Стройка наций

7 ноября 2013

Российская полиэтничность в мировом контексте

В.А. Тишков – академик-секретарь Отделения историко-филологических наук РАН, директор Института этнологии и антропологии им. Миклухо-Маклая РАН, член Совета при президенте РФ по межнациональным отношениям, член Консультативного совета при председателе Совета Федерации по межнациональным отношениям и взаимодействию с религиозными объединениями.

Резюме: Российская нация как форма коллективной идентичности в большей степени строится сверху, преодолевая как внутренние (верхушечные и низовые), так и внешние, противодействия. Так всегда и было в истории современных государств, ничего не изменилось и сегодня.

С самого начала существования национальных государств культурная, а тем более социальная однородность наций была своего рода идеей и политической доктриной. Она воплощалась в политику ассимиляции и культурной переплавки неоднородного населения в некий желаемый «национальный тип». Со времен Французской революции и до Второй мировой войны в нациестроительстве доминировали ассимиляционные и интеграционистские модели вместе с принципами гражданского равноправия. Но демократия и равноправие даже в зоне евроатлантической цивилизации распространялись далеко не на всех. Дискриминация и сегрегация цветного и аборигенного населения длительное время существовали в странах Западного полушария. В других регионах мира через систему так называемого косвенного управления господствовал колониализм. О признании культурного разнообразия и прав меньшинств, а тем более о нациях на колониальной периферии вообще не было речи. Только в эпоху Первой мировой войны в целях обустройства пространства распавшихся Австро-Венгерской и Османской империй о правах меньшинств заговорили как о категории права и политики.

Во второй половине ХХ века после ликвидации мировой колониальной системы, образования десятков новых государств, массовых миграций, глобализации и демократизации сложились новые доктрины самоопределения, нациестроительства, гражданства, индивидуальных и коллективных прав. Они включали набор национальных и международных механизмов борьбы против различных форм дискриминации, защите прав этнических, расовых, религиозных и языковых меньшинств. В науке и политической практике появились концепции единства в многообразии, многокультурности, права на различия и идентичность и т.д. В СССР и зоне его влияния реализовывался схожий курс на «расцвет и сближение социалистических наций», интернационализм и дружбу народов. В 1970-е гг. он дополнился понятием единого советского народа – общности, идентичность которой строилась на основе общей истории, культуры и идеологической индоктринации.

В конце 1970-х и в 1980-е гг. в западных странах от Канады и Австралии до Франции и Германии утвердилась политика мультикультурализма в разных ее вариантах. Общим стало признание неоднородности гражданских наций, поддержка культурных различий, включая не только так называемые исторические меньшинства, но и разные по культуре и религии группы иммигрантов, ставших во многих случаях гражданами стран нового пребывания. Популярность обретает концепт коллективных прав, который отходил от формального личностного равноправия в пользу меньшинства с приниженным положением. Эта политика дала позитивные результаты, но она заключала в себе риск ужесточения межгрупповых границ и возможность «дискриминации наоборот», т.е. ущемления прав большинства и его ответной реакции.

О противоречивом характере мультикультурализма и необходимости его дополнения общегражданской идентичностью мы писали еще по итогам международной конференции на тему мультикультурализма, прошедшей в Москве в 1999 году. Схожий анализ и оценки были сделаны западными учеными. В частности, Сейла Бенхабиб попыталась ответить на вопрос, в какой мере и как можно совместить притязания культур на сохранение самобытности с основополагающими ценностями западной демократии – свободой и равенством граждан. Что касается Российской Федерации, то, в соответствии с Конституцией 1993 г., концепт «многонационального народа», принципы равенства представителей российских национальностей и поддержки их культур стали основой строительства нового государства. Политика поддержки многонациональности (или полиэтничности) проводилась в России, хотя периферийный этнический национализм поставил страну под угрозу дезинтеграции. В 1990-е гг. он проявился в «параде суверенитетов» российских автономий и вооруженном конфликте в Чечне.

