О человеколюбии

2 августа 2011

Помощь людям – это благотворительность, долг или и то и другое вместе взятое?

Майкл Уолцер – почетный профессор Института перспективных исследований.

Резюме: Было бы ошибкой осуждать все вторжения скопом, но критика некоторых из них необходима с моральной точки зрения. Ливия может служить наглядным примером постольку, поскольку решение об интервенции в момент его принятия, вероятно, не было пропорциональным, а это неизменное требование справедливости.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 4 за 2011 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

После падения коммунизма, дискредитации неолиберализма и нарастания общего недоверия к крупномасштабным политическим идеологиям гуманизм – это, наверное, самый важный «изм» в современном мире. Его поборники часто утверждают, что находятся вне узкопартийной политики и считают гуманитарную помощь прежде всего разновидностью благотворительности – в качестве примера можно привести помощь пострадавшим от землетрясения на Гаити или от цунами в Азии. Очевидно, что облегчение человеческих страданий и спасение жизней – доброе дело и международный акт милосердия. Однако есть одно «но»: дело в том, что мы просто обязаны помогать людям, попавшим в беду; не делать этого было бы неправильно, так что в таких случаях можно говорить скорее о справедливости, нежели о милосердии.

Такие слова как «благотворительность» и «филантропия» описывают добровольное действие, которое можно охарактеризовать скорее как акт доброты, нежели чувство долга. Однако проявление человечности в международной общественной деятельности больше похоже на долг, чем на доброту, хотя, возможно, это сочетание того и другого – две стороны одного явления, дар, который мы не можем не принести.

Люди направляют пожертвования в благотворительные организации, когда случается гуманитарный кризис, а эти структуры затем спешно посылают обученных сотрудников по оказанию помощи в район опасности, бедствия и крайней нужды. Правительства также оказывают помощь, расходуя деньги налогоплательщиков, собираемые скорее в принудительном, чем в добровольном порядке. Свободны ли отдельные граждане от необходимости платить, а государства – действовать? Имеет ли значение, чем являются деньги: добровольным пожертвованием или обязательным налогом?

Эта дилемма еще более отчетливо проявляется в случае гуманитарной интервенции. Правительства могут прибегать к насилию, чтобы остановить массовые убийства, как это делают в Ливии Франция, Великобритания и США (по крайней мере, так они утверждают), и как в свое время следовало поступить в Руанде. Подобные действия можно рассматривать как дар страдающему и спасаемому народу в той или иной стране, и такое понятие имеет тем большее значение, чем больше вероятность того, что сами спасатели жертвуют жизнями в ходе гуманитарной миссии. Но можно ли говорить о том, что государство, осуществляющее интервенцию, совершает акт милосердия? Существует ли моральный долг остановить массовые убийства? Подумайте о дипломатической подготовке к интервенции, стратегических доводах относительно способов ее проведения, необходимом расчете пропорциональности действий, мобилизации военных ресурсов, фактическом применении силы и проблемах последующего восстановления разрушенной страны – все это больше смахивает на волевое политическое решение, продиктованное правилами правосудия и расчетливости, чем на благотворительную акцию. Тем не менее, мы называем эти операции «гуманитарными», потому что хотим, чтобы люди верили, что основополагающим мотивом интервенции является на глубочайшем уровне сочувствие и сострадание к людям. Опять-таки это явление имеет две стороны: спонтанные и в то же время необходимые действия.

Но что если эта комбинация не срабатывает, и братские чувства сострадания не пробуждаются?

