«Пока капитализм будет существовать, он будет порождать противовес себе»

4 мая 2018

Сергей Соловьёв – главный редактор журнала «Скепсис», кандидат философских наук, доцент факультета социальной психологии Московского государственного психолого-педагогического университета, главный специалист РГАСПИ.

Резюме: Пятого мая исполняется 200 лет со дня рождения Карла Маркса. Как бы ни относились к этому мыслителю, никто не спорит, что его наследие многое определило в ХХ столетии, а сегодня спрос на идеи, вдохновленные марксизмом, явно превышает предложение.

Пятого мая исполняется 200 лет со дня рождения Карла Маркса. Как бы ни относились к этому мыслителю, никто не спорит, что его наследие многое определило в ХХ столетии, а сегодня спрос на идеи, вдохновленные марксизмом, явно превышает предложение. Что стало с левыми и коммунистическими идеями после крушения СССР, как «декоммунизация» влияет на общества? Об этом редактор журнала «Россия в глобальной политике» Александр Соловьев беседует с Сергеем Соловьёвым – главным редактором журнала «Скепсис», кандидатом философских наук, доцентом факультета социальной психологии Московского государственного психолого-педагогического университета, главным специалистом РГАСПИ.

 

– Зачем Восточной Европе и некоторым постсоветским республикам понадобилась декоммунизация?

– Прежде всего, это идеологическое оформление того, что в Восточной Европе принято называть «сменой режима», конструкционный элемент нового мифа о принципиальном разрыве с так называемым советским коммунистическим прошлым. На этом разрыве построена легитимация новой элиты. Эта политика, насколько можно судить, проводится тем радикальнее, чем сильнее реальные связи самой номенклатурной элиты с предшествовавшим политическим режимом. Очень ярко это проявилось в Венгрии, где технократическая номенклатура среднего звена, получив в результате смены режима в свои руки его собственность, стала настаивать на самом решительном идеологическом разрыве с венгерским прошлым. На этом фоне чего возрос венгерский национализм, появилась эта знаменитая партия Йоббик… Я бы сказал, что сейчас в Венгрии мы видим заповедник идеологической реакции, реабилитирующей самые мрачные страницы венгерской истории под флагом декоммунизации.

Несколько иная ситуация, насколько я могу судить, сложилась в Польше, где люстрация имела куда более серьезный характер, и борьба вокруг люстрации, особенно в 1990-е гг. велась достаточно драматичная. Однако и там Институт национальной памяти при поддержке правоцентристских и откровенно правых сил создает свой идеологический миф. Миф о том, что в Польше долго существовал пришлый, чуждый польскому народу, польской национальной идентичности коммунистический режим, который был навязан Советским Союзом. На сотрудничество с этим режимом пошли некоторые дурные люди – коллаборанты, а миссия Института национальной памяти – разоблачить всю преступность этого режима и противопоставить его угнетенному этим режимом остальному польскому народу. То есть задается чистый образ жертвы и не менее чистый – черный – образ врагов и палачей.

Цель такой деятельности не нова – она очень хорошо прослеживается сейчас и в событиях на Украине, например: отвлечь внимание населения от реальных проблем, связанных с воздействием неограниченной рыночной экономики, неолиберальных экономических реформ, с разрывом в доходах между основной массой населения и сравнительно немногочисленной группой среднего класса и обогатившейся в процессе смены этого режима буржуазии. И чем больше этот социальный разрыв, тем большую интенсивность приобретает дискуссия об исторической идентичности, о национальной идентичности и об исторической памяти.

Эти новые элиты как-то связаны с лидерами диссидентского движения 1950-60-х годов? Есть ли преемственность? Или это иное поколение, поднявшее на щит наследие диссидентов?

На этот вопрос сложно ответить однозначно. В Чехии, например, такая преемственность прослеживается гораздо более явно, чем в Венгрии. Польша, судя по всему, занимает промежуточное положение. Совершенно отдельная ситуация в этой связи в Югославии, но она в этом смысле вообще выбивается здесь из общей логики, потому что там совершенно другое противостояние – скорее между националистическим дискурсом и, условно говоря, либерально-рыночным.

Как бы то ни было, поначалу, по крайней мере, такая линия преемственности была, но затем эти, так сказать, «классические» диссиденты отошли на второй план – и в силу возраста, и потому, что они с их абстрактно-гуманистической системой ценностей не вписывались в новую реальность, где частные коммерческие и конкретно-идеологические интересы играли куда большую роль, чем они того хотели, и чем они себе представляли.