Как показал опыт многих регионов мира, демократическое и стабильное устройство многоэтничных обществ действительно является глобальной проблемой, ибо для современных государств и мировой системы в целом всеохватный характер имеют не только проблемы ресурсов и экономики, безопасности и окружающей среды, но и вопросы культуры и самосознания (идентичности). Именно проблемы понимания и управления культурным разнообразием на уровне регионов, государств, местных сообществ и даже отдельной личности оказались сегодня труднорешаемыми. Ведь речь идет не столько о материальных ресурсах, по которым почти всегда можно договориться, а о ценностных и мировоззренческих вопросах, трудно поддающихся компромиссным решениям. По этой причине конфликты на основе культурных (этнических, расовых, религиозных, языковых) различий могут обретать исключительно жестокий характер, а посеянная ими ненависть изживается зачастую через поколения.

Рассматриваемая проблема имеет важнейшие проекции в политику на всех уровнях: глобальном, трансгосударственном, национальном (государственном), на уровне регионов внутри государств. Самое важное в политических функциях этничности, культуры в широком смысле – это выработка адекватной каждому обществу и каждой конкретной ситуации формулы управления культурным разнообразием, создание механизмов гражданского согласия и предотвращения конфликтов. Другими словами, какова должна быть государственная политика и позиция общества, чтобы избежать межгрупповых распрей, ксенофобии и ненависти одних людей к другим по той причине, что они выглядят иначе, говорят на другом языке, молятся другому богу?

По мнению некоторых политологов, в России нет общей нации именно из-за этнического разнообразия и цивилизационных различий. Те, кто отрицает российскую идентичность, ссылаются также на отсутствие гражданского общества и демократических институтов, а значит и гражданской нации. Как и в некоторых других европейских государствах, в нашей стране доктрине полиэтничности (многонациональности) и проекту нациестроительства на гражданской основе противостоят как леволиберальный тезис о гражданских равенстве и свободах (об отсутствии таковых в России, а значит и невозможности гражданской нации, пишет, например Эмиль Паин),  так и правоконсервативный взгляд на преимущественное право большинства игнорировать малые группы и культуры («если хотят жить в России, тогда пусть все считают себя русскими» – здесь список авторов более чем внушительный, и нет смысла выделять кого-либо). Не вышли из употребления, особенно в отечественном обществознании, и понятия этнонационализма, основанные на трактовке этничности как изначальных групповых коалиций людей, которые создают нормативную основу для национальных государств. Как можно демонтировать эти несостоятельные взгляды и выстроить новое видение полиэтничных обществ, а вслед за этим обновить политику и систему управления? IN PLURIBUS UNUM

Неотъемлемой чертой современных сообществ и даже условием их развития является культурная сложность. Она воспроизводится под воздействием разных факторов, вызывая проблемы межкультурных коммуникаций, межэтнических отношений, этнических конфликтов. Тогда в чем же уязвимость традиционных подходов в данном вопросе? В том, что мы склонны рассматривать культурные системы как своего рода карту, которая при всей ее наполненности и украшенности этнографическими типажами на самом деле есть только условное и статичное отражение неповторимого богатства рельефа. Взгляд на культуру как на архетип, а на этническую идентичность – как на биосоциальный организм отрицает движение и развитие культурных форм, игнорирует роль личностной стратегии-выбора, проектной деятельности людей, политических предписаний и управленческих процедур.

Нам прежде всего следует признать, что биология, в том числе новомодная этногеномика, и этническое самосознание (национальная принадлежность) – трудно соприкасающиеся субстанции, что культурный процесс можно организовать по-разному и даже повернуть вспять, если для этого есть достаточные аргументы и ресурсы. Напомним, как киевский историк Михаил Грушевский в конце XIX – начале ХХ века сконструировал национальную версию для малороссов. С тех пор она стала украинской, о чем он сам писал после создания труда «История Украины–Руси». В этом сочинении было отчетливо проведено отделение украинцев от русских, Грушевский сделал это намеренно и разъяснил следующим образом: «Литературное возрождение XIX века принимает название “украинского” для обозначения... новой национальной жизни… В последнее время все шире употребляется и в украинской, и в других литературах простой термин “Украина”, “украинский”, не только в применении к современной жизни, но и к прежним ее фазам, и это название вытесняет постепенно все прочие… Это обстоятельство принудило украинское общество в последнее время твердо и решительно принять название “Украины”, “украинского”».

