Перед судом - история

14 октября 2015

Вторая мировая война в европейской памяти XXI века

Иван Курилла - доктор исторических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге

Резюме: Память о Второй мировой войне обеспечивала общность европейской истории. С ее затуханием стоит создавать другие «места памяти». Необходимо формулировать политические цели более безопасного будущего, не оглядываясь на прошлое.

Изменения в оценках Второй мировой войны в европейском дискурсе последнего десятилетия создают впечатление скоординированной атаки с целью не то унизить россиян, не то обосновать лишение России места в круге ведущих держав современности. Однако более пристальный взгляд показывает, что в основе лежат прежде всего внутриполитические процессы построения новой идентичности, обострившиеся после распада мировой социалистической системы и СССР. Понимание закономерностей этих процессов позволит выработать адекватную политику по отношению к вызывающему озабоченность феномену.

Послевоенный порядок и нарратив Второй мировой

Мировой порядок, сложившийся после Второй мировой войны, был скроен по лекалам держав-победительниц. Пять держав стали постоянными членами Совета Безопасности ООН, они же играли первую скрипку в региональных организациях безопасности и двух противостоявших друг другу блоках времен холодной войны – НАТО и ОВД. История и смысл Второй мировой войны также были описаны победителями. Уинстон Черчилль получил Нобелевскую премию за многотомную «Историю Второй мировой войны», а в школах всего мира эта история преподносилась как борьба добра со злом – нацизмом. Акценты и фокус борьбы различались в советских и американских учебниках, но основная идея совпадала – именно военный союз держав-победительниц стал основой для единого взгляда. Эта версия событий преподавалась и в школах побежденных стран, а также в малых странах Европы, шедших в исторической политике вслед за крупными державами. Не случайно апелляция к «встрече на Эльбе» и боевому братству Второй мировой оставались важными аргументами в поисках общего языка через «железный занавес».

Такой взгляд характеризовался двумя важными презумпциями. Во-первых, война имела выраженную моральную окраску. Уничтожение агрессивного режима, практиковавшего массовое истребление людей по национальному (расовому) признаку силами коалиции западных демократий и Советского Союза, который в этой картине мира относился к «силам добра». Во-вторых, в Европе сложился консенсус в том, что страница прошлого, чреватого мировыми войнами, перевернута, и в новом мире нет места апелляциям к историческим несправедливостям сверх тех, что названы в Нюрнберге и подтверждены обязательствами Германии. Спустя 30 лет после войны границы, какими несправедливыми они бы ни казались потомкам части европейцев, переживших этнические чистки и переселения середины века, признали нерушимыми, а Западная Европа перешла к строительству новой европейской идентичности, в рамках которой снизилась острота вопроса о государственной принадлежности когда-то спорных пограничных регионов. Прошлое перестало быть аргументом в международной политике.

Казалось, Вторая мировая война заложила основы и общего представления о границах европейской цивилизации. Хотя европейский континент в послевоенный период и делился надвое «железным занавесом», Советский Союз не только контролировал политические процессы в Восточной Европе, но и сам был ее частью; вопроса о его «цивилизационной» принадлежности не возникало. Совершенно естественно в устах одного из победителей – генерала де Голля – звучала мысль о «Европе от Атлантики до Урала».

Кризис послевоенного нарратива

Этот порядок начал рушиться уже к концу прошлого века. Дети и внуки поколения победителей поставили под сомнение черно-белую картину Второй мировой, указывая на соучастие многих сограждан в Холокосте и военных преступлениях. В самой Германии, крепче всего держащейся за послевоенную картину мира, возник (и был подавлен общественным возмущением) «спор историков», пытавшихся переосмыслить первую половину ХХ века как общеевропейскую «гражданскую войну». А после распада мировой коммунистической системы, а затем и самого Советского Союза пересмотр представлений о прошлом получил мощный стимул со стороны стран бывшей Восточной (переименованной собственными элитами в Центральную) Европы.