 

Благотворительность поневоле

Вопросы подобного рода возникают у меня в процессе редактирования тома из цикла «Еврейская политическая традиция», в котором, среди прочего, речь идет о благотворительности и налогообложении – пожертвованиях и изъятии денежных средств. Провести границу между ними казалось бы несложно – жертвуют обычно добровольно, не по принуждению, а государство забирает под угрозой штрафов или даже тюремного заключения. Однако в действительности все не так просто. Трудность кроется в еврейском слове «цедака», которое обычно переводится как «благотворительность», но образовано от того же корня, что и слово «справедливость». Это означает, что благотворительность – это не только хорошо, но и правильно. То же понятие передается еврейским словом «мицва», которое в Библии означает «заповедь», но в разговорном языке также имеет значение «доброе дело» или «добрый человеческий поступок», хотя и вменяемый людям в обязанность.

Нетрудно предположить, как эти разновидности аргумента «два в одном» могли развиться в среде народа, не имеющего собственной государственности. Практически без всякого принуждения еврейские общины в диаспоре вынуждены были во многом полагаться на щедрые пожертвования своих членов. Пожертвования и в самом деле были необходимы, поскольку без них нельзя было бы выкупать еврейских пленников (главная головная боль во времена Средневековья), помогать бедным и больным, заботиться о сиротах или финансировать синагоги и школы.

Вот почему средневековый философ Маймонид утверждал, ссылаясь на прецеденты, описанные в Талмуде, что коль скоро еврейские общины в диаспоре пользовались принудительной силой, они могли на законных основаниях побуждать своих членов к уплате «цедаки». «Кахал», автономная или полуавтономная община, была вправе заставить своих членов выплачивать то, что, как считалось, они способны отдавать добровольно, и что по-прежнему считается благотворительностью. «Цедака» отличалась (хоть зачастую и с натяжкой) от налогов, которыми евреев, как правило, облагал светский феодал и которые собирались еврейскими правителями «кахала» – «товей хаир» (добрыми людьми города).

В еврейской традиции понимание «цедаки» как выражения справедливости иногда облекалось в богословскую терминологию. Идея состояла в том, что Бог слышит бедных и отвечает на их мольбы, как минимум удовлетворяя их самые насущные потребности. Вы можете обладать тем, в чем они испытывают нужду, но только как посредник Бога. И если вы не передаете эти блага бедным, не делаете взносы в благотворительный фонд общины, то тем самым крадете у бедных нечто, фактически им принадлежащее. Отказ жертвовать расценивается в этом случае как самая настоящая кража. А поскольку любое воровство – это акт несправедливости или неправедности, то принуждение к уплате «цедаки» считается законным. Я назвал этот аргумент богословским, но даже неверующие согласятся с тем, что в каком-то смысле это правильно и справедливо. Конечно, неверующие могут перевести этот аргумент на светский язык: определенная часть богатства каждого принадлежит политической общине, которая обеспечивает возможность экономической деятельности и мирного накопления. И ее можно и нужно тратить на укрепление благосостояния всех членов сообщества.

В диаспоре сбор средств до сих пор строится по принципу «два в одном». Свою «бар мицву» я отпраздновал в 1948 г. в городе Джонстаун, штат Пенсильвания. Родители привели меня как нового члена общины на ежегодный банкет в честь Объединенного еврейского призыва, это главное мероприятие по сбору средств в календаре евреев Джонстауна. Тот год был переломным, и все евреи, жившие в городе, собрались на торжество; на самом деле ни у кого не было другого выбора – все должны были явиться.

Проповедник из Нью-Йорка очень эмоционально говорил об образовании Израиля, о шедшей в то время войне и об отчаянной нужде беженцев, ждущих в Европе. Были розданы карточки-обязательства, которые заполнялись тут же за столом. Затем их вкладывали в конверт и передавали старейшине, сидевшему в начале стола. Это был владелец одного из крупнейших магазинов в городе – назовем его условно Сэмом Шапиро. Сэм знал, как идут дела у каждого члена общины, у каждой семьи: кому приходится платить за обучение детей, кто должен ухаживать за больной матерью, кто недавно ссудил деньги обанкротившемуся брату, и у кого явно были лишние деньги. Он открывал каждый конверт, смотрел на взятое обязательство, и если ему казалось, что этого недостаточно, то рвал карточку пополам и передавал ее обратно по столу. Так евреи Джонстауна собирали деньги без всякого государства или принуждения (хотелось бы в это верить).