С конца 1980-х гг. в России возникло или возродилось много новых или групповых идентичностей, и количество национальностей выросло за 20 лет с 128 (1989 г.) до 182 (2002 г.), а в переписи населения 2010 г. еще добавилось около десятка наименований. Почти удвоился список коренных малочисленных народов, имеющих некоторые групповые права. Мы не знаем, в какую сторону движется мир с точки зрения эволюции культурных форм и систем: в сторону унификации или в сторону воспроизводства и усложнения разнообразия, но мы знаем точно, что сама эта сложность стала другой. Появились новые тенденции и каналы культурного усложнения, новые технические и информационные ресурсы разрушения культурной нормы или монокультуры без обязательной маргинализации ее носителей, появились феномен и концепты культурной гибридности. Процесс этот имеет глобальный и, скорее всего, необратимый характер. Те страны и регионы, которые найдут адекватные политические ответы, – выиграют, те, кто будет пятиться назад, – проиграют. А если это так, тогда по-другому нужно смотреть и на социально-культурную природу современных наций. Именно сообщества по государству (многоэтничные согражданства), а не этнические группы и религиозные общины являются ныне основными производителями культурного капитала. Именно они поддерживают, сохраняют и защищают от внутренних и внешних угроз этнокультурное разнообразие внутри страны и даже за ее пределами, когда речь идет о так называемых соотечественниках или «разделенных народах». Созданные национальными сообществами экономические базы, образовательно-информационные институты, охранное законодательство, ведомства и общественные организации, высокая профессиональная культура и многое другое являются ключевыми факторами сохранения этнических, языковых, религиозных и прочих культурно-отличительных систем в рамках национальных сообществ. В последние десятилетия к защитным факторам добавились международные механизмы, но они также создаются представителями наций-государств и существуют на их средства.

Что представляют собою современные нации? В отечественном обществознании по этому вопросу царят методологическая путаница и политизированные дискуссии. В России по-прежнему сохраняется понимание нации сугубо в этническом смысле. Только в последние годы признано предложенное нами 20 лет назад понимание нации в двойном (гражданско-политическом и этнокультурном) и не взаимоисключающем смысле. И все же это признание имеет зачастую вымученную форму, граничащую с интеллектуальной шизофренией. Идеологическая труха и конфликтогенные рецепты (например, учредить экстерриториальные «национальные советы» для всех этнонаций, включая русскую, вместо действующей по Конституции федерации с этнотерриториальным компонентом. См., например: Попов Г.Х. «Обойдемся без “священной коровы”» // «Московский комсомолец», 2011 г.) предлагаются с завидной настойчивостью, особенно в теледебатах и интернете. Одна из последних «новаций» – предложение в качестве национальной стратегии заменить лозунг «Народов много – страна одна» лозунгом «Стран много – народ один» (Ремизов М. «Пять причин быть русскими» // «Эксперт», № 36 (769), 12.09.2011). Отвергая российский проект, автор имеет в виду первичную значимость создания нации из проживающих в разных странах русских, но за ним с аналогичным концептом тут же следуют украинцы, черкесы, татары, лезгины и другие «разделенные народы», подрывая тем самым целостность Российского государства и его народа.