Так, люстрации и разоблачения в Польше стали очень удобным средством манипуляции, в отличие от того, как это было в начале 1990-х гг., когда этот процесс только начинался. В Прибалтике, судя по всему, было примерно так же, но там ситуация осложнялась, во-первых, большим количеством русскоязычного населения, а, во-вторых, куда худшим, чем в случае Польши, например, встраиванием в Европейский союз, что сопровождалось чудовищной миграцией, обезлюдиванием, уничтожением национальной промышленности – особенно это касается Латвии. В такой ситуации идеологические манипуляции приобретают тем большую ценность, чем меньше хочется говорить о реальных проблемах, связанных с тем, что  страны вписались в Европейское сообщество в качестве откровенной периферии, донора трудовых ресурсов.

Могут ли эти страны найти общий язык на почве декоммунизации? Может ли это быть платформой для объединения или это история конструирования сугубо национальной идентичности?

В первую очередь это, конечно, конструирование национального, а в ряде случаев националистического – в Венгрии, скажем, или на той же Украине – мифа. Как любой миф, он должен быть внутренне непротиворечив, монолитен, а все, что в него не вписывается, должно быть из него так или иначе исключено. Но мифы в разных восточных странах оказываются, разумеется, разными. В их общем прошлом было слишком много конфликтов, и им проще выстраивать мостик идеологической, а не исторической преемственности. Той же Польше, например, гораздо проще с Германией, чем с Украиной, вступающей в ожесточенные перепалки с Польшей в контексте Волынской резни.

А в него не вписываются и те конфликты и противоречия между восточноевропейскими странами, которые к антикоммунизму особого отношения не имеют. Польша и Чехословакия, скажем, были жертвами нацистской агрессии во Второй мировой войне, а Венгрия и Румыния, напротив, находились в числе стран-агрессоров. В Польше идет идеализация режима санации и сопротивления тому, что там считается совместной гитлеро-сталинская агрессией 1939 года. В Венгрии же идеализируется период Миклоша Хорти, которому там даже памятники ставят. В такой ситуации не до объединения. Напротив, развивается ярко выраженная идеологическая шизофрения. В Венгрии – с одной стороны, мы против глобализации, с другой – режим Хорти был не так уж плох, с третьей стороны евреи – враги венгерского народа, а советский период – прореха в истории Венгрии (при этом мы – надежные партнеры современной России). Получается, что для внутреннего пользования нужно иметь одну конструкцию, а для внешнего – другую.­

Какую роль играет – и играет ли вообще – в конструировании новой националистической идентификации русофобия? Сегодня в России вообще модно искать – и находить – русофобию везде, где только можно.

Я бы сказал, что, например, в Польше, и в значительной степени в Прибалтике выстраивается картинка, в которой Советский Союз – это очередной извод Российской империи, а Россия Путина – соответственно, новая инкарнация той же империи. Это выстраивается в логичную, непротиворечивую картинку. И очень полезно для внутреннего пользования. В Прибалтике, в той же Латвии, всерьез обсуждается грядущая русская агрессия. Причем таковой считается даже деятельность историков – в качестве идеологической агрессии, которая есть подготовка агрессии уже военной.

Страхами перед российской агрессией торговать выгодно? Под это дело ведь можно получить и какую-то НАТОвскую помощь…

Безусловно. Это ведь и преференции, связанные с выстраиванием внутриполитического распорядка… То есть пересолить в этом смысле просто невозможно. Любая картинка – насколько абсурдной она бы ни была – будет поддержана в современных политических условиях. И даже если представить, что отношения России и США улучшатся, то от этого финансирование прибалтийских армий или расширение сотрудничества – хотя куда уж дальше – Польши с НАТО не остановится. Это независимые друг от друга переменные.

Получается, что эти ребята нашли удобную нишу (которой до них не существовало) взаимодействия с Западной Европой, путь интеграции в ее институты, сферу влияния за счет спекуляции своим положением потенциальных жертв? То есть периферийные страны получили возможность эксплуатировать эту угрозу и таким образом добиваться преференций. Так получается?

Безусловно. И произошло это не вчера. Достаточно устоявшаяся система взаимоотношений. Еще в начале 1990-х гг. открытость в этом смысле была гораздо большей, провозглашалось сотрудничество с демократической Россией. Но затем произошел поворот к новому изоляционизму (не связанный на самом деле с поворотом России Путина). Идеологически он был очень удобен. Он позволяет извлекать – как вы совершенно правильно сформулировали – преференции, и идеологические, и вполне материальные, опять-таки позволяет узаконить существующий порядок ценой постоянного нагнетания страха. Все то, что происходит в рамках существующего порядка, получает свое объяснение. И можно даже отслеживать – вот публикуется какая-нибудь статистика о росте социальной дифференциации, о росте разницы доходов между самыми богатыми и бедными – и в этот момент опять увеличивается опасность со стороны Российской Федерации.