Была ли это благотворительность или функциональный эквивалент налогообложения? Жертвенность или изъятие средств? Понятие «цедака» объединяет оба аспекта. Каким нравственным или философским принципом руководствовался Сэм? Наверно, он сам не смог бы ответить на этот вопрос, хотя ответ представляется очевидным: «От каждого по способностям, каждому – по потребностям». Это строка взята из книги Карла Маркса «Критика Готской программы». Сэм ни в коем случае не был марксистом, но сообразовывал требования к каждому из нас с нашей платежеспособностью. И все мы верили в то, что Объединенный еврейский призыв распределит средства среди наиболее нуждающихся людей.

«От каждого каждому» – это еще одна иллюстрация принципа «два в одном», поскольку благотворительность уравновешивается в данном случае оправданным изъятием средств. Это принцип, который, как верил Маркс, будет применяться после отмирания государства в условиях отсутствия государственной власти как таковой.

Идея обязательной благотворительности не ограничивается только еврейской общиной. Существует множество нееврейских благотворительных организаций, персонал которых был бы рад собирать деньги так же, как это делали евреи из Джонстауна, и точно также считал бы, что поступает праведно и по справедливости. Аргумент «два в одном» также имеет христианскую и мусульманскую версии; например, выделение десятины тоже понимается одновременно как акт справедливости и благотворения. Но, поскольку евреи много веков не имели своего государства, это придает их версии особую притягательность. Вспомните сильную строчку из книги пророка Исайи, который осуждает тех, которые «теснят народ Мой и угнетают бедных» (Ис. 3:15). Мне представляется, что сбор средств Объединенным еврейским призывом был как раз способом эксплуатации богатых. Хотя кому-то это может показаться не очень приятным, справедливость в данном случае торжествовала.

Но что делать с собранными средствами? Что означает удовлетворить нужды бедных? Это тоже вопрос не только милосердия, но и справедливости. Маймонид предлагает знаменитую дискуссию о восьми уровнях «цедаки», но только два из них заслуживают внимания в данном контексте. Высшая форма благотворительности, писал он, заключается в том, чтобы помочь бедняку начать свой бизнес или дать ему какую-то работу, чтобы сделать его независимым. Это вершина «цедаки», потому что данный принцип признает и уважает достоинство человека, которому оказывается помощь, чего также требует справедливость. Когда благотворительность увековечивает зависимость и подчинение, это неверно и несправедливо. Маймонид также доказывает, что «цедака» в своем высшем проявлении должна быть анонимной, ибо, если бедные не знают имена своих благодетелей, они не смогут выказать им особое почтение. Беспомощность, с одной стороны, и снисходительное благоволение, с другой стороны, унизительны для нуждающихся людей, поэтому этого следует избегать. В данном случае жертвенная благотворительность у народа, не имеющего государственности, приобретает самую важную черту, характерную для государства всеобщего благоденствия, в котором люди, получающие блага, не обязаны какому-либо конкретному благодетелю. Они получают помощь как граждане от своих сограждан, действующих коллективно.

«Цедака» в современных еврейских общинах часто приобретала иные формы, нежели те, которые рекомендовал Маймонид. Во многих случаях она строилась на принципе «положение обязывает» (это не то же самое, что нравственный долг), и для многих бедных людей, конечно же, было унизительно получать дары, которые им приходилось выпрашивать. Но идеальное, коллективное осознание сути «цедаки» формировалось под влиянием веры в то, что благотворительность должна быть продиктована требованиями справедливости. И эта концепция «два в одном» была выработана народом, не имевшим собственного государства.