В России все стороны «национального бытия» и национального дискурса как будто существуют: от экономики и здоровья/нездоровья нации вплоть до национальных проектов и национальных спортивных команд, а самой нации как бы нет, и выговорить ее название многим довольно трудно. Одна из причин трудного признания кроется в неверном восприятии гражданских наций, как их понимали еще якобинцы или американские отцы-основатели. По их мнению, идеальная нация должна состоять из свободных и равноправных граждан, говорящих на одном языке, солидарных и лояльных по отношению к создаваемому ими государству. Но якобинский идеал никогда не был реализован даже в самой Франции, а американская национальная идея претерпела метаморфозы, мало увязанные с расовыми и этническими реалиями. Современные концепты «Что есть нация?» с трудом признаются и в других государствах. Во многих странах ведутся споры по поводу того, кого называть нацией, но самый распространенный случай – это отказ государства в лице центральной власти признавать этнические или региональные сообщества в качестве наций.

Но тогда что есть нация? Это историческая, культурная и социально-политическая общность людей в рамках государственного образования, находящаяся под единой суверенной властью, обладающая общим самосознанием и общими ценностями при сохранении культурной сложности. Последняя может сжиматься и уступать место гражданскому национализму (патриотизму) в годы политической централизации и общегражданских потрясений и обретать актуализированное старое и вновь обретенное разнообразие в эпоху демократизации, деколонизации и массовых миграций. Все это отражается в проверенной и широко распространенной формуле нациестроительства «единство в многообразии» (In pluribus unum, unity in diversity), которая используется от Индии до Ямайки.

ЯЗЫК КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ КУЛЬТУРНАЯ ЦЕННОСТЬ

С языковым разнообразием в современных государствах схожая ситуация, ибо язык по-прежнему довольно жестко связывается с этничностью, особенно в отечественной научной и общественно-политической традиции. Российские ученые и практики до сих пор полагают, что у человека должен быть родной язык «своей национальности», и этот язык может быть только один. Оговорка во время переписи населения, что «родной язык может не совпадать с национальностью», в данном случае не спасает ситуацию. В обычном понимании языковая сложность – это существование в мире множества языков и наличие внутри языков многих вариантов. Языковые атласы и даже «красные книги» языков как вымирающих живых видов стали обыденностью гуманитарной науки. Тем более что язык физически более ощутим через речь и тексты, чем этничность через свое во многих случаях только самосознание. В языке как важнейшем средстве коммуникации заключен интерес самых разных человеческих коалиций и институтов, ибо он обеспечивает их солидарность и функционирование. Без единого языка не могут существовать современные армии, и государственные бюрократии предпочитают общаться на одном официальном языке. Более гибко к языковой практике подходят религиозные институты в своей пастырской и миссионерской деятельности. Не случайно одними из пионеров составления этноязыковых атласов в виде известного «Этнолога» были религиозные или поддерживаемые христианскими церквями организации.

Традиционный взгляд на ситуацию с языками сводится к тому, что под воздействием глобализации исчезновение языков идет быстрыми темпами. По поводу проблемы «вымирания языков» и составления «красных книг» исчезающих языков существуют многочисленные спекуляции и громкие политические заявления. На уровне ЮНЕСКО и Совета Европы приняты декларации и хартии по вопросам сохранения и защиты языкового разнообразия. Наиболее известный международный документ в этой сфере – принятая кабинетом министров СЕ в 1992 г. Европейская хартия региональных языков или языков национальных меньшинств. Российская Федерация в 2001 г. присоединилась к ней, но пока не ратифицировала.

