Такой спокойной и бесцветной избирательной кампании, как в этом году, в Германии не было, наверное, никогда. Главные соперники – консерваторы и социал-демократы – на протяжении четырех лет входили в одно правительство, так что строить предвыборную стратегию на ожесточенной критике друг друга было бы странно. К тому же оба кандидата в канцлеры – христианская демократка Ангела Меркель и социал-демократ Франк-Вальтер Штайнмайер – не обладают яркой харизмой и взрывным темпераментом, и ждать от них эффектных жестов не приходится.

Казалось бы, это должно благоприятствовать не показным, а содержательным дебатам, соревнованию идей по развитию страны. Но этого тоже не случилось, и дело не в свойствах конкурирующих партий и их лидеров, а в специфической ситуации, в которой находится немецкая, да и европейская политика.

На протяжении почти всей истории ФРГ, которой этой весной исполнилось 60 лет, стране постоянно приходилось искать ответы на политические вопросы основополагающего характера. Строительство демократической государственности, определение места в европейской и мировой системе, модель социально-экономического развития, восточная политика, наконец, объединение Германии и ее новая роль в Европе – все эти темы вызывали не просто межпартийные разногласия, но мировоззренческие, порой экзистенциальные споры.

На долю Герхарда Шрёдера, предшественника Ангелы Меркель, тоже выпали проблемы такого рода – при нем Германия упразднила собственную валюту, впервые со времен Второй мировой приняла участие в военных действиях против другой страны (Югославии) и впервые же отказалась поддержать внешнеполитическое начинание США (иракская кампания).

Однако для последних лет свойственны межпартийный консенсус и концентрация на проблемах сугубо текущего, а не стратегического свойства. Как ни странно, мировой экономический кризис не разрушил, а упрочил подобный курс – общество и политический класс опасаются экспериментов, надеясь, что здоровый консерватизм и умеренность позволят сохранить стабильность и, самое главное, уровень жизни.

Именно поэтому возможность привлечения в правительство, например, Левой партии, которая объединяет осколки гэдээровской СЕПГ и часть выходцев из социал-демократической среды, даже не рассматривался в предвыборных калькуляциях. Хотя теоретически не исключался вариант, при котором три партии левого толка (социал-демократы, левые и зеленые) могли иметь большинство. Популизм и излишняя «краснота» сторонников Оскара Лафонтена и Грегора Гизи отпугивают, поскольку может поставить под сомнение центристский баланс.

Глобальные экономические неурядицы не вызвали всплеска антиглобализма и не привели к росту влияния и популярности партий социального направления, как это происходило раньше. Худший со времен Второй мировой войны результат немецких социал-демократов подтвердил общую тенденцию. Упадок левых наблюдается по всей Европе, причем больше всего он заметен в странах с исторически мощным левым флангом. Самые яркие примеры – Франция и Италия. И там, и там социалисты и коммунисты всегда представляли собой могущественную политическую силу. Сегодня в обоих государствах левая оппозиция лежит в руинах, не будучи в состоянии предложить никакой альтернативы правым и консерваторам. Не случайно премьера Италии Сильвио Берлускони и президента Франции Николя Саркози в основном атакуют лично, за их стиль поведения и образ жизни, благо оба дают для этого много поводов, а не по линии предметной критики их социально-экономических программ.

Испания, где социалисты остаются у власти, только подтверждает общее правило. Страна находится среди наиболее пострадавших в Европе от экономического кризиса, поскольку оказалась лидером надувания пузыря в сфере недвижимости. Причем отчасти это стало следствием иделогии. Социалистическое правительство закрывало глаза на спекуляции, ибо бум недвижимости гарантировал работу строительному сектору, который важен для левых, заинтересованных в стимулировании (отчасти и субсидировании) занятости.

Неудачи левых (а к перечисленым странам можно добавить Швецию, Великобританию, Финляндию, Нидерланды, Данию, Бельгию и пр.) можно объяснить качеством лидерства и умелыми действиями оппонентов по раскалыванию их лагеря (последнее особенно виртуозно делает Саркози), но проблема куда глубже. Кризис окончательно легитимировал в качестве мейнстрима европейских политических процессов тему государственного влияния на экономику и ужесточения регулирования. Собственно, послевоенной Европе (за исключением Великобритании тэтчеровского времени) не была свойственна оголтело либеральная политика, Старый Свет, как правило, тяготел к социальной рыночной экономике. Но все же деление на прорыночные и просоциальные партии имело место, и политика корректировалась в зависимости от состава правительства. Сейчас разница почти стерлась, а те, кто выпадает за рамки центристского консенсуса влево или вправо, оказываются чуть ли не маргиналами.

Любопытно, что во время германской кампании перспектива создания правительства ХДС/ХСС и либералов из Свободной партии, что в итоге и произошло, вызывала сомнения многих комментаторов, опасавшихся слишком резкого крена в правую, то есть менее социально орентированную сторону. Кстати, теперь, в новой праволиберальной коалиции, многие ожидают смещения христианских демократов на более левые позиции, что позволит сохранить баланс.

Тяга Европы к умеренному консерватизму с социальным лицом, инстинктивное стремление нивелировать более или менее ярко выраженные идеологические позиции – следствие высокого уровня развития и общественной зрелости. При этом стабилизирующая роль социального консенсуса может войти в противоречие с неоходимостью инновативного подхода, требующегося в сложные переломные времена. А они уже настали, хотя Европа изо всех сил старается это игнорировать.

Относительная маргинализация Старого Света в мировой политике, которая заметна в новом столетии, в принципе, вполне устроила бы европейцев, если бы с ней не были связаны перспективы перераспределения и экономического влияния (характерный пример последних дней – решение «Большой двадцатки» о пересмотре в пользу развивающихся стран квот МВФ, которое произошло в основном за счет Европы). Поиск новой мировой самоидентификации крупнейших европейских стран и Евросоюза в целом, а речь идет об отношении к США, подъему Азии, глобальным демографическим изменениям, долгосрочному ресурсному обеспечению, потребует свежих идей, которые заставят выйти за рамки центристского консенсуса. Но пока Европа надеется пересидеть бури в своей уютной скорлупе.

| "Газета"