона жизненных интересов очерчивалась собственно национальными границами, где Пекин пользовался неотъемлемым правом строить собственную экономическую и социальную модель, существенно отличную от западной – физическое и даже вербальное вторжение в эту сферу вызывало яростный отпор. В остальном Пекин проявлял удивительную гибкость, что укладывалось в предложенную Дэн Сяопином стратегию 24 иероглифов – «вести себя скромно» и «не претендовать на лидерство», сосредотачиваясь на внутренней трансформации.

До недавнего времени США не демонстрировали серьезных намерений вторгаться в пространство жизненных интересов Китая. Финансовая и моральная поддержка протестующих в Гонконге осенью прошлого года может рассматриваться как проверка китайского руководства на прочность – в этом случае оно ее прошло, подтвердив устойчивость системы. Вашингтон едва ли имеет сегодня достаточно возможностей, чтобы угрожать КНР как государству с определенной формой политического и территориального устройства. Более того, если заглохнет мотор китайской экономики, Соединенным Штатам будет нанесен огромный экономический и даже стратегический урон. Ясное осознание этого факта обеими сторонами позволяет им удерживать отношения в стабильном состоянии, невзирая на наличие противоречий, схожих с англо-германской конфронтацией столетней давности.

Однако пятое поколение китайских руководителей пока достаточно осторожно, но отходит от принципов 24 иероглифов, переосмысливая нарратив китайской внешней политики в пользу географического и смыслового расширения сферы жизненных интересов. XVIII съезд КПК, на котором произошла смена руководства, подтвердил приверженность идее «гармоничного и справедливого мира» и концентрации на мирном развитии. В то же время уходящий с поста лидера партии и государства Ху Цзиньтао подчеркнул в итоговом докладе необходимость «создания прочной национальной обороны, соответствующей международному статусу» КНР, и превращения страны в «могущественную морскую державу». Тональность значительно отличается от того, что десятью годами ранее завещал предыдущий руководитель Цзян Цзэминь, и отражает возросший интерес Пекина к наращиванию и модернизации оборонных возможностей, хотя и достаточно осторожно зашифрованный в вязи традиционных деклараций о мирном развитии.

При Си Цзиньпине эти тезисы стали воплощаться в жизнь с неожиданной решительностью. В 2014 г. оборонный бюджет КНР вырос на 12%, а амбициозные планы усиления военно-морской компоненты – до 351 корабля к 2020 г., включая развитие авианесущей составляющей и качественное обновление подводного флота – заставляют Вашингтон подозревать Пекин в стремлении получить стратегическое преимущество не только в прилегающих водах, но и на просторах Тихого океана. Укрепление ВМС сопровождается более решительным подходом к территориальным спорам, а также видимым стремлением Пекина «перебить» американскую повестку дня в области либерализации региональной торговли, отчетливо проявившуюся на последнем саммите АТЭС. Эти тенденции серьезно противоречат заветам Дэн Сяопина «держаться в тени» и «не стремиться к лидерству». Как раз региональное лидерство становится ядром внешней политики Пекина, и среди китайской элиты набирает силу представление о том, что контроль над экономическими и политическими процессами в АТР является неотъемлемым условием сохранения высокой динамики развития.

Новый нарратив пока в инкубационном состоянии, постепенно обретая отчетливые формы в китайской академической и экспертной среде и лишь ограниченно находя отражение в официальных документах, которые в основном сохраняют пацифистскую умеренную риторику. Но спрос на великодержавность, существующий в китайском обществе, позволяет говорить о том, что при желании руководство может быстро сформулировать и внедрить в сознание более конфронтационный подход к международной реальности.

Тем не менее пятое поколение китайских лидеров предпочитает эволюционный вариант пересмотра внешнеполитических приоритетов. Большая часть исходящих от США угроз по-прежнему носит субъективный характер, а базовая логика анализа китайских жизненных интересов через призму экономики сохраняет актуальность. Китай по-прежнему экспортно-ориентирован, он в огромной степени зависит от доступа на внешние рынки и возможности привлечения инвестиций, а значит от отношений с Западом. Переориентация экономики КНР на внутренний спрос и более сбалансированный рост – одна из главных целей Си Цзиньпиня – сделает ее более самодостаточной и в долгосрочной перспективе стимулирует отход китайской дипломатии от старых принципов, актуальных в начальный период интеграции Китая в мировую экономику.