Можно ли сравнить сегодняшнюю декоммунизацию и денацификацию в Германии?

Сравнивать, безусловно, можно. И это сравнение покажет принципиальные различия. Настоящая денацификация Западной Германии на уровне изменения государственной идеологии, на уровне анализа причин формирования нацизма, причин преступлений нацизма и массового соучастия в этих преступлениях большого числа представителей германского народа – явление довольно позднее. И оно произошло под давлением как раз левого движения, движения интеллигенции в Германии в 1960-70-е годы. В ситуации, когда значительная часть германского истеблишмента предпочитала закрыть разговор о нацизме, она стремилась разобраться в грехах отцов.

И это, безусловно, был еще и поколенческий конфликт. Вся судебная и прокурорская система Западной Германии была унаследована от Третьего рейха. Огромное количество чиновников среднего звена спокойно сделали карьеру в аденауэровской Германии. В числе государственных советников был один из авторов исключительных законов против евреев, принятых после «Хрустальной ночи», и ушел с поста он только после разгоревшегося скандала. Генералы вермахта, принимавшие участие в военных преступлениях на территории Советского Союза, стали успешными генералами бундесвера – и так далее, и тому подобное.

Ситуация дошла до такой степени остроты, что Карл Ясперс, мыслитель скорее консервативный, чем левый, утверждал, что существует реальная угроза восстановления нацизма и что лучше гражданская война, чем это. Заподозрить Ясперса в тех же взглядах, что потом, например, демонстрировали Фракция Красной Армии и Ульрика Майнхоф с Баадером?!  Ну невозможно это! Тем не менее, в этом смысле они оказались на одной стороне.

Еще одна важное отличие декоммунизации в том, что она полностью построена на идеологии победы – мы победили коммунистический режим. А денацификация – тяжелая внутренняя работа (конечно, после поражения в войне, но не это главное), проделанная в ходе тяжелейшей дискуссии, боев, включавших уличные столкновения, стычки с полицией, убийства активистов, леворадикальный терроризм, борьбу значительной части немецкой интеллигенции с политической элитой Германии… В случае же декоммунизации проблема изначально формулировалась не так. Рисовалась дуалистическая схема: есть коллаборанты, есть внешняя агрессия и есть жертва – страдающий народ (на начальном этапе декоммунизации, правда, многие активисты могли с полным на то основанием называть себя жертвами). При том, что коммунистический – в кавычках, конечно, коммунистический – режим в Польше был установлен при участии огромного количества поляков и конфликт между ветеранами Армии Крайовой, которые продолжили борьбу после установления режима, по сути дела, гражданская война. И та, и другая сторона пользовалась поддержкой значительной части населения. И вот вся эта противоречивость теперь стирается.

«Войны с памятниками» в США в начале 2017 г. – явление того же порядка? Такой болезненный всплеск в процессе поиска новой национальной идентичности?

Это можно сопоставить скорее с тем, что называют исторической политикой и политикой памяти. Когда идея о том, что государство должно иметь определенную политику по отношению к исторической памяти, становится именно государственной политикой, тогда и начинаются войны памятников. И в США происходит попытка увлечь публику прошлым вместо того, чтобы говорить о настоящем (о провале медицинской реформы, например). Гражданская война – один из самых болезненных вопросов вообще, поскольку это самая кровопролитная война в истории Америки. Количество погибших в Гражданской войне превышает цифры Первой и Второй мировых. И Гражданская война была связана с террором, который осуществляли и одна, и другая сторона. Хотя здесь может быть еще одна деталь, которую я знаю плохо, поэтому и говорю в сослагательном наклонении. Эти памятники – результат реконструкции Юга, фактически восстановившей (а в случае Юга и усугубившей) расовую сегрегацию. И возможно, происходит не только верхушечная манипуляция, но и действительно попытка посмотреть на состоявшееся национальное примирение как на примирение, которое произошло за счет определенной части американского общества – прежде всего, за счет чернокожей его части.

Декоммунизация как одна из разновидностей политики памяти, предусматривает, как мы уже выяснили, активное мифотворчество, причем достаточно примитивное, вплоть до конспирологии…

Если общество не контролирует режиссируемую государством политику памяти, если сама эта политика не является результатом широчайшей и как правило весьма болезненной общественной дискуссии и общественной борьбы – если этого нет, то мы имеем дело с идеологической политикой того или иного сорта. И, конечно, с конспирологией, которая очень выгодна в этом смысле, потому что позволяет  после выстраивания двухходовой схемы объяснить все мироздание. У конспиролога всегда есть преимущество – он все знает. Проблем перед ним нет. Никакой сложной картинки обывателю рисовать не нужно.

