Цугцванг Пхеньяна

1 мая 2013

Почему Северная Корея не пойдет китайским путем

Андрей Ланьков – историк, кореевед, преподаватель Университета Кукмин (г. Сеул)

Резюме: Во главе КНДР находятся циничные и умные прагматики, они вполне здраво оценивают ситуацию, в которой оказалась их страна. Главная задача очевидна – сохранение режима.

Северная Корея имеет не самую лучшую репутацию. В мире считают, что в КНДР воцарился иррациональный и воинственный режим, а управляют страной люди, остающиеся в плену идеологических моделей 70-летней давности. Однако более трезвый взгляд показывает: Северной Кореей руководят отнюдь не фанатики и идеологически зашоренные национал-сталинисты. Скорее наоборот – во главе КНДР находятся циничные и умные прагматики, они вполне здраво оценивают ситуацию, в которой оказалась их страна. Главная задача очевидна – сохранение режима. Винить их за это трудно, ведь едва ли на планете найдется государство, правящая элита которого не заботилась бы о сохранении собственной власти и привилегий.

Корейская Народно-Демократическая Республика возникла в 1945–1948 гг. в условиях, очень похожих на обстоятельства появления на свет многих режимов Восточной Европы. После того как северная часть Корейского полуострова оказалась под контролем Советской Армии, СССР начал активно и в целом успешно насаждать там несколько модифицированную версию собственной политической и экономической модели. Однако на рубеже 1950-х и 1960-х гг. отношения Пхеньяна и Москвы резко ухудшились. Ким Ир Сен и его окружение не приняли хрущевских реформ и начали перестраивать политическую и экономическую модель страны в противоположном направлении. В результате в Северной Корее сложилось общество, в котором характерные черты сталинской модели государственного социализма нашли даже более яркое выражение, чем в Советском Союзе конца сороковых.

Торговля как таковая практически исчезла – почти все продовольствие и товары первой необходимости распределялись по карточкам. Роль материального стимулирования снизилась – основную ставку делали на идеологическое воспитание. Размер приусадебных участков в деревнях не мог превышать 100 кв. м (разумеется, основой сельскохозяйственного производства уже к концу пятидесятых стали кооперативы – аналог советских колхозов). Поездки за пределы того уезда или города, в котором житель КНДР был зарегистрирован для постоянного проживания, жестко ограничивались. Владение радиоприемниками со свободной настройкой считалось политическим преступлением. Иностранная литература и периодика нетехнического характера отправлялась в спецхран, причем исключения не делалось и для публикаций из социалистических стран. Вне доступа оказались даже собрания сочинений Маркса, Энгельса и Ленина – с работами классиков марксизма северокорейцы могли знакомиться только по цитатникам и отдельным текстам, которые были сочтены идеологически допустимыми. Контакты с иностранцами, в том числе и гражданами СССР, строго ограничивались. Культ личности Ким Ир Сена (а впоследствии – и членов его семейства) достиг такой интенсивности, которая была немыслима ни в Советском Союзе времен Сталина, ни в Китае времен Мао. Крайние, если не гротескные, формы принимал корейский этнический национализм.

С 1970-х гг. режим фактически превращается в абсолютную монархию. Преемником Ким Ир Сена официально назначен его старший сын Ким Чен Ир, который возглавил партию и правительство после смерти отца в 1994 году. После кончины Ким Чен Ира в 2011 г. власть перешла к его сыну, «молодому маршалу» Ким Чен Ыну. Значительная часть высших административных позиций с конца 1970-х гг. занимают представители второго поколения элиты, то есть в основном дети и ближайшие родственники маньчжурских партизан тридцатых годов.

Сложившаяся в 1960-е гг. экономическая модель отличалась крайней неэффективностью и затратностью. Известно, что государственно-социалистическая экономика способна к мобилизационным рывкам и концентрации значительных ресурсов в тех отраслях, которые высшее руководство считает жизненно важными. В то же время стабильное развитие, равно как и производство потребительских товаров удовлетворительного качества, для такой системы являются задачами крайне затруднительными. В КНДР, где особенности данной экономической модели были доведены до логического конца, все эти проблемы проявились особенно ярко. К восьмидесятым экономический рост почти прекратился. Тем не менее до начала 1990-х экономика держалась на плаву во многом благодаря советской и китайской помощи, которую северокорейцы получали, умело играя на противоречиях и соперничестве Москвы и Пекина. Продовольственные карточки регулярно отоваривались, и голода в стране не было.