Смена принципов и расширение границ национальных интересов не означает изменения целей. Внутреннее развитие по-прежнему, как и во времена Дэна, остается стратегическим приоритетом, от которого Пекин выстраивает логическую цепь своей внешней политики.

Заявка на региональное лидерство, таким образом, не столько отражает субъективные националистические чувства китайской элиты и общества, сколько является объективным следствием развития страны в последние десятилетия. Китайская экономика, судя по всему, на долгие годы сохранит уклон в экспортные производства и зависимость от внешнего капитала и технологий. Но в ней будут появляться черты, свойственные развитым экономикам – повышение в ВВП доли внутреннего потребления с опорой на сформировавшийся за тучные годы средний класс, институциональное и технологическое развитие социальной сферы и экспорт капитала с переносом производств в страны, где рабочая сила уже сегодня дешевле китайской. Сохранять высокие темпы роста в этих условиях труднее – отсюда возросшая потребность использования политических инструментов для замыкания региональной экономики на китайский рынок.

Хороший политический климат отношений с Вашингтоном соответствует первому тренду, в то время как укрепление позиций в регионе – второму. Таким образом, рассматривая внутреннюю трансформацию как императив, китайское руководство не отходит от логики целеполагания времен Дэна, но меняет инструментарий и границы национальных приоритетов в условиях качественного усложнения стоящих перед Китаем задач и потребностей.

Это означает, что в ближайшее время интересы Пекина сконцентрируются преимущественно в АТР, в то время как на глобальном уровне повышение стратегического присутствия будет увязано с решением ключевых задач в регионе, подобно тому как Германия времен Бисмарка наращивала глобальное присутствие для обеспечения дополнительных козырей в европейской политике. Едва ли Китай повторит ошибку Вильгельма II в конце XIX века, который ввязался в колониальную гонку и растратил ресурсы на бесполезное наращивание глобального присутствия в ущерб региональным приоритетам. Главным принципиальным отличием этой ситуации от англо-германских отношений является низкий порог допустимой цены, которую Пекин готов позволить себе в борьбе за региональное лидерство.

Таким образом, ключи находятся в Вашингтоне – будущее зависит от того, как Соединенные Штаты отреагируют на описанные изменения в китайской внешней политике. Привычка рассматривать региональные и даже локальные вызовы в глобальном контексте может сыграть с Америкой злую шутку, так как делает поддержание глобального лидерства самоцелью, а зону жизненных интересов расширяет на весь мир. Такой подход уже продемонстрировал свою пагубность, трансформировав внутриполитический кризис на Украине в противостояние двух ядерных сверхдержав.

Интерпретация китайских действий как попытки достижения геостратегического преимущества над США и запуск механизма сдерживания сделает конфликт неизбежным. Пока в американском экспертном сообществе доминирует намерение сохранить курс на сглаживание негативных последствий китайского роста для баланса сил в регионе. Это отражает понимание сущностного отличия нынешней ситуации от реальности столетней давности. Однако существующий в Соединенных Штатах запрос на значительно более жесткий подход в отношении практически всех угроз американскому мировому лидерству – объективных и субъективных – может заставить Вашингтон нанести ущерб стратегическому партнерству, предопределив более конфронтационную модель развития отношений. Уже сегодня умеренная администрация Обамы вынуждена с нехарактерной для нее жесткостью реагировать даже на незначительные шаги Пекина в сторону пересмотра своего регионального статуса. Таким образом, как раз реакция США является источником наивысших рисков для стратегических отношений Пекина и Вашингтона.

ЦЕЛИ И СТРАТЕГИЯ РОССИИ

Роль Москвы в раскладе китайско-американских отношений до недавних пор была относительно ясной: Россия оптимально вписывалась в роль страны-балансира и географически – как мост между Западом и Востоком, и стратегически – как одно из немногих самодостаточных в плане обороноспособности государств, способных осуществлять независимую внешнюю политику, а значит имеющих достаточно широкое пространство для маневра.