Но конспирология – оружие обоюдоострое. Конспирологическую схему легко вывернуть наизнанку. Это прекрасно иллюстрирует история провала попытки сформировать такую политику в Российской империи, во многом, насколько я могу судить, ориентировавшейся на немецкий опыт. Она очень активно использовала ту самую конспирологию – теория еврейского заговора стала государственной идеологемой с определенного момента. Достаточно вспомнить историю «Протоколов Сионских мудрецов». И эта идеологема заговора – как прекрасно показал в своих работах Борис Иванович Колоницкий – ударила потом по самой системе, потому что действия системы оказалось очень легко объяснить в духе немецкого заговора против России во время Первой мировой войны. А это стало одной из идеологических причин Февральской революции.

В практике мифотворчества важную роль играют символы. Насколько задействован символический язык в политике декоммунизации?

Как показала история минувшего века, символы имеют огромное значение. Именно потому, что за ними есть определенное наполнение, коммуницируемое посредством инструментов агитации и пропаганды, которые породил и развил ХХ век. Возьмем необычный пример – на каждом современном предвыборном плакате в Непале стоит свастика. Но никакой ассоциации с нацистской Германией, с Третьим рейхом непальский свастон не имеет вообще. Но как только мы это видим, у нас начинается когнитивный диссонанс: что это вообще? Как это может быть, особенно с учетом того, что в Непале на выборах конкурируют только коммунистические партии – некоммунистов там почти не осталось. То есть они там спорят между собой – кто из них настоящий коммунист, кто – маоист и до какой степени…

Декоммунизация в Непале…

Требуется, безусловно! И в Индии на самом деле тоже – там же целые штаты управляются разными коммунистическими партиями. Но про это, кстати говоря, в Восточной Европе, да и в России даже говорить не принято. Мы вообще гораздо хуже знаем, что происходит на Востоке, хотя они влияет на мир все больше и больше, чем то, что происходит на Западе. Что меня чем дальше, тем больше удивляет…

История, безусловно, имеет этическое измерение. И как раз оно – а что еще? – имеет воспитательное значение. Но если мы говорим о роли символов, с моей точки зрения, есть два совершенно разных подхода к работе с символами. Один – в духе собаки Павлова: стимул – реакция. Ток дали – слюна пошла. То есть если ты увидел определенный символ – красную звезду, красное знамя, свастику – у тебя наступает неотрефлексированная реакция. В определенных случаях, когда речь идет о действительно реальном, тяжелом историческом опыте, это может быть неизбежно. Но если мы говорим о формировании исторической памяти, которым занимается не государство, а историки (хотят они того или нет, они все равно принимают в этом участие, а если не принимают, все получается очень плохо), то задача историка состоит в том, чтобы сделать подобную реакцию (даже если она уже есть) в обществе отрефлексированной.

Когда нет рефлексивного содержания (когда содержание символа не отрефлексировано), символ легко перевернуть. Как в знаменитом постперестроечном анекдоте про ветерана в очереди за пивом – дескать, хуже бы воевал, сейчас бы баварское пили. Это же очень простая вещь – неотрефлексированная идеологическая брежневская канонизация победы. В России, кстати, она сейчас идет в той же логике. Вся идеологическая конструкция – в кинематографе, в пособиях по воспитанию патриотизма, в речах министра Мединского – формируется в рамках схемы «наши побили ненаших». А это неминуемо приведет к тому, что реакция на набор провозглашенных символов может быть очень легко перевернута…

Вообще, бездумная погоня за символами в рамках такого же бездумного мифотворчества поистине порождает чудовищ, достойных офортов Гойи или гравюр Босха. Некоторое время назад я увидел проект памятника Волынской резне – чудовищный совершенно. В центре там – польский орел, в середине которого – крестообразный проем, а в середине креста – насаженное на вилы тело ребенка.

Жесть…

Иначе не скажешь. Это настолько прямой язык, по сравнению с которым даже памятник Калашникову покажется образцом художественной сдержанности и идеологического бесстрастия.

Вывод символа из обращения автоматически выводит из понятийного поля всю стоящую за ним цепочку смыслов? (Запретили свастику – через какое-то время прекратились разговоры о фашизме, о нацизме; запретили звезду, серп и молот – все забыли о коммунизме).

Каждый случай надо рассматривать отдельно. И наверное, каждый случай будет уникальным. Если, например, запрещать свастику без объяснения, что такое фашизм, то это не приведет ни к чему. Свастику недолго и перерисовать. Или заменить, условно, ромбиком. Но это не будет иметь никакого значения. Потому что за этим символом – огромный набор смыслов.