Перестав испытывать идеологическое давление и контроль со стороны Москвы, интеллектуалы и политики центральноевропейских и близких к ним в этом отношении стран Балтии приступили к реконструкции собственной национальной идентичности, а многие постсоветские страны встали перед проблемой национального строительства «с нуля».

В этой работе центральное место занял процесс выработки собственного отношения ко Второй мировой. В самом деле, нарратив войны как борьбы добра со злом плохо ложился на национальную память жителей этих стран: во многих случаях население раскололось, значительная его часть сотрудничала с немецкими властями, а в послевоенные годы – с просоветскими лидерами государств. Народы оказались разделенными между двумя враждебными лагерями, и многие были вовлечены в военные преступления – и в качестве жертв, и в качестве палачей. Эта эпоха оставила по себе болезненные следы, и до сих пор очень сложно примирить национальную память с трагическим прошлым. В некоторых странах Вторая мировая выглядела как «навязанная гражданская война»: так, например, большие группы эстонцев служили в Красной Армии, в германских и финских частях и воевали друг против друга. Задача национального строительства требовала примирить память об этих группах, и ее решение нашли в объявлении своих стран жертвами двух внешних сил, двух тоталитарных режимов, равно чуждых местным традициям и интересам. Такая трактовка позволяла вынести за рамки национального сообщества вопрос об ответственности за деяния режимов, даже совершавшихся на территории этих стран и при участии местного населения.

В странах Балтии реабилитированы ветераны «Ваффен-СС», в Западной Европе не случалось парадов ветеранов прогерманских подразделений, зато они проходили в восточной ее части. На рассказ о войне наложился опыт послевоенных десятилетий, и во многих государствах Центральной Европы и Балтии в 1990-е – 2000-е гг. открыты музеи «двух оккупаций» или тоталитаризма, также приравнивающие немецкое правление в 1940-е гг. к периоду социализма конца 1940-х – конца 1980-х годов.

Именно программа национального строительства требовала признания СССР и гитлеровской Германии «двумя тоталитарными режимами», в равной степени ответственными за Вторую мировую войну.

Очевидно, что такая трактовка ставила под сомнение моральные основания послевоенного порядка, делая его лишь результатом временного соотношения сил великих держав. Именно поэтому к такому пересмотру истории очень осторожно относится и Германия, и страны-победительницы. По понятным причинам не может согласиться с такой интерпретацией и Россия: 27 млн советских людей погибли в войне с нацистской Германией, эти жертвы могут быть оправданы только победой над абсолютным злом, и другое представление о Второй мировой не будет принято в России в обозримом будущем.

Даже в тех странах постсоветского пространства, где учебники описывают войну как борьбу за правое дело, например, Армении или Украине, есть точка зрения, что сотрудничество некоторых национальных лидеров с нацистами может быть оправдано. Россия, напротив, меньше других готова рассматривать Вторую мировую войну как даже частично гражданский конфликт, и ее нарратив не предлагает варианта интеграции русских коллаборационистов в общую историю. Такие попытки имели место, но им очень далеко до включения в учебники или в официальные нарративы. Разница в исторической «оптике» делает маловероятным соединение несовместимых версий Второй мировой войны.

Таким образом, отношение к прошлому вытекает из текущих задач политики каждого европейского государства. Современная наука считает нормой различие исторических нарративов разных субъектов истории; однако вопрос об их сосуществовании оставляет политикам. Вопрос в том, какое прошлое необходимо сегодня европейскому обществу.

Российская борьба за европейскую идентичность

В первые постсоветские годы российские политические лидеры исходили из того, что теперь они участвуют в строительстве нового общеевропейского дома. Вступление России в Совет Европы в 1996 г. было шагом в этом направлении. Российские лидеры не раз в 1990-е – начале 2000-х гг. поднимали вопрос о присоединении к различным интеграционным проектам в Европе, отмене виз и даже вступлении в НАТО. Однако первыми в европейские организации вступили страны Центральной и Восточной Европы, для которых собственная европейская идентичность во многом определялась через отталкивание от восточного соседа. Известно, что одним из наиболее распространенных способов формирования идентичности является определение «конституирующего Другого», – страны и народа, сравнение и отталкивание от которого помогает определить себя. Россия, долгое время являвшаяся гегемоном на этом пространстве, естественным образом играла такую роль для большинства стран региона. На протяжении нескольких столетий Россия была идеальным Другим для соседей: большая, непредсказуемая, имеющая сложную историю отношений с народами, когда-то входившими в империю или граничившими с ней. Национальная идентичность молодежи в этих странах частично определяется сегодня в терминах отчуждения и исторической вражды. Важнейшим аргументом в переопределении России как «внешнего» по отношению к Европе Другого стало переосмысление Второй мировой войны и ее итогов.