Идеальное пожертвование

Функционирование еврейских общин в отсутствие государства дает нам более общее представление о том, какой должна быть благотворительность, а также важные отправные точки для дискуссии о гуманизме в мировом сообществе. В отсутствии государства благотворительность и справедливость выступают как «два в одном». Люди решают, какие добрые дела из многих возможных они совершат, какие общечеловеческие потребности признают и сколько своего времени, сил и денег готовы пожертвовать. Однако решения такого рода не могут быть приняты должным образом без понимания того, чего требует справедливость.

Конечно, при отсутствии государства неизбежны разногласия по поводу того, чего требует справедливость, поскольку отсутствуют утвержденные процедуры устранения разногласий – следовательно, в этом случае не может идти речи о демократических дебатах и демократическом выборе соответствующей политики. В этой ситуации влияние самых богатых и могущественных членов общины окажется чрезмерным. Любая община, слишком полагающаяся на благотворительность своих членов, станет олигархической по своей природе. Ею будут управлять такие люди, как Сэм Шапиро, которые могут быть праведными и добрыми, каким был Сэм, но могут и поступать несправедливо.

Наиболее сильная сторона критики такого подхода к благотворительности с левых позиций заключается в том, что она де-факто признает власть влиятельных членов общества и ставит бедных в положение попрошаек. Еврейские попрошайки славились своей необычайной требовательностью, отстаивая право на получение вспоможения так, как будто раскрывали глубокий смысл понятия «цедака». И все же они оставались на позиции просителей. Даже когда имеется государство, но оно не до конца справедливо и ему не удается щедро субсидировать образование и социальное обеспечение, богатые и влиятельные люди начинают играть доминирующую роль. Как, например, в Соединенных Штатах. Достаточно вспомнить о том, какая важная роль в определении текущей повестки дня дебатов о политике в области образования выпадает, например, на долю Фонда Билла и Мелинды Гейтс. Вполне возможно, что именно этот фонд определит исход споров об образовании в США, где общественные школы недофинансируются государством.

Но если бы существовало сильное и эффективное государство всеобщего благоденствия, опирающееся на справедливую систему налогообложения и надлежащим образом заботящееся о фундаментальных потребностях населения, тогда пожертвования и благотворительность стали бы своего рода независимым предприятием. Жертвователь следовал бы велению сердца, помогая другим людям или разными способами способствуя улучшению жизни общества. Можно предложить свою помощь детскому саду, больнице или дому престарелых, навестить больных, поддержать благотворительные проекты церкви, синагоги или мечети, пожертвовать деньги организациям, защищающим гражданские свободы или права человека, учить детей в школе или наставлять на истинный путь осужденных за различные преступления. Можно заняться меценатством и жертвовать деньги обществам охраны культурного наследия, музеям, театрам и консерваториям, а также политическим журналам, испытывающим трудности с финансированием.

Подобный выбор способен улучшить качество жизни. А растущее число актов милосердия могут содействовать созданию общей атмосферы взаимопомощи и доброжелательности. Но поскольку в нашем гипотетическом государстве всеобщего благоденствия самые важные социальные решения будут приниматься демократическим путем, выбор отдельного человека не имеет определяющего значения. Влияние богатых и сильных мира сего подлежит ограничению. Только в этих условиях можно восстановить изначальный смысл благотворительности: добровольные дела милосердия, поступки, отражающие щедрость души, свободные от императива справедливости и не продиктованные необходимостью срочно вызволять других людей из ужасающей нужды.