Однако ситуация резко изменилась в начале 1990-х гг., когда поступление извне внезапно прекратилось. Результатом стал тяжелейший экономический кризис. По существующим оценкам, объем промышленного производства сократился в 1990–2000 гг. примерно в два раза. Особенно сильно пострадало сельское хозяйство, которое изначально очень зависело от поставок химических удобрений и поддержания в должном порядке дорогостоящих ирригационных систем и насосных станций. Урожаи зерновых резко сократились, и КНДР, которая и ранее не могла толком прокормить себя, столкнулась с массовым голодом. В 1996–1999 гг. он унес от 600 до 900 тыс. жизней, а также привел к громадным переменам в обществе. Черный и серый рынки начали играть решающую роль в выживании населения, коррупция, ранее практически отсутствовавшая, стала всеобщей, возможности государства контролировать повседневную жизнь существенно ослабели. 

Стихийная трансформация

Развал государственной экономики привел к стихийному возрождению частного сектора – формально незаконного, но фактически очень влиятельного. Рынки, до конца 1980-х гг. – весьма маргинальное явление, начали стремительно расти. Хотя ни о каком роспуске сельскохозяйственных кооперативов нет и речи, крестьяне по своей инициативе активно возделывают землю на крутых горных склонах и иных неудобьях, так что сейчас именно они вносят немалый вклад в производство продовольствия в стране. Появились частные мастерские, в основном занятые изготовлением товаров народного потребления. Расцвела частная торговля с Китаем – как контрабандная, так и легальная и полулегальная. Наконец, немалую роль играло отходничество в Китай – благо до 2008–2009 гг. граница охранялась весьма слабо.

Грань между частной и государственной экономикой быстро стиралась. Многие из формально государственных предприятий (например, большинство ресторанов и очень многие магазины) в действительности являются частными. Их владельцы инвестируют собственные средства, по своему усмотрению нанимают и увольняют работников, по рыночным ценам реализуют продукцию и услуги, а государству отдают определенную часть дохода (или заранее оговоренную фиксированную сумму). Часто встречающееся в печати утверждение о том, что КНДР остается чуть ли не заповедником государственного социализма, уже давно не соответствует действительности. Большинство северокорейцев живет серыми и черными доходами. Один из ведущих специалистов по теневой экономике Северной Кореи профессор Ким Бён-ён считает, что в 1998–2008 гг. индивидуальное предпринимательство обеспечивало примерно 78% дохода средней семьи.

Неизбежным следствием этих процессов стало имущественное расслоение. Многие из теневиков, равно как и связанные с ними чиновники, сделали неплохие состояния. В пересчете по рыночному курсу официальная зарплата в КНДР на протяжении последних 15 лет составляла 2–3 долл. в месяц (в последние месяцы – даже меньше, по причине очередной вспышки гиперинфляции). Реальный доход средней семьи существенно выше, примерно 30 долл., однако некоторым удалось создать состояние в несколько сот тысяч долларов. «Новые корейцы», непропорционально большая часть которых живет в Пхеньяне и пограничных городах, активно посещают многочисленные коммерческие рестораны, покупают квартиры (формально торговля недвижимостью запрещена, но фактически – процветает), ввозят из Китая мебель и сантехнику, в некоторых случаях обзаводятся мотоциклами и даже автомобилями.

Притом что едва ли не большинство чиновников так или иначе кормится с рынка, государство не одобряет новую экономику. В официальной печати трудно найти даже намеки на само ее существование, а идеологические работники постоянно напоминают, что социализм кимирсеновского образца является идеалом, от которого, возможно, и пришлось несколько отойти под влиянием исключительно неблагоприятных обстоятельств, но к которому надо стремиться. В отдельные периоды, впрочем, власти готовы смотреть на индивидуальное предпринимательство сквозь пальцы, а в 2002 г. они даже декриминализовали некоторые виды частной экономики (эти изменения были тут же объявлены в мировой печати «началом радикальных реформ китайского образца»). В другие периоды власти, наоборот, стремятся подорвать частный сектор – кульминацией этих усилий стала денежная реформа 2009 г., изначальной целью которой была ликвидация капитала частных фирм. В общем и целом же отношение властей к «стихийному капитализму» остается негативным. Северокорейские частные предприниматели действуют в теневой зоне. Они гораздо влиятельнее (и многочисленнее), чем, скажем, «цеховики» советских семидесятых, но, с другой стороны, им далеко до официально признанных и поощряемых предпринимателей современного Китая.