Казалось бы, из-за глобализации мир становится моноязычным. Такие доминирующие языки, как английский, овладевают мировым пространством. Однако общая языковая ситуация и положение в разных странах имеют более сложный характер. Эта сложность заключается в следующих процессах. Первое – это размывание и перемешивание языковых ареалов. Сегодня уже никто не рискнет составлять языковые атласы, как это делалось в ХIX в. или как это еще можно было сделать с этничностью и религией в ХХ веке. Второе – повсеместное усложнение языкового репертуара современного человека и распространение многоязычия среди населения многих стран. Наконец, существует тенденция к ревитализации языков, т.е. языки возвращаются в жизнь после десятилетий умирания и (или) забвения – бретонский во Франции, гэльский и корнуэльский в Великобритании, гавайский в США.Мы не разделяем взгляды сторонников концепции «вымирания языков». Несмотря на драматические прогнозы некоторых ученых и политиков, разнообразие будет сохраняться при усложнении языковых ситуаций среди современных наций и при расширении языкового репертуара отдельных людей. В свою очередь, государственная политика будет развиваться в сторону признания и поддержки многоязычия, в том числе официального, на уровне государства и его отдельных регионов, а также будут усложняться сферы языкового обслуживания. Бюрократия и службы станут говорить на языке налогоплательщиков, а не наоборот. Многоязычие как личностная установка и как политика наряду с официальным одно- или двуязычием будет все больше нормой языковой коммуникации граждан в рамках национальных сообществ. Благодаря этому, кстати, может улучшиться положение русскоговорящих жителей Украины, Молдавии, Латвии, Казахстана, Киргизии, Эстонии и других стран.

Для Европы, включая государства Балтии и Восточной Европы, а также для России и других стран СНГ, вопрос сохранения языкового разнообразия имеет особое значение. В странах Западной Европы значительная часть населения уже владеет двумя и более языками, но вопрос языковой политики в ЕС далеко не решен. Об этом свидетельствует затянувшийся процесс ратификации Европейской хартии региональных языков или языков национальных меньшинств. По этому вопросу у России формируется своя позиция. Подписав хартию, Москва рассматривает возможность присоединения к этому документу путем ратификации. Россия – не единственное государство, отложившее ратификацию. У нас имеются особенности, которые могут препятствовать положительному решению вопроса. Это и огромное разнообразие языков, и неравномерное социальное и культурное развитие территорий, и нежелательность перевода темы языка в политическую плоскость в регионах, где есть конфликтный потенциал. Это, наконец, значительные финансовые затраты, которые последуют за ратификацией.

На современном этапе язык (языки) представляет собой не только средство общения, но и самостоятельную, автономную от ее носителей культурную ценность, которая может быть утрачена, хотя при этом речь не идет о физическом вымирании людей или об «исчезновении народа». Переход на другой язык не означает утрату идентичности, т.е. сознания принадлежности к тому или иному народу. Скрепами самосознания могут быть религия, эмоционально-духовная связь со страной и ее культурой и другие компоненты идентичности. Проблема автономности культурных ценностей и их утраты без ущерба для социальной жизни людей еще более обострилась в эпоху глобализации. Вместе с тем многие государства уже осознают, что культурные потери, такие как утрата недоминирующих языков, наносят ущерб наследию живущих и будущих поколений, создают атмосферу неудовлетворенности и деградации. К сожалению, на эти вызовы Россия пока не научилась реагировать должным образом. Ее законодательство и правоприменительная практика по-прежнему базируются на представлениях о «языке этнической группы», «языке национальности» и порождают дебаты о равенстве и дискриминации одних групп другими. Между тем следует говорить о различиях в статусе и в уязвимости языков. Например, наличие проблемы сохранения осетинского или бурятского языка никак не противоречит тому, что осетины и буряты принадлежат к вполне преуспевающим группам населения страны.

Условия преподавания так называемых родных языков в России в значительной степени соответствуют международным стандартам. Однако и в этом направлении государственные усилия должны быть более последовательными. То же можно сказать о средствах массовой информации и культурных мероприятиях на различных языках. И все же с точки зрения национальной стратегии первостепенная задача – обеспечить изучение русского языка на всей территории страны и для всех граждан в полном соответствии с государственными стандартами.