Стратегическое преимущество России на фоне хитросплетений китайско-американских отношений было в чем-то сродни тому положению, которое занимал маоистский Китай в отношении советско-американской конфронтации. Пока дракон и орел готовились к схватке века, мудрый медведь, расположившись в тайге, мог наблюдать и извлекать выгоды.

«Новая холодная война», казалось бы, закрывает это окно возможностей, сужая варианты развития отношений с Вашингтоном до одного и толкая Россию в тесные, подчас удушливые объятия восточного соседа. Это заставляет некоторых аналитиков говорить о том, что Москва загнала себя в стратегический цугцванг, в котором альтернативой капитуляции перед Западом является постепенное превращение в младшего партнера, а то и в сырьевой придаток Китая. Однако это не совсем так.

В действительности Россия никогда и не вписывалась в известную формулу Мао о «мудрой обезьяне», наблюдающей за противостоянием двух хищников и извлекающей из него стратегические преимущества. Россия имеет серьезный задел на глобальном уровне, что обуславливает ее трения с США, но ее позиции в Азиатско-Тихоокеанском регионе в настоящий момент незначительны. В свою очередь огромный вес Китая в АТР, где у Пекина сосредоточены политические интересы, совершенно не коррелирует с его скромными стратегическими позициями на глобальном уровне, а те – с его возрастающей ролью в мировой экономике. Эти дисбалансы сами по себе делают логику стороннего наблюдения и «извлечения выгод» за счет маневрирования несостоятельной – между кем Москве маневрировать на глобальном уровне и чем на региональном, в АТР?

Нынешняя стратегическая ситуация является в известной степени производной от этих дисбалансов и имеет непоколебимую логику. В отношении перспектив китайско-американских отношений Москва еще до конфронтации с США была ограничена и в возможностях осуществлять какие-либо активные маневры, и даже «примкнуть» к одной из сторон (очевидно слабейшей) в качестве балансира. Россия и Китай представлены в разных аспектах силы и имеют разные весовые категории и интересы в зависимости от конкретного вопроса и региона, а взаимодополнение и синергия их стратегических возможностей остается скорее в области желаемого, чем действительного. Для этого китайско-американские отношения либо должны быть ввергнуты в предвоенное состояние, когда логика привлечения союзника любой ценой превалирует над всеми иными соображениями, либо требуется выравнивание описанных выше дисбалансов, когда китайско-американские отношения выйдут с преимущественно регионального уровня на глобальный, из области в большей степени экономической – в стратегическую, а Россия будет играть большую роль в АТР, который очевидно станет ключевым регионом XXI века.

Выправление дисбалансов скорее всего неизбежно в силу естественных исторических процессов. Растущая роль Китая в глобальной экономике рано или поздно вытолкнет его на качественно новый уровень стратегического присутствия в мире. Для России же «поворот к Азии», развитие Сибири и Дальнего Востока – жизненно важные приоритеты для сохранения не только международного статуса, но и суверенитета.

Однако благоприятный сценарий, при котором качественно новый облик китайско-американских отношений станет источником стратегических преимуществ для России, не является обязательным. По этой причине Москва не может просто пережидать, когда все выправится само – традиционно активное начало российской дипломатии направлено на созидание истории, а не на подчинение ее процессам. Пассивная роль в отношении ключевой стратегической связки в АТР чревата огромными издержками и развитием другого, менее благоприятного сценария. В то же время использование противоречий между экономическим весом Китая и не соответствующей ему политической ролью не только на глобальном уровне, но и в АТР является объективной основой для изменения международного порядка в пользу Москвы. Соответственно России нужны действенные инструменты влияния на динамику отношений Вашингтона и Пекина. В условиях ограниченности ресурсов единственное, от чего Москва может сейчас оттолкнуться – противоречия в китайско-американских отношениях.