В Польше в 1998 г. учрежден государственный Институт национальной памяти, ведущее учреждение региона по политической работе с прошлым. Этот момент знаменовал собой начало «исторической политики» (выражение введено в этом значении российским историком Алексеем Миллером). В последующее десятилетие подходы Института национальной памяти распространились во многих странах Центральной Европы. В 2008–2009 гг. Европейский парламент (по предложению Чехии), а затем Парламентская ассамблея ОБСЕ (по предложению Словении и Литвы) приняли резолюции, устанавливающие Европейский день памяти жертв сталинизма и нацизма 23 августа. Показательно, что резолюция Парламентской ассамблеи называлась «О воссоединении разделенной Европы: поощрение прав человека и гражданских свобод в регионе ОБСЕ в XXI веке». Решение приняли, несмотря на возражения России, представители которой указывали не только на неправомерность приравнивания сталинизма к нацизму, но и на неприемлемое для страны возложение фактически равной ответственности за начало Второй мировой на гитлеровскую Германию и сталинский Советский Союз, выразившуюся в установлении дня памяти на дату подписания пакта Молотова–Риббентропа.

Интересно отметить, что сам тезис о близости «двух тоталитарных режимов» не выводит Россию из круга европейских держав. Если Германия – это Европа, то почему Европой не считать Россию? Однако в сочетании с переопределением собственной идентичности странами Центральной Европы путем отталкивания от России этот тезис проводит границу между ней и «европейскими» государствами.

Россия позднее соседей вступила на поле «исторической политики», но за несколько лет проделала большой путь. Центром внимания российских властей является история Великой Отечественной войны, к потенциально «опасным» исследованиям которой прилагались эпитеты «фальсификация истории в ущерб интересам России», «отрицание победы СССР во Второй мировой войне», а с 2014 г. и формулировка из Уголовного кодекса «реабилитация нацизма». Ученые воспринимают попытки государства навязать «правильные» трактовки Второй мировой войны как вмешательство в их профессиональную сферу, но государство преследует скорее внешнеполитические цели, борясь с «пересмотром истории» и защищая свое место в Европе.

Утратив контроль над Центральной Европой, Москва оказалась под угрозой выпадения из европейского пространства. Теперь на ее западных границах вырастает единая Европа, в которой России места нет. Граница проводится по рубежу России и ее соседей. Символические жесты в виде поворота к Китаю не решают проблемы вытеснения России из Европы.

Западная Европа перед вызовом переосмысления истории

Неверно считать, будто измененное прочтение истории Второй мировой войны тревожит исключительно россиян. Новый взгляд подрывал также представление о борьбе мирового сообщества с абсолютным злом, на котором строился послевоенный консенсус. Так, Израиль озабочен возможностью релятивизации Холокоста, превращением его из уникального злодеяния в лишь одно из преступлений XX века. Переосмысление войны ставит перед опасной дилеммой западные общества: Великобритания и Франция, не говоря о Соединенных Штатах, хотели бы сохранить образ победителей абсолютного зла; но переоценка роли Советского Союза делает само зло не таким «абсолютным», а альянс с СССР менее оправданным. Более того, перенос акцента ведет к утрате морального содержания войны. Если в ее основе лежало столкновение двух диктатур, то роль демократий сводится к выбору более опасной для них стороны в качестве противника, но вовсе не к стремлению покончить со злом.