РОЛЬ ОБРАЗОВАНИЯ

Важнейшую роль в утверждении национального самосознания и в воспитании ответственного гражданина продолжает играть система образования, хотя роль общей культурно-информационной среды и индивидуального опыта все больше возрастает. Современный образовательный стандарт предусматривает духовно-нравственное развитие и воспитание личности, осознающей свою принадлежность к гражданской нации и вместе с тем знающей культуру, традиции народов России, прежде всего своего народа и региона. Правовые гарантии такой политики были обозначены еще в законе 1992 г. «Об образовании», статья 2 которого постулировала защиту и развитие «системой образования национальных культур, региональных культурных традиций и особенностей в условиях многонационального государства». По этому закону граждане Российской Федерации имели право на получение основного общего образования на родном языке, а также на выбор языка обучения.

На уровне федерального законодательства эти положения долгое время представлялись достаточными. Однако в регионах возникли проблемы. Через «национально-региональный» компонент преподавались этноцентристские версии истории так называемых титульных наций. Российская молодежь получала недостаточные знания российской истории и русского языка, что ослабляло ее конкурентные возможности. В 2007-м и 2009 г. приняты поправки к закону об образовании, которые сделали региональный компонент образования более подконтрольным федеральной власти, а также расширили возможности самих школ в выборе программ и предметов. Закон, вступивший в силу 1 сентября 2013 г., сформулировал задачи и принципы российского образования в несколько обновленном варианте: «Единство образовательного пространства на территории Российской Федерации, защита и развитие этнокультурных особенностей и традиций народов Российской Федерации в условиях многонационального государства».

Законом «гарантируется получение образования на государственном языке Российской Федерации, а также выбор языка обучения и воспитания в пределах возможностей, предоставляемых системой образования». Образовательная деятельность осуществляется на русском языке, но в государственных и муниципальных образовательных организациях на территории республики Российской Федерации может вводиться преподавание и изучение государственных языков республик. Однако это не должно осуществляться в ущерб преподаванию и изучению русского языка. Важным положением является предоставление гражданам права на дошкольное, начальное общее и основное общее образование на родном языке из числа языков народов Российской Федерации, а также право на изучение родного языка. Реализация указанных прав обеспечивается созданием соответствующих образовательных организаций, классов, групп, а также условий для их функционирования.

Несмотря на коррективы, нерешенной остается проблема поликультурного воспитания и образования в регионах со смешанным населением и в стране в целом. В России, например, до сих пор нет школьных учебников, которые раскрывали бы поликультурную природу российского народа и вклад в историю страны представителей разных национальностей. В стране как бы сталкиваются две крайние точки зрения на прошлое: старая русскоцентристская и новая этнонационалистическая, что может вызывать напряженность и нетерпимость между учащимися разных национальностей.

В свое время ряд полиэтничных стран, а также страны Евросоюза произвели ревизию версий национальной истории в пользу более инклюзивных и мультикультурных образцов, а также в пользу устранения из учебных текстов образа врага в лице других народов и государств. Проблема канона (стандарта) в области исторического образования стала частью повестки международного интеллектуального сообщества. Россия в настоящее время также предпринимает шаги по созданию более объективных и менее конфликтогенных версий прошлого, в том числе это делается на уровне двусторонних комиссий историков бывшего СССР, Финляндии, Германии и Польши. В последние полтора года российские интеллектуалы и политики спорили по поводу высказывания президента РФ о едином учебнике истории и, кажется, сошлись на более приемлемом варианте подготовки единого школьного стандарта (или концепции) преподавания истории России. Учитывая состояние гуманитарного знания в аспекте местных, региональных и этнических версий, можно сказать, что и эту задачу придется решать в довольно трудных дискуссиях.ГРАНИЦЫ МЕНТАЛЬНЫЕ И ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ

Современные нации отличает не только культурно-языковая и религиозная сложность, но и наличие отчетливо осознающих себя местных сообществ. Выскажем на этот счет некоторые предварительные суждения. Фундаментальный конституционно-правовой принцип разделения государственного и местного самоуправления остается в России, скорее, идеологической интенцией, нежели политической данностью. В полиэтничных государствах с элементами этнического федерализма невозможно рассматривать «местное управление» только в его конституционно-правовой дефиниции. Даже если республики определяются Конституцией как «государства», и их государственность составляет часть федеративной государственности, тем не менее именно они и являют одно из главных средоточий проблемы самоуправления. Ведь республики и автономные округа – это территории проживания культурно отличных от остального населения местных сообществ. Сложный этнический состав имеет и большинство российских краев и областей. В этой ситуации федерализм должен сочетаться с сильным местным самоуправлением. Через расширение прав, ресурсов и инициатив местных сообществ может решаться значительная часть проблем межэтнических отношений, а также задача сохранения культурных традиций и своеобразия. Но здесь есть ряд вопросов.

Во-первых, следует учитывать природу и культурную обусловленность формирования территориальных сообществ, а также их постоянную динамику. С этим тесно связаны и территориальные формы местной власти. Как образуется то, что можно назвать «местным сообществом», в историческом и социокультурном аспектах? Можно ли определить членство в местном сообществе по формальному признаку постоянного проживания или сюда должны быть включены и те, кто уехал, но, располагая ресурсами и символическим капиталом, а также имея интересы, продолжает осуществлять власть над сообществом и определять многое в его жизни, в том числе и через конкретное участие (спонсорство, культурная деятельность, политическая мобилизация в поддержку выходца или выходцев из сообщества, криминальные связи и действия и т.п.)? Что есть современное местное сообщество, если значительная доля средств, на которые существуют его члены, поступает от тех, кто физически в нем не пребывает?

Во-вторых, с этим же связан вопрос о границах местных сообществ и муниципальных образований. Ясно, что это разные границы, и административные границы не могут совпадать с границами культурными и границами местных хозяйственных комплексов. Что в реальной российской практике определяет границы местных образований? Есть ощущение, что здесь сохраняется советская система местного административного деления. Если и появилось что-то новое, так это своего рода вариант американского «джерримендеринга», т.е. изменение границ только исходя из политических расчетов, ибо с административными границами связано определение избирательных округов. Встает вопрос: насколько оправданна сохраняющаяся советская система не только местного, но и республиканско-регионального административного деления и какие «идеальные» принципы определения территориальной основы местного самоуправления можно ей противопоставить?

Современная антропология местных сообществ говорит о том, что они складываются под воздействием внутренних и внешних факторов, которые имеют динамическую взаимосвязь. То, что 30–50 лет назад казалось и действительно было насилием в формировании и определении границ местных сообществ, сегодня становится частью идентичности и глубокой привязанности их членов, т.е. кажется исторической нормой и даже традицией. Другими словами, адаптационные возможности современных людей велики, и они способны не только стихийно самоопределять пространственные границы локальных коллективов, но и принимать внешние предписания, даже если они не учитывали местного волеизъявления. Для каждого нового поколения границы местного сообщества – это радиус местных дорог, по которым в юности можно было доехать на велосипеде или на мотоцикле, чтобы сходить на дискотеку или погулять с девушкой. Следует отметить, что осваиваемое человеком пространство повседневной жизни скорее расширяется, чем сужается, чему способствуют прежде всего совершенствование транспортных путей и средств передвижения.

Безусловно, в данной сфере социальной жизни сохраняются и могут заявить о себе в манифестной форме некоторые групповые (этнические) границы, которые при всей их изначально ментальной сущности обретают географические параметры. Представители ряда этнических общностей (а точнее, хозяйственно-культурных комплексов) способны на протяжении длительного времени занимать определенные пространства для проживания и использовать другие пространства для ведения хозяйственной деятельности. Иногда представители двух разных культур могли использовать разные ресурсные ниши на одной и той же территории и проживать смешанно или раздельно-смешанно (отдельные поселки/аулы, но единые поселения более широкого плана). Пространственные параметры этнических общностей сохраняются и в современной жизни, особенно в сельской местности и в некоторых малых городах (в крупных городах России пока еще нет «этнических кварталов»). Из всего этого и складываются образы «малой Родины», за которые иногда возникает межгрупповое соперничество и даже открытые конфликты.