Частный бизнес внес немалый вклад в то, что в последнее десятилетие экономическая ситуация в Северной Корее отчасти выровнялась. Появляющиеся время от времени в печати сообщения о голоде и даже каннибализме не должны вводить в заблуждение. Население в своей массе питается плохо, но голода в стране больше нет, а жизненный уровень растет, хотя и довольно медленно. По оценкам (южнокорейского) Банка Кореи, среднегодовой рост ВВП в КНДР на протяжении последнего десятилетия составлял примерно 1,3% – показатель не слишком высокий, но и не катастрофический. Впрочем, по сравнению с уровнем роста Китая и Южной Кореи это мизерная цифра. Ситуация в стране крайне тяжелая, а разрыв с соседями, и без того огромный, продолжает нарастать.

Тем не менее северокорейское руководство упорно отказывается воспользоваться выходом из сложившейся ситуации, который внешним наблюдателем представляется вполне очевидным: оно не собирается следовать по пути Китая и Вьетнама. И в КНР, и в СРВ коммунистическая олигархия провела фактический демонтаж государственного социализма и осуществила поэтапный переход к рыночной экономике (с большими элементами дирижизма), сохранив при этом однопартийную систему, социалистическую риторику и символику. В результате китайская и вьетнамская номенклатура не только сохранила власть, но и существенно увеличила свои доходы. Впрочем, от перемен в этих странах выиграли не только чиновники, но и подавляющее большинство населения: оба государства переживают экономический бум, который почти не имеет аналогов в мировой истории.

Пример Китая кажется привлекательным, и неудивительно, что многие наблюдатели уже не одно десятилетие ожидают, что руководство КНДР в самое ближайшее время решится пойти по китайскому пути – такому, казалось бы, простому и эффективному. Разговоры о якобы намечающихся в Северной Корее реформах возникают каждые несколько лет. Первый раз на памяти автора этих строк о начале «реформ китайского образца» заговорили в 1984 г., когда был принят Закон о смешанных предприятиях. Однако пока все это остается лишь разговорами.

Именно на это упорное нежелание реформировать страну чаще всего указывают те, кто обвиняют пхеньянское руководство в иррациональности. Однако КНДР не следует по китайскому пути по причинам сугубо рациональным: в Пхеньяне отлично понимают, что между Китаем и Северной Кореей существует коренное отличие, которое делает реформы крайне рискованным и едва ли не самоубийственным предприятием.

Незнание – сила

Главные проблемы для северокорейских властей создает существование исключительно успешного государства-близнеца – Южной Кореи. В колониальные времена (1910–1945 гг.) Южная Корея была отсталым аграрным регионом, а практически вся индустрия была сосредоточена на той территории, что впоследствии оказалась под контролем Пхеньяна. Несмотря на тяжелые разрушения, вызванные Корейской войной, Пхеньян быстро привел в порядок промышленное наследие, оставшееся от японского колониализма, и до конца 1960-х гг. опережал Юг по большинству макроэкономических показателей.

Однако с начала 1960-х гг. Южная Корея вступила в период стремительного экономического роста, который вполне обоснованно именуют «южнокорейским экономическим чудом». Между 1960 и 1995 г., то есть за время жизни одного поколения, уровень ВВП на душу населения увеличился в десять раз, с 1105 до 11873 долл. (с поправкой на инфляцию, в постоянных долларах 1990 года). Около 1970 г. по ВНП на душу населения Южная Корея обогнала Север, и с тех пор разница в уровне жизни двух корейских государств постоянно растет. Поскольку с начала 1960-х гг. Пхеньян засекретил экономическую статистику, с полной уверенностью говорить о масштабах нынешнего разрыва сложно. По оптимистическим оценкам, показатель ВВП на душу населения в КНДР уступает южнокорейскому в 12 раз. Если же верить оценкам пессимистов, то разрыв примерно 40-кратный. Впрочем, даже если правы оптимисты, речь все равно идет о самом большом различии между двумя странами, имеющими сухопутную границу. Для сравнения: в 1990 г. разрыв в уровне ВВП на душу населения между Восточной и Западной Германией был примерно двукратным.