Кроме того, эта трактовка означает перекладывание ответственности за войну на «два тоталитарных режима», в то время как на Западе, казалось, уже формировался консенсус по поводу общей ответственности европейских политиков, допустивших развязывание Второй мировой войны. Мюнхенская сделка остается темным пятном на репутации западноевропейской дипломатии, но предложение забыть о ней, сосредоточившись на пакте Молотова–Риббентропа, не устраивает многих европейцев, щепетильно относящихся к взвешиванию собственной исторической вины. Тем не менее, первую скрипку в определении позиции Европы в этом вопросе играют страны бывшего социалистического лагеря, что не может не сказаться на международной атмосфере.

Тени Второй мировой войны тревожат не только бывший соцлагерь. Приведу лишь один пример. В новой Европе выросла экономическая и политическая роль Германии, что дало противникам евроинтеграции повод использовать историю Второй мировой войны как символический аргумент, ставя знак равенства между агрессией Третьего рейха и современным расширением Евросоюза, как это было, в частности, в ходе недавних греческих протестов против требований ЕС.

Ответы России

Возникло несколько вариантов «ответа» российского общества на историческую политику центральноевропейских государств.

Первый представлен, хотя и не всегда последовательно, официальной позицией МИДа, настаивающего на разведении вопроса о характере сталинского СССР (включая его ответственность за международные преступления, такие как Катынь) и проблемы ответственности за начало Второй мировой войны, а также роли Красной Армии в освобождении Европы от нацизма. Эта позиция, однако, упрощает проблему, видя в ней «искажение истории».

Вильнюсская декларация ПА ОБСЕ (2009) воспринята в России не просто как попытка приравнять Гитлера к Сталину, но и уравнять освобождение Европы Советской Армией с оккупацией Европы нацистами. Обе палаты российского парламента выпустили декларацию, в которой назвали документ оскорблением памяти миллионов, павших за освобождение Европы, а также напомнили, что кроме 23 августа 1939 г. (дня подписания советско-германского пакта) были еще мюнхенские соглашения 1938 г. об «умиротворении Германии», которыми западные державы фактически подарили Гитлеру Чехословакию. В резолюции также говорилось о попытке подменить итоги Второй мировой войны результатами холодной войны и пересмотреть решения Международного военного трибунала в Нюрнберге.

Общество «Мемориал», в свою очередь, выступило с критикой парламентского документа, считая, что депутаты неверно прочли резолюцию. В ней, по мнению этой организации, не было ничего оскорбительного для памяти павших, поскольку они не были частью или собственностью сталинского режима. Именно «Мемориал» еще в марте 2008 г. обратился к странам постсоветской Евразии по поводу соперничающих «национальных образов прошлого» и «войн памяти». «Мемориал» предложил организовать Международный исторический форум для обмена мнениями о трактовках истории XX века в Восточной и Центральной Европе. К сожалению, инициатива не имела продолжения.

Видеть в пересмотре исторического нарратива «искажение истории» значит занимать заведомо проигрышную позицию, подразумевающую наличие «канонического» понимания событий прошлого. Если речь идет не о фальсификации исторических источников, то множественность взглядов на историю неизбежна. Установление «канона» в понимании Второй мировой, к которому склоняется Российское государство, невозможно «сверху», решением власти: в современном информационном пространстве единое отношение к войне может сложиться лишь в результате общественного диалога, а в международных отношениях сегодня он представляется невозможным. Видимо, на время жизни нынешнего поколения европейцев надо ожидать сосуществования несовпадающих рассказов о Второй мировой войне, бытующих в разных странах. В связи с этим политики не должны настаивать на «своей» трактовке; целесообразнее вывести спор о войне из области актуальной политики. Сегодняшние немцы, сегодняшние россияне, поляки, итальянцы – не те люди, кто совершал подвиги или преступления 70 лет назад. Мы можем и должны гордиться подвигами и скорбеть о преступлениях – но строить новую Европу надо исходя из того, что нас объединяет.