В-третьих, в какой мере этнокультурный фактор может быть основой определения границ местных сообществ? Для сельских сообществ, безусловно, может, ибо культурная гомогенность мест проживания обусловлена не только давней историей, но и современными человеческими стратегиями: удобством языкового общения, схожестью систем хозяйствования, бытовыми нормами, ценностными ориентациями, обрядовой жизнью т.п. Ценность культурной партикулярности не исчезает с модернизацией и нивелировкой хозяйства и быта под воздействием рынка и массовой культуры. Многообразие местных сообществ не будет исчезать, а его символическое значение (как одной из форм человеческой идентичности) даже может возрастать. Значит, этнокультурный фактор должен быть признан среди приоритетных в определении границ местных сообществ, а сохранение культурного многообразия является одной из задач самоуправления и государственной политики в отношении местных сообществ. Но насколько далеко может заходить культурный детерминизм в данном вопросе, если мы уже отмечали высокую адаптивность и мобильность человеческих коллективов?

Некоторые общественные активисты и этнологи высказываются за систему своеобразной низовой кантонизации культурно-сложных сообществ и организацию местных поселений и образований на этническом принципе. Такой вариант предлагается для Дагестана, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии и других регионов России. Аргументом в пользу данного варианта является необходимость защиты и должного представительства малых этнических групп в более широких многоэтничных образованиях, а также представление о стабильности этнически однородных поселений. По этому поводу есть серьезные сомнения, но ясно, что данный вопрос заслуживает обсуждения. Причем культурная основа пространственных границ местных сообществ – это проблема не только Северного Кавказа или республик, но и всей страны, ибо местное культурное разнообразие присутствует и воспроизводится повсюду, хотя внешние наблюдатели его не всегда замечают. Эту значимость могут и, видимо, должны определять сами жители. Но в какой мере этот фактор первичен, чтобы быть основой решения о границах, и в какой мере решение принимается действительно в результате волеизъявления, а не манипуляций со стороны «этнических предпринимателей» и замороченных паранаучными текстами местных интеллигентов?

В-четвертых, в какой мере оправданна единая категория «местные сообщества» для сельских и городских образований? В России дихотомия город-село имеет сложную природу, а жизнь в городе и на селе и характер городской и сельской власти существенно различаются. Анализ повседневной жизни и смысла власти для городского и сельского жителя поможет выяснить эти отличия, а значит, необходимость различий в правовых нормах и администрировании, не говоря уже о перспективе категоризации двух классов социальных явлений: городского и сельского (само)управления. Здесь нельзя обойти и вопрос о существовании в Российской Федерации смешанных муниципальных образований с объединением городских и сельских территорий. По имеющимся полевым наблюдениям, в данном случае мы имеем дело с административным «выбросом» персоналистских властных и коммерческих соперничеств, а территория, как и во времена враждующих племенных групп, становится ресурсом выживания и безопасности.

В-пятых, похоже, в ряде регионов администрации районов полностью подчинили себе власть деревень, поселков и сел, и последняя есть искусственное образование или инструмент осуществления иных функций. В любом случае в России наблюдается разрыв между заявленной реальностью (законы, уставы, решения, опросы и т.д.) и практикой, построенной на неформальных связях, жестких зависимостях, сугубо личных или корпоративных интересах и т.д., которые делают итоговую оценку местного самоуправления гораздо менее оптимистичной. Приходится признать, что многие политические и культурные основы местного самоуправления отсутствуют, а в некоторых регионах вообще нет условий для функционирования местной власти.

Общий вывод: российская нация как форма коллективной идентичности в большей степени строится сверху, преодолевая как внутренние (верхушечные и низовые), так и внешние противодействия. Так всегда и было в истории современных государств. Таковым остается проект нациестроительства и в современном мире при всех его вышеотмеченных особенностях.

} Cтр. 1 из 5