Именно существование этого разрыва является, с точки зрения северокорейского руководства, главной политической проблемой. Проведение реформ китайского образца неизбежно предусматривает открытие страны (пусть и частичное), ибо для таких преобразований необходимы внешние инвестиции и зарубежные технологии. Понятно, что открытие приведет к быстрому распространению информации о процветании Южной Кореи, которая официально даже не считается другим государством (в северокорейских официальных документах и пропаганде – это всего лишь «часть КНДР, временно оккупированная американскими войсками»).

Следует отметить, что до начала 2000-х гг. основная масса северокорейцев не знала о том, как далеко вперед ушла Южная Корея. Им внушали, что Юг – это «живой ад», «страна нищеты и бесправия», где голодают дети. Однако с конца 1990-х гг. тщательно построенная система самоизоляции КНДР стала постепенно распадаться, и сведения о жизни за рубежом просачиваются в страну. Теперь многие северокорейцы догадываются, что Южная Корея живет существенно лучше КНДР. Однако истинные масштабы этого колоссального различия осознают немногие. Надо помнить, что представления о «благополучной жизни» у большинства жителей КНДР весьма скромные: символ процветания для них – возможность ежедневно досыта есть рис, а пару раз в неделю – мясо.

Понятно, что начало реформ изменит эту ситуацию коренным образом. Станет известно, что даже бедная южнокорейская семья может позволить себе и автомобиль, и отпуск за границей (и то и другое в Северной Корее доступно лишь нескольким тысячам семейств, находящихся на самой верхушке наследственной властной иерархии). Распространение такой информации, естественно, заставит многих жителей КНДР задаться вопросом о том, кто же виноват в крахе экономики Северной Кореи – страны, которая восемь десятилетий назад являлась самым развитым регионом континентальной Восточной Азии. Понятно и то, что ответственность будет возложена на нынешний режим. Реформы неизбежно приведут к ослаблению и идеологического, и административно-полицейского контроля. Рыночная экономика, пусть и контролируемая государством, невозможна в стране, где для выезда за пределы родного уезда нужно получить разрешение полиции и по-прежнему нельзя позвонить за границу с домашнего телефона.

В Китае, конечно, наблюдались аналогичные процессы, однако там они не имели серьезных политических последствий. Китайцы сейчас отлично знают, что уровень жизни в их стране куда ниже, чем, скажем, в Соединенных Штатах или Японии. Однако это обстоятельство не воспринимается ими как доказательство неэффективности или нелегитимности КПК: ведь и Япония, и США – это другие страны, с другой культурой и историей. Кроме того, Китай не может объединиться с богатыми соседями по планете, не может и не хочет превратиться ни в 51-й американский штат, ни в японскую префектуру.

В Северной Корее ситуация совершенно иная. У руководства есть все основания опасаться, что реформы приведут к потере легитимности власти и внутриполитической нестабильности. Иначе говоря, результатом социально-экономических реформ с большой долей вероятности станет не экономический бум (как это случилось в Китае), а кризис и падение режима. При этом велика вероятность поглощения КНДР Южной Кореей.

Следует отметить, что северокорейской номенклатуре будет крайне трудно отказаться от идеологии, в которую они и так давно не верят, но сохранить значительную долю реальной власти в качестве предпринимателей, приватизировавших государственные предприятия, или даже демократических политиков, как это произошло в СССР и ряде социалистических стран. Северокорейская номенклатура отлично понимает, что в объединенном государстве ее ничего хорошего не ждет. Бывшие секретари райкомов и директора маленьких заводиков с технологией 1930-х гг. не смогут конкурировать с менеджерами из Samsung или LG.

Более того, среди северокорейского руководства распространены опасения по поводу возможных репрессий со стороны победителей. В конце концов они знают, как бы сами поступили с южнокорейской элитой, если бы конкуренция двух корейских государств закончилась триумфом Севера. Не случайно в откровенных разговорах с членами северокорейских правящих семейств очень часто звучит вопрос о том, что случилось с чиновничеством в бывшей Восточной Германии.