Природа роста международных амбиций Китая позволяет скептически относиться к возможности активного вовлечения Пекина в переустройство глобального порядка, фактически запущенного Москвой весной 2014 года. Хотя китайское руководство декларирует приверженность совместному с Россией стремлению к изменению мироустройства, фиксируя это в ряде двусторонних деклараций (прежде всего – в совместной Декларации о многополярном мире и формировании нового международного порядка от 1997 г.), на практике изменение международного порядка не является для Пекина самоцелью. Его наибольший интерес вызывает реформа финансовой системы и торговли, где Москва сейчас мало чем может помочь.

У России нет прямых инструментов стратегического вовлечения КНР в глобальное геополитическое переустройство (попытки США переложить на Китай некоторую часть груза ответственности за мировой порядок также оказались безуспешными). Таким образом, реальное воздействие на китайско-американские отношения России возможно только за счет наращивания собственного потенциала в АТР и вовлечения Пекина в те нерегиональные вопросы, которые прочно увязаны c китайскими национальными приоритетами (иными словами – потребностями социально-экономической трансформации общества).

Любая стратегия Москвы в отношении китайско-американских отношений будет обречена на неудачу без динамичного развития Сибири и Дальнего Востока. Включение этого огромного макрорегиона в систему региональной экономики само по себе сделает Россию одним из важнейших игроков в АТР и качественно увеличит ее вес в глобальной экономике.

Два главных союзника России в АТР – энергоресурсы и флот. Эти средства вкупе с искусной дипломатией способны вывести китайско-американские отношения из тупикового равновесия и способствовать их качественной перестройке.

Первый инструмент уже активно используется Москвой, в значительной степени вынужденно – в условиях политической конфронтации с Евросоюзом, основным потребителем отечественных энергоресурсов. Китай является крупнейшим импортером нефти и имеет огромный потенциал наращивания потребления нефти и газа, доля которых в энергопотреблении китайской экономики сравнительно меньше, чем в развитых странах, значительно уступая углю (около двух третей всех энергоресурсов, потребляемых Китаем). В перспективе спрос на нефть и особенно газ, который теснит уголь в качестве топлива для производства электроэнергии, станет одним из важнейших факторов зависимости китайской экономики от благоприятной внешней среды.

Увеличение поставок российских углеводородов само по себе будет важным фактором обеспечения энергобезопасности Китая. Россия может сыграть с Вашингтоном на китайском поле в ту же игру, которую тот затеял с Россией в Европе – претендовать на роль гаранта энергетической безопасности КНР. При этом возможности Москвы куда реальнее, чем у США в ЕС, а объективная потребность растущего Китая в диверсификации энергопоставок выше, чем у Европы. В этом отношении партнерство России и Китая взаимовыгодно – Москва не только помогает Пекину диверсифицировать поставки, но и хеджирует свои собственные риски.

Наращивание военного присутствия – также часть российского «поворота в Азию». Тихоокеанский флот качественно обновляется в соответствии с новыми вызовами и угрозами. Уже сегодня ТОФ активно взаимодействует с КНР в формате совместных российско-китайских морских учений. Это сотрудничество можно расширить за счет предоставления облегченного режима захода китайских и российских военных судов в порты этих стран. Для китайского ВМФ даже символическая демонстрация флага во Владивостоке и Петропавловске-Камчатском будет ощутимым геостратегическим преимуществом над японскими военно-морскими силами, для России же это может стать своеобразным возвращением в Далянь и Порт-Артур после многих десятилетий отсутствия – в качестве не колониальной державы, а равноправного партнера по обеспечению региональной безопасности. Такое сотрудничество соответствует установкам обеих стран на достижение военно-морского паритета с Соединенными Штатами и их союзниками как минимум на Дальнем Востоке, а в перспективе и в Тихоокеанском бассейне.

Развитие китайской портовой инфраструктуры двойного назначения по линии морских путей поставок энергоресурсов может стать дополнительным фактором сближения. Присутствие российского флага в водах ЮВА и Индийского океана с опорой на право пользования этой инфраструктурой освободило бы КНР от ощущения стратегического одиночества, а также укрепило бы роль России в качестве важнейшего гаранта энергетической безопасности Китая – уже не только как поставщика, но и как партнера по патрулированию, пусть даже весьма ограниченному, линий морских коммуникаций.