Два других варианта реакции на давление меняющегося нарратива исходят из признания близости режимов СССР и нацистской Германии; различны лишь знаки этой оценки. В одном случае Германия и Гитлер оправдываются в своих действиях до нападения на Советский Союз (или по меньшей мере до начала Второй мировой войны). Так, в 2008 г. «Военно-исторический журнал» опубликовал статью военного историка полковника Сергея Ковалева, в которой Польша фактически обвинялась в начале Второй мировой войны за отказ принять «справедливые» требования Германии в 1939 году. После разразившегося скандала материал был удален с сайта журнала, но само его появление показало, как далеко может увести логика спора с «новым нарративом». В апреле 2014 г. известный политолог Андраник Мигранян в газете «Известия» попытался обелить «Гитлера до 1939 года», который был в тот период «собирателем земель» и не заслуживает осуждения, вызванного его более поздней политикой. В этом случае также широкое возмущение заставило автора объяснять свои слова и частично дезавуировать их.

Другой тип признания равенства двух тоталитарных режимов исходит от либеральной общественности. Она видит в такой постановке вопроса аргумент в своей борьбе за очищение российского общества от последствий сталинизма, включая низкий уровень защищенности гражданина от произвола государства, широкие полномочия спецслужб и ограничение прав и свобод.

Здесь мы подошли к важной проблеме. Внутри России спор о Второй мировой войне приобрел особый характер: старый раскол между сталинистами и антисталинистами оказался спроецирован на международную проблематику. Сталинисты выступили союзниками государства в борьбе против приравнивания Сталина к Гитлеру. Их противники настаивали, что такое приравнивание обоснованно, но предлагали разделить сталинизм и подвиг советского народа в войне.

Верно и обратное: если во внутренней политике антисталинисты стремятся «развести» подвиг народа в войне и сталинский режим, а сталинисты, напротив, утверждают, что без Сталина победа была невозможна, то политики соседних с Россией стран, использующие тезис о двух тоталитаризмах, по сути, солидаризуются с российскими сталинистами. В самом деле, отказываясь видеть в победе Красной Армии освобождение от фашизма, описывая Вторую мировую войну как схватку «двух тоталитаризмов», они способствуют отождествлению героизма советского народа с политикой репрессивного режима.

Обострение ситуации

В ответ на «пересмотр истории Второй мировой войны» в российской пропаганде – и достаточно широко в обществе – проявились конфронтационные мотивы. С одной стороны, в ходе празднования Дня Победы последних лет россияне все чаще говорят о победе над Германией как об исключительно российском прошлом. «Приватизация» победы, ее переформулировка как «победы над Европой» в трудах некоторых активистов российской исторической политики фактически возрождает в зеркальном отражении нацистский миф о «цивилизаторской миссии» Германии, которая якобы несла завоеванным народам Восточной Европы «европейские ценности».

С другой стороны, в таком контексте обострение международной ситуации, на которое пошел Кремль в 2014 г., может объясняться попыткой «остаться Европой» хотя бы в статусе источника европейской головной боли. Вместе с тем, именно это обострение ускорило процессы символического объединения европейцев перед «угрозой с востока». Россия сыграла в ту игру, которую центральноевропейцы приписывали ей на протяжении предыдущих десятилетий. Со своей стороны, российская пропаганда 2014 г. бездумно использовала словарный запас времен Великой Отечественной войны, рассуждая о «нацистах» и «карателях» на Украине, описывая войну как победу не над нацистской Германией, а над Европой с ее «чуждыми россиянам» ценностями. Современный раскол, таким образом, опрокидывается в прошлое, оценки действий СССР в 1930-е – 1940-е гг. и России в 2010-е гг. влияют друг на друга.

Надо понимать, что проблема европейской идентичности и памяти о войне никуда не денется даже в случае изменения внешней и внутренней политики России. Сегодняшний конфликт подпитывает раскол, но не является его причиной.

Память о Второй мировой войне обеспечивала общность европейской истории. С ее затуханием стоит создавать другие «места памяти». Сегодняшнюю политику не надо выводить из истории, необходимо формулировать политические цели более безопасного будущего, не оглядываясь на прошлое. Только тогда в истории можно найти основания для строительства общего европейского дома, где найдется достойное место для России.

} Cтр. 1 из 5