Даже если реформы приведут к быстрому улучшению экономической ситуации, это, скорее всего, не очень поможет реформаторам: при самом благоприятном повороте событий на ликвидацию отставания от Юга уйдут два-три десятилетия. На протяжении всего этого периода Пхеньян будет оставаться политически уязвимым. То обстоятельство, что верхушка страны уже полвека является наследственной, усугубит кризис легитимности. В глазах народа самые успешные реформаторы останутся детьми и внуками тех, кто в свое время довел ситуацию до кризиса.

В последнее время и в открытых источниках появились прямые подтверждения того, что вышеописанные страхи действительно свойственны северокорейскому руководству. В начале 2012 г. в Японии вышла в свет книга интервью и писем Ким Чен Нама – старшего сына Ким Чен Ира и сводного брата нынешнего Верховного руководителя Ким Чен Ына. Сам Ким Чен Нам постоянно живет в Макао и, по слухам, не слишком ладит со своим братом, однако сохраняет неплохие контакты с семейством Кимов. Кроме того, Ким Чен Нам – единственный представитель правящего клана, который временами общается с журналистами. Собственно говоря, вышедшая в Токио книга состоит из его бесед и переписки с корреспондентом газеты «Токио симбун» Ёдзи Гоми. В подлинности большей части текста сомнений нет, так как многие из вошедших в книгу фрагментов публиковались и раньше.

В своих интервью Ким Чен Нам признает, что реформы – единственный способ радикально улучшить благосостояние народа. С другой стороны, он опасается, что в той специфической ситуации, в которой оказалась Северная Корея, реформы китайского образца приведут к политической дестабилизации. В январе 2011 г. он сказал: «Я лично полагаю, что экономическая реформа и открытость являются лучшим способом для того, чтобы сделать жизнь северокорейского народа зажиточной. [Однако] с учетом специфики Северной Кореи есть опасения, что экономическая реформа и открытость приведут там к падению нынешнего строя».

Возможно, конечно, что такие страхи преувеличенны – нельзя исключать, что и в случае реформ пхеньянская элита найдет способы удержать внутриполитическую ситуацию под контролем. Тем не менее вероятность катастрофического (для властей предержащих) поворота событий весьма велика. Поэтому вполне понятно, что на протяжении последних 25 лет северокорейское руководство не проявляло желания следовать по китайскому пути. Возможно, этот подход излишне осторожный, однако его никак нельзя считать иррациональным.

Правда, отказ Пхеньяна от реформ не означает, что ситуацию в стране удается полностью заморозить. Доминирование частной экономики в потребительском секторе само по себе делает процесс перемен неизбежным.

Наиболее важным является уже упомянутое выше распространение в стране информации о внешнем мире, в первую очередь – о Южной Корее и Китае. Каналы, по которым происходит распространение этой опасной информации, достаточно разнообразны, и перекрыть их властям не удается. Большую роль, например, играет трудовая миграция в Китай – до полумиллиона жителей КНДР на протяжении 1955–2012 гг. побывали в КНР, в основном в качестве нелегалов-гастарбайтеров (сейчас число их резко сократилось). Эти люди не только своими глазами видели результаты китайского экономического роста, но и немало слышали о жизни в Южной Корее – благо в приграничных районах Китая, заселенных в основном этническими корейцами, очень сильно экономическое и культурное влияние Сеула.

Некоторую роль в распространении сведений о внешнем мире также играет контрабандный ввоз радиоприемников со свободной настройкой, равно как и появление в частном владении компьютеров. Однако решающим фактором все-таки стало распространение видеоаппаратуры. Дешевые китайские модели стоят около 20–30 долл., что примерно соответствует среднемесячному доходу северокорейской семьи, и активно используются для просмотра южнокорейской видеопродукции, которая ввозится из Китая контрабандно.

Другие важные перемены связаны с ослаблением внутреннего контроля. Переход к рыночным отношениям предсказуемо привел к росту коррупции, которая в былые времена практически отсутствовала. В новых условиях чиновники зачастую готовы игнорировать те или иные правонарушения (в том числе и политические), если их невнимательность будет щедро вознаграждена. Например, за взятку в 100–150 долл. можно избежать неприятностей в случае обнаружения дома радиоприемника или южнокорейских видеокассет.