И если мы просто запрещаем свастику, не объясняя на каждом шагу в нашей стране в условиях современного распространения националистических настроений, почему ее нельзя воспроизводить, как национализм связан с фашизмом, какова генеалогия фашизма, почему победа Советского Союза над Германией – это не просто победа над еще одним врагом, а победа над фашизмом, почему фашизм и нацизм – это не совершенно разные вещи, как многие сегодня утверждают в России… Понятно, что не все будут читать, допустим, «Европейский фашизм в сравнении» Виппермана – да и не надо этого. Но надо показывать даже в рамках школьного курса, а в рамках университетских курсов – в обязательном порядке, что Европа и даже шире – мир – прошли через целый ряд фашистских или фашизоидных режимов, возникавших по схожим причинам, имеющих определенную типологию. Надо объяснять, почему победа Советского Союза над фашизмом является одним из главных событий ХХ века – именно потому, что уничтожили фашизм, а не просто потому, что победили Германию… Вот тогда у нас будет понимание того, почему свастика – это нельзя.

В Европе объясняют, убрав звезду и серп и молот, почему коммунизм – это плохо и страшно?

В том-то все и дело, что они объясняют, почему коммунизм – плохо и страшно без кавычек. Потому что дело не в коммунизме как таковом –попытка выбить из идеологического пространства левые идеи вообще. Это попытка уничтожить идеологии, которые на первое место ставят социальную справедливость. И то, что здесь неолибералы и националисты идут рука об руку – яркое подтверждение этого факта. Ведь в той же Венгрии декоммунизация приводит к ползучей – а может, уже и не к ползучей – реабилитации венгерского фашизма, это приводит к тому, что в политическом пространстве левые – социалисты, давайте называть вещи своими именами – не представлены…

Это же тоже способ манипуляции – выбить противника, постоянно тыкая его носом в «Сталин-Берия-ГУЛАГ». И ты постоянно вынужден доказывать – ты должен это делать, что уж поделать, раз мы в такой ситуации – что сталинизм, или режим Ракоши, или режим Гомулки в Польше – имеют к коммунизму такое же отношение, как Иисус Христос – к испанской инквизиции. Так что это очень удобное идеологическое оружие для того, чтобы зачистить идеологическое пространство и захватить на нем монополию. И это, кстати, удивляло – и удивляет, насколько я могу судить – многих европейских и даже американских интеллектуалов, ведь у них определенный набор левых идей – вполне легитимная часть академической среды. Когда они сталкиваются с таким пещерным антикоммунизмом времен маккартизма, который демонстрирует Восточная Европа, они удивляются.

Идет ли в России общественно значимый процесс декоммунизации – или это просто один из малозначимых элементов поиска национальной идентичности? Вообще, насколько в России декоммунизация – элемент национальной идентичности?

Я бы начал так: попытка декоммунизации в России привела к краху десталинизации. Потому что ельцинский режим с самого начала себя противопоставил всей советской истории. Вся советская история – вполне в классической восточноевропейской логике – демонстрировалась как прореха в истории всего человечества, как Плюшкин у Гоголя. Но это породило массовое низовое сопротивление, поскольку огромное количество наших с вами сограждан выкидывать на помойку бóльшую часть своей жизни не захотело. Искусственность, нарочитость этого процесса и одновременно его связь с той социальной катастрофой, что произошла в России в 1990-е и продолжилась в 2000-е гг., были интуитивно очевидными. Попытка декоммунизации такого рода породила очень мощное неприятие, поскольку декоммунизация стала ассоциироваться именно с ельцинским режимом.

И в противовес этому начался низовой народный сталинизм, связанный отнюдь не с реальным товарищем Сталиным, и отнюдь не с воспоминаниями о сталинском периоде, тем более, что те, кто мог о нем свидетельствовать, большей частью уже умерли. Но это была идеализация прошлого в противовес настоящему. И в итоге показать, что на самом деле для страны принес сталинский период, и почему именно в сталинском периоде были заложены основы развала СССР и вырождения номенклатуры, превращения ее в ту когорту людей, которые осуществят смену режима в 1991 г., став главными бенефициарами этой смены режима – это показать так и не удалось.

Из-за того, что российская декоммунизация была глубоко антиисторической, чуждой и противоречащей банальному жизненному опыту огромного количества людей, она не была принята обществом. Это нетрудно было заметить, и Путин и его идеологи создали новую идеологическую модель, в которой российский триколор соседствует с советским гимном. Когда был продекларирован – во многом так и оставшись декларацией, но тем не менее – отказ от общего осуждения советского периода. Вот это вызвало действительно массовую поддержку…

То есть это можно считать удачным примером манипуляции символами?