 

Политика гуманитарного активизма

Однако у мирового сообщества нет глобального государства, так что все жители земного шара в каком-то смысле находятся в том же положении, в каком евреи находились 2000 лет. Особенно остро это ощущается людьми с двойным гражданством, не имеющими гражданства или живущими в странах с распадающейся государственностью (failed states), раздираемых гражданскими войнами. Эти люди не могут обратиться за помощью к некой высшей инстанции. Иногда на роль такой инстанции претендует Организация Объединенных Наций, но многократно продемонстрированная ею неспособность спасать жизнь людей, которые в этом отчаянно нуждаются, делает подобные претензии необоснованными. Совет Безопасности ООН редко действует решительно и эффективно в критический момент – не только потому, что его члены вправе накладывать вето на любое решение, но и потому, что у них не развито чувство ответственности за безопасность в мире, за выживание этнических меньшинств, общественное здравоохранение, защиту окружающей среды или общее благосостояние. Они преследуют свои узкокорыстные национальные интересы, в то время как гибнут невинные люди.

В этих условиях нужно задуматься о человеколюбии, которое в условиях отсутствия всемирного государства и гражданства неравносильно возможности свободно жертвовать, поскольку предполагает необходимость срочно реагировать на острую нужду. Оно подобно еврейской «цедаке» – если не соединить благотворительность со справедливосью, то главных целей не достичь. Религиозные люди резонно рассуждают, что Бог, мол, уже определил наш долг по отношению к бедным, больным и голодающим, а наша задача – лишь осознать его. А светским людям можно согласиться с тем, что это неплохой подход к благотворительности независимо от того, существует Бог или нет.

Но гуманизм, даже движимый религиозными мотивами, – это все же политический проект. Если так, то он несет с собой риски, обычно не связанные с благотворительной деятельностью. Свежая литература по вопросу о гуманитарной помощи утверждает, что успеху препятствует плохая политическая подкованность ее организаторов, отсутствие у них приверженности идее справедливости и готовности руководствоваться благоразумным расчетом. Например, продукты питания и одежда, предназначенные для бедных, могут расхищаться мародерами, если не настоять на том, чтобы военные или полиция охраняли поставки. Можно действовать через коррумпированных чиновников, а можно отправить в зону бедствия доверенных людей, которые будут непосредственно работать с местным населением. Это как раз тот самый случай, который требует расчетливости и благоразумия.

Но существует и другой подход. Помогать отчаянно нуждающимся людям так, что они не смогут выбраться из нужды и навсегда останутся бедными, или же сделать их более независимыми и научить помогать себе самостоятельно. Попытаться сохранять политический нейтралитет или занимать чью-то сторону в гражданских войнах, этнических или межпартийных конфликтах. Избегать насилия или решиться прибегнуть к помощи силы и поддерживать такой подход. Стремиться облегчить страдания или преследовать цель восстановления страны, поддерживать статус-кво или пытаться изменить сложившееся положение. Вне всякого сомнения, разные случаи требуют разного выбора, но это всегда будет политический и, скорее всего, неудачный выбор в том случае, если исходить преимущественно из соображений филантропии. Речь идет не столько о поддержке той или иной партии или этнической общины после конфликта, сколько о двоякой природе гуманитарной помощи и требованиях справедливости. Точно так же при оценке тех или иных гуманитарных проектов мы не можем принимать во внимание только доброту, добросердечие и самопожертвование сотрудников гуманитарной миссии. Необходимо ответить на вопрос, поступают ли они по справедливости и уважают ли людей, которым пытаются помочь.

На кого следует возлагать принятие важнейших решений? Кто в едином лице является проводником актов международной гуманности, благотворительности и справедливости? Подобно тому, как богатые и влиятельные люди оказывают диспропорциональное влияние на характер и направленность благотворительности в своей стране, самые богатые и влиятельные государства и организации способны играть ту же роль при принятии решений о том, как и кому оказывать помощь. Крупные гуманитарные организации и миссии не несут ответственности перед людьми, на оказание помощи которым они претендуют. Не действуют ли они зачастую, исходя из собственных институциональных интересов? Не защищают ли государства свои национальные интересы, даже когда участвуют в гуманитарных проектах?