В некоторых случаях, впрочем, послабления явно инициированы сверху. Например, в конце 1990-х гг. почти перестал применяться принцип семейной ответственности за политические преступления. Ранее вся семья политического преступника подлежала аресту и отправке на несколько лет в лагерь (с последующей пожизненной ссылкой). Сейчас подобные меры принимаются только в чрезвычайных случаях. Идет стихийная либерализация и на низовом уровне. Недовольство правительством в последние 5–10 лет распространилось и среди студентов, и среди чиновников среднего и низшего звена. Так что медленная дезинтеграция режима продолжается. Скорее всего, в долгосрочной перспективе режим действительно обречен, однако его руководство вовсе не стремится приблизить его конец, начиная политически опасные реформы.

Пугать, чтобы выжить

Важную роль в поддержании северокорейской экономики на плаву играет внешняя помощь, в первую очередь продовольственная (даже сейчас, когда ситуация в сельском хозяйстве несколько улучшилась, КНДР собирает на 15–20% меньше зерна, чем необходимо для обеспечения минимальных физиологических потребностей населения). В результате внешняя политика в первую очередь построена вокруг выдавливания этой самой помощи, в том числе и из тех стран, которые официально считаются «смертельными врагами народной Кореи».

В целом с задачей изымания помощи северокорейские дипломаты справляются весьма успешно. По данным WFP, на протяжении 1996–2011 гг. КНДР получила 11,8 млн тонн бесплатной продовольственной помощи (примерно 15% от потребления). При этом среди доноров есть только одно государство, которое формально считается союзником КНДР – это Китай, поставивший за это время 3 млн тонн продовольствия. Все остальные поставщики – «враждебные» США (2,4 млн тонн), Япония (0,9 млн тонн) и Южная Корея (3,1 млн тонн). Получение этой помощи требует тонкой и одновременно жесткой игры на противоречиях держав.

Важным подспорьем в этих дипломатических маневрах является и ядерная программа – значительная часть иностранной помощи фактически предоставлялась в качестве вознаграждения за готовность КНДР приостановить ядерную программу. Именно настоятельная потребность в эффективных средствах дипломатического давления является одной из двух основных причин, которые вынуждают Пхеньян работать над ядерным оружием. Другая причина – вопросы национальной безопасности: в Пхеньяне видели, что случилось с Саддамом Хусейном и Муамаром Каддафи – и извлекли из их печальной судьбы вполне очевидные уроки.

Иначе говоря, внутриполитические решения во многом определяют и внешнюю политику КНДР. Чтобы как-то компенсировать неэффективность экономической системы, изменить которую они не могут по весьма весомым внутриполитическим причинам, пхеньянские руководители вынуждены вести рискованную (по крайней мере на первый взгляд) политику: нагнетать напряженность, чтобы потом получать вознаграждение за возврат к статус-кво, играть на противоречиях великих держав, заниматься мягкими формами ядерного шантажа. Все это, конечно, действия предосудительные с точки зрения внешнего мира, но в нынешних обстоятельствах никакой реалистической альтернативной модели поведения у северокорейского руководства нет.

Итак, Пхеньян оказался в непростой ситуации, выхода из которой не просматривается. Попытка что-то изменить, скорее всего, спровоцирует политический кризис и крах режима, упорный отказ от изменений означает, что ситуация в стране будет по-прежнему ухудшаться, а отставание от современного мира – нарастать. Пока не ясно, решит ли новый руководитель страны, Верховный руководитель маршал Ким Чен Ын продолжать линию своего отца. Для Ким Чен Ира, которому в 2002 г. исполнилось шестьдесят, консервативная линия имела смысл – у него был шанс продержаться у власти до последних дней жизни. Это ему и удалось – он умер в своем поезде-дворце, лишь немного не дожив до семидесятилетия.

Однако у его сына такого шанса нет: в долгосрочной перспективе система обречена, ее подтачивают экономическая неэффективность, постепенное распространение информации о внешнем мире, нарастающий скепсис народа и низов элиты. Поэтому нельзя исключить, что новое руководство все-таки начнет реформы, которые, с одной стороны, резко увеличивают политические риски, а с другой – дают некий шанс на спасение. Впрочем, реформы едва ли начнутся в ближайшем будущем – сначала Ким Чен Ыну нужно сосредоточить в своих руках всю полноту власти и заменить престарелых сановников отца своими людьми, которые уже просто в силу возраста куда с большей активностью будут осуществлять программу преобразований.

} Cтр. 1 из 5