Безусловно. Другое дело – насколько реальными были содержательные изменения за этими символами. С моей точки зрения, принципиальных не было. Было некое устаканивание режима. Процесс классообразования более или менее закончился, ситуация в правящем классе стабилизировалась, социальная мобильность – как восходящая, так и нисходящая – в целом уже сформировала те или иные страты постсоветского российского общества. Этому нужно было придать идеологическое обрамление. И оно было придано. Но тут возникла та самая идеологическая шизофрения. Для этой системы табуировано все – и в этом смысле ситуация тут родственна с восточноевропейской – что касается революционного прошлого, связанного с содержанием советской символики, с официально декларировавшейся до конца советского периода борьбой за социальную справедливость. Но без революционной составляющей из исторического официоза выпадает сущностная часть нашего общего прошлого. Массовый энтузиазм 20-х и даже 30-х годов, хрущевских времен, феномен «оттепели» – они необъяснимы без реальной веры огромного количества людей в те ценности и идеалы социальной справедливости, которые принесла с собой Октябрьская революция (я уж не говорю о ее международном значении).

Так вот, от этого всего эта модель отказывается. Она берет лишь государственническую составляющую. Преемственность в духе империи. Была Российская империя, потом – революция, когда все было очень плохо. Потом – советская империя, потом опять все очень плохо – 90-е, а потом опять восстановилась империя. Очень простая линейная модель. Но тогда куда победу-то девать? Это победа Империи? Так не лезет она сюда, ибо была одержана не под триколором, и не под имперским орлом, не под орлом Военно-исторического общества, которое его ляпает на памятники советским полководцам – неподалеку от моего дома бюст Черняховскому был открыт – так у него сзади красуется двуглавый орел. Это ярчайший пример такой шизофрении. Победа одержана под советскими символами, за которыми стояла идеология социальной справедливости. И без этого она не была бы одержана.

В идеологической политике г-на Мединского, такой… наивно-агрессивной… это противоречие сказывается постоянно. И поэтому у него происходят постоянно эти ляпы чудовищные.

Его диссертация как раз очень хорошо объясняет, откуда такой подход к истории, к исторической памяти и к ее конструированию, в чем он состоит. В этом смысле его диссертация кристально честна.

В этом смысле – безусловно. У него чисто инструментальный подход к истории: когда за наших – хорошо, когда против наших – плохо. И все. На этом все заканчивается. Поэтому иностранцы – раз они не наши – по определению ничего хорошего сказать не могут. Значит, их надо разоблачить. Все просто. Но этот подход оказывается обоюдоострым – как и любая конспирология. Отсюда – дурацкий скандал с «Матильдой». Ну не получится из Николая II святого национального лидера, хоть вывернись… Правда вот, есть люди – я с ними даже дискутировал на «Царьграде» – которые хотят канонизировать Распутина. Но это уже на уровне анекдота. Подобная идеологическая политика заканчивается вот такими дурными анекдотами.

Возможно, и есть наша национальная особенность последнего времени: как только беремся за попытку выстроить новую идеологию или воссоздать «старо-новую», скрестив коня и трепетную лань, толком ничего не получается. Но может быть, и хорошо, что не получается? Может, это нормально? Может быть, проходя раз за разом через подобные казусы, мы просто переживаем болезнь роста?

Мой учитель любил говаривать: где тонко, там и врется. Вот тут та самая ситуация. Сочетание сталинского гимна с триколором до поры до времени может работать. Действительно, в обществе есть запрос на восстановление если не империи, то того, что можно назвать социальным государством. И наши идеологи это, в общем-то, прекрасно понимают – не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить. Георгиевская ленточка и Бессмертный полк – получились. И если Георгиевская ленточка – это инициатива сверху, то Бессмертный полк – инициатива снизу…

И государство, видя успешность Бессмертного полка, эту инициативу немедленно перехватило, тут же пожелав возглавить низовое движение…

 … и как только оно это сделало, немедленно повылезли всякие кракозябры. И я даже не говорю об анекдотах типа портрета Николая II с госпожой Поклонской во время шествия Бессмертного полка, но что-то подобное все время вылезает. А если это все время вылезает, значит это не случайность, связанная с субъективными особенностями отдельных лиц. Значит, это системная ошибка, которая постоянно выдает на монитор соответствующее сообщение. В обязательном порядке это покрывало «государственничности» – даже и не выговоришь такое – оно будет в тонких местах рваться.

Ролан Барт неотъемлемым свойством французского образа мыслей, французской идентичности вообще называл «французскость». У нас же, похоже, таким свойством является вот эта неудобовыговариваемая «государственничность».

Коряво получается, да.

Державность? Имперскость?