Расширение российского военного присутствия с явной игрой на китайском поле может быть неправильно интерпретировано другими региональными игроками – особенно теми, кто имеет с КНР территориальные споры. В этой связи Москве необходимо проявить дипломатическую активность в многосторонних форматах сотрудничества, пока на этом направлении чувствуется отсутствие системного подхода. Парадоксально отличие в уровнях представительства России в АТЭС (традиционно ездит президент) и Восточноазиатского саммита (в этом году российскую делегацию возглавлял премьер-министр, до этого же обходились главой МИДа).

Именно в области безопасности Москва может сказать веское слово и уравновесить за счет многостороннего формата развитие связей с КНР, принять участие в строительстве региональной архитектуры безопасности, эффективность которой, также как и в Европе, снижается из-за сохранения реликта холодной войны в виде системы американских альянсов. Продвижение такой повестки дня может вызвать серьезный интерес не только Пекина, но и других игроков, объективно нуждающихся в снижении напряженности во избежание появления новых «украин» уже на просторах АТР. С этой точки зрения Москва должна поддержать и китайские инициативы в области либерализации региональной торговли, идущие вразрез с американским проектом Транс-Тихоокеанского партнерства, хотя бы потому что участие в проектах под патронатом США в нынешних условиях для России просто невозможно.

Через ШОС Россия и Китай могут расширить сотрудничество в области обеспечения региональной безопасности в Центральной Азии, имеющей для Пекина большое значение как источник энергоресурсов. Растущая обеспокоенность Пекина по поводу террористической активности Исламского движения Восточного Туркестана и угрозы стабильности всей Центральной Азии требует более активного вовлечения КНР в проблемы региона. Россия при этом оказывается неизбежным партнером как единственная страна, обладающая действенным военно-политическим инструментом обеспечения региональной безопасности в виде ОДКБ.

Опора на «российское плечо» в вопросе энергетической безопасности и расширение военно-политического присутствия КНР в примыкающих регионах безусловно послужит «приглашением» Вашингтону к ответным действиям. Следующий президент вне зависимости от партийной принадлежности окажется под огромным давлением в условиях объективной эрозии стратегических позиций США в мире и необходимости «проявить решительность» на фоне «слабака» Барака Обамы. Это может спровоцировать на активизацию сдерживания Пекина, что вызовет ответную реакцию и создаст риск выхода китайско-американских отношений из состояния хрупкого равновесия, в котором они находятся сейчас. Следствием станет запуск процесса выверки баланса сил в регионе, что в конечном счете способствует оздоровлению международной системы.

В свою очередь, если в Вашингтоне возобладает здравый и прагматичный подход в отношении Китая, курс на уважение его интересов и наращивание стратегических связей для сохранения баланса между сдерживанием и вовлечением, это откроет путь эволюционной трансформации китайско-американских отношений и всей политики в регионе.

Важными представляются усилия США по развитию академической сети в Китае, позволяющей проецировать свою систему взглядов на теорию и практику глобальной и региональной политики, что удовлетворяет огромный спрос китайского экспертного сообщества на изучение истории и теории международных отношений. Россия, несмотря на значительный потенциал в этой области, мало применяет этот инструмент, являющийся долгосрочной инвестицией, результаты которой не всегда осязаемы, что, однако, не умаляет ее важности. «Университетская дипломатия» на основе уже существующих и развития новых академических связей остается неразработанным ресурсом, который Москва просто не может игнорировать в условиях и без того ограниченного политико-дипломатического инструментария. Увеличение роли российского фактора в китайско-американских отношениях и в конечном счете – в Азиатско-Тихоокеанском регионе возможно за счет использования комплекса разногласий между Вашингтоном и Пекином и их трансформации из субъективных в объективные. Последнее обстоятельство не означает неминуемого роста конфронтации и разрушения системы безопасности АТР. Напротив, осознание обеими сторонами объективности двусторонних противоречий способно придать дополнительную динамику построению устойчивой региональной, а затем и глобальной системы безопасности с учетом национальных интересов всех игроков, в том числе и России.

} Cтр. 1 из 5