В случае с державностью это тоже осознается многими, но на интуитивном в основном уровне, увы: ситуация, когда есть державность, но при этом человек оказывается, грубо говоря, лагерной пылью, это же обязательно вылезает. И возвращаясь к тезису, с которого мы начали обсуждение ситуации в России, я считаю, что десталинизация нам, безусловно, нужна. Только это не должна быть государственная программа по установке памятников – она не сыграет. Она не произведет соответствующего воздействия… нет, то, что появилась Стена скорби – хотя я очень критически отношусь к произведению Франгулянов – это неплохо, потому что есть некоторая точка отсчета, есть понимание (хотя, как видно, не у всех, если судить по интервью директора ФСБ Александра Бортникова), что некоторые вещи уже все-таки запостулированы. Правда, как мы видим, как-то не до конца. Вот, вроде бы, казалось, уже все пригладили, ан нет – опять вылезло…

Так, может, и не надо «приглаживать»? Ведь, если пригладили, то значит, вопрос решен, тема умерла? Только ведь не умерла она вовсе… а ее похоронили уже.

Должна быть реальная, открытая общественная дискуссия. Должно быть в этом смысле какое-то «неонародническое» движение – если мы говорим об историках – к массе… Я знаю людей на региональном уровне, которые огромную работу проделали по восстановлению памяти о репрессированных – и при этом у этих людей дома висит портрет Сталина. Я знаю родственников репрессированных, у которых вместе с иконами если не портрет Сталина, то крайнее уважение к Сталину. И это наша реальность, с которой нужно работать.

Гораздо проще покрыть это покрывалом державности. Но это означает, что при следующем столкновении с экономическим кризисом, с каким-то новым идеологическим процессом, все прорвется – рано или поздно. В краткосрочной перспективе система жизнеспособна, и она это показала. Но в долгосрочной она неминуемо будет распадаться, разлагаться. Потому что это чисто механическое соединение. Схема. В которую, кстати, замечательно уложились господа-товарищи из КПРФ – у них все хорошо, они крестятся партийным билетом, а Геннадий Андреевич Зюганов объясняет, как замечательно отреагировала церковь, как она соболезнования писала на смерть Ленина. И говорит, что между коммунистической партией и церковью всегда все было замечательно. Но реальная травма, связанная с распадом СССР и девяностыми годами, никуда не делась. Ее так пытаются замазать. Только это не реальное зарастание раны, это попытка скрыть нагноение. Оно все равно прорвется.

У наших левых интеллектуалов-социалистов есть задача эту проблему актуализировать. Показывать противоречивость официальной идеологии и провоцировать споры – пусть даже и с не очень приятными дискутантами. Потому что приглаживать… гладкой бывает только лысина. Пригладить не получится – все равно вылезет. И оно у нас постоянно вылезает, как показывает практика, в той или иной форме.

То есть КПРФ и г-н Зюганов лично – это симулякр? Они – не коммунисты?

Да нет, конечно. Ну какие они коммунисты? Это нормальная популистская партия, законная часть современного политического ландшафта. Она в нем выполняет свою функцию – канализирует (в обоих смыслах этого слова) – протест.

Но п они в каком-то смысле создают образ «нестрашного коммуниста», который вполне можно предъявить восточноевропейским «декоммунизаторам» в качестве контраргумента – смотрите, вот они коммунисты какие. Их нечего боятся. Они и богобоязненные, а Христос вообще был первым коммунистом, и в современном изводе эту обновленческую идею Зюганов возродил (и Путин тут в январе 2018 г. подтвердил, что 10 заповедей и моральный кодекс строителя коммунизма – вообще одно и то же почти, а мощи Ленина – так это вроде мощи святого). И респектабельные. Или левую идею таким образом не защитить?

Левую идею таким образом можно только дискредитировать. Во-первых, здесь нет ни следа принципиальности, а есть только оппортунизм классический. Есть желание встроиться в существующую политическую модель и вести в ней безбедное существование – выдвижение г-на Грудинина в кандидаты в президенты от КПРФ из этой серии как раз. Вдумайтесь: бывший член Единой России (до 2010 г., по-моему), миллионер, которого не без оснований, наверное, упрекали в национализме – является кандидатом от коммунистической партии. Выражаясь левацким языком, буржуй в роли кандидата от коммунистов – это же смешно. То есть речь идет не о «нестрашном коммунисте» здесь. И не о коммунисте вообще, речь идет о популистской партии, которая вынуждена по причине генеалогии использовать часть – часть только, заметьте, – левой риторики. И в этом смысле им сталинская риторика опять-таки ближе ленинской. Они будут ритуально протестовать против выноса Ленина из Мавзолея. Ну, генеалогия обязывает.

Не стоит ли, кстати, и вынести уже – к вопросу о символах декоммунизации?

Нет. Это лишь способ создать дискуссию на пустом месте, сделать вид политической деятельности. Выражаясь постмодернистским языком, это как раз симулякр политической проблемы. Конечно, создание из тела Ленина объекта для поклонения – часть сталинской модели по созданию сначала культа Ленина, а потом – своего собственного. Это довольно хорошо прослеживается исторически. Можно вспомнить, что противником подобного сохранения Ленина была даже Надежда Константиновна Крупская. А с другой стороны, сейчас захоронение Ленина – «ритуальная» победа антикоммунистов, причем самых правых. Поэтому проще всего – и наши власти это прекрасно понимают – не трогать ничего. Оставить ситуацию, как есть. И в этом смысле власть вполне рациональна.

Скорее, нужно не тело Ленина перезахоронить, а сама КПРФ как политический труп должна быть рано или поздно захоронена. Потому что этот труп уж больно хорошо вписался в современную политическую систему. Правда, иерархи КПРФ постоянно побаиваются, что их из этой системы выкинут, кем-нибудь заменят…

Кем? Удальцовым, например?

Ну, Удальцов – фигура, которую трудно назвать контролируемой. То есть ходить в Администрацию Президента за разрешениями он не будет.

Насколько такая неоднозначная и явно неуправляемая фигура может реанимировать коммунистическое движение в России? Где та молодая шпана, что займется политикой? Удальцов, Яшин, Навальный – это они?

Когда только начались болотные протесты, я утверждал, что наши отечественные либералы леваками воспользуются, а потом их выбросят – что и получилось, только не на помойку, а за решетку. Смотрите, что получилось: Пономарев не сел, а Удальцов – сел. И с самого начала для меня было совершенно очевидно, что кончится именно так, потому что с отечественными «либералами» только так и может получиться. И в этом смысле попытка внеидеологического совмещения болотного ежа с ужом обречена на тупик. Это фигуры, которые только в маргинальности и могут существовать. Насколько Удальцов может кого-то объединить? Он, кстати, понял, что с либералами иметь дело в этом смысле себе опаснее – на своем печальном опыте, к сожалению. Но мне кажется, что поскольку огромная часть именно рефлексивной работы не сделана, а есть все время лишь попытки механически соединить… вот, давайте объединим все левые, не КПРФные силы и от них кого-нибудь выставим. Для того, чтобы левые силы объединять, – их надо создать. Для начала. А их нет. А для этого надо проделать огромную интеллектуальную, в том числе и теоретическую работу, чтобы понять, что собой представляет современная Российская Федерация как в экономическом, так и в идеологическом смысле. Какие в ней есть социальные группы, какие идеалы эти социальные группы могут привлечь и что для этого нужно сделать. Как может работать пропаганда и агитация в современных условиях… Есть огромное количество теоретических вопросов, которыми в этом смысле наши политические персонажи вообще не озабочены.

Можно ли полностью исторгнуть коммунистический миф из пространства идей?

Нет. Потому что ценность идеалов социальной справедливости постоянно порождается – хотим мы того или нет – капиталистическим обществом. Фрэнсис Фукуяма, как известно, провозгласил конец истории:  левые идеи похоронены вместе с Советским Союзом, восторжествовал либерализм. Все прекрасно, вроде бы. Но что на деле? В 1994 г. в Богом забытой Мексике в Богом забытом штате Чьяпас началось восстание сапатистов, которое дало толчок антиглобалистскому движению. Закончилось оно, в целом, бесславно, но породило, тем не менее, «левый поворот» в странах Латинской Америки, оживление профсоюзов и массового протестного движения в странах Запада.

Куда ни гони этот призрак… выгони его в дверь – он влезет в окно. До тех пор, пока капитализм как система будет существовать, он будет порождать противовес себе. И чем быстрее мы, социалисты, проанализируем позитивный и негативный опыт Советского Союза – а это не сделано пока, к сожалению, и опыт (категорически негативный) последней четверти века – тем быстрее мы сумеем создать реальную альтернативу. То, что потребность в этой альтернативе есть, постоянно демонстрируется всем политическим процессом. Эта альтернатива может быть или в виде ИГИЛ, или в виде новой коммунистической, левой, социалистической идеи. У венгерского марксиста Иштвана Месароша, участника событий 1956 г., эмигрировавшего потом в Англию (где он и скончался в октябре 2017 г.), была книга, которая назвалась «Социализм или варварство» (отсылка на известную фразу, по-моему, Розы Люксембург). С моей точки зрения альтернатива выглядит именно так.

} Cтр. 1 из 5