 

Распределение ответственности

Это выглядит особенно настораживающе в случае гуманитарной интервенции, которая предполагает применение силы в чужой стране. Любое применение силы с гуманитарными целями вызывает подозрения, особенно со стороны левых (и не только). Некоторые берут на себя смелость утверждать, что любую вооруженную интервенцию неизменно проводят богатые и могущественные страны, которые ведут себя как империалисты, и что все подобные интервенции заканчиваются установлением их господства на оккупированной территории. Так оно и есть – иногда, но это не правило. Одни подозрения нередко влекут за собой другие, ибо вся цепочка строится порой на нежелании признать размах кризиса, который требует вмешательства извне.

Было бы ошибкой осуждать все интервенции скопом, но критика некоторых из них необходима с моральной точки зрения. Ливия может служить наглядным примером постольку, поскольку решение об интервенции в момент его принятия, вероятно, не было пропорциональным, а это неизменное требование справедливости.

Пока я пишу эти строки, интервенция, похоже, продолжает убивать вместо того, чтобы остановить убийство, а это явно не соответствует задачам благотворительности или справедливости. Сомневаюсь, что США и НАТО намерены установить свое господство в Ливии (скажем, ради доступа к нефти, которая была доступна и до начала интервенции). Их мотивы были и остаются гуманитарными, но они недостаточно руководствуются принципом благоразумия и справедливости.

И все же военные интервенции иногда заслуживают нашей поддержки, независимо от того, кто их осуществляет, коль скоро они удовлетворяют критерию «два в одном». Отвергая диктат могущественных стран международному сообществу, мы не прочь воспользоваться их ресурсом, то есть их богатствами и силой – точно так же, как мы хотим иметь доступ к ресурсам богачей у себя на родине, чтобы они чаще раскошеливались. Благотворительность и справедливость требуют от богатых и могущественных стран непропорционально высоких вкладов в общее благополучие, вернее, сообразно непропорциональности своих богатств – «от каждого каждому». Гораздо чаще могущественные страны делают недостаточно или вообще ничего не делают, нежели прибегают к империалистической политике.

Сплошь и рядом гуманитарные кризисы вообще проходят мимо внимания, и уж тем более не используются в качестве предлога для установления империалистического господства. Вряд ли наберется хоть горстка могучих мира сего, желающих установить господство над такими странами, как Гаити или Руанда. Поэтому нам нужно принуждать богатые и влиятельные страны делать то, что они должны делать.

На самом деле многие страны мирового сообщества способны действовать в качестве проводников гуманитарной помощи. В отличие от обычных людей, граждан своих стран, обычные государства – даже те, которым далеко до статуса великих держав – эффективно действуют во время кризисов в силу способности собирать налоги и мобилизовать военных и гуманитарных работников. Вот почему легко представить себе целую дивизию гуманитарных сотрудников. Достаточно вспомнить вьетнамцев, которые положили конец бесчинствам красных кхмеров в Камбодже, буквально заливших кровью собственную страну, или индусов, которые покончили с государственным терроризмом в восточном Пакистане (теперь там находится государство Бангладеш), или о танзанийцах, которые свергли кровавый режим Иди Амина в Уганде. Соответствующие военные интервенции не потребовали богатства и могущества Соединенных Штатов – они оказались под силу странам с гораздо более скромными бюджетами и армиями. То же касается и невоенной гуманитарной помощи, ради которой многие страны и организации объединили усилия на международной арене. В данном случае диспропорциональное влияние – это скорее следствие приверженности благому делу, нежели богатства, о чем свидетельствуют достижения скандинавских стран и их гуманитарных работников.

Их служение благородному делу опять же не является чистой филантропией, но также и следствием их любви к справедливости; как и в случае с «цедакой», мы имеем дело с принципом «два в одном». Отдать должное справедливости – не добровольное решение, это обязанность как отдельных индивидуумов и граждан, так и целых государств. Мы не можем позволить, чтобы вклад отдельных стран в стабилизацию международного сообщества определялся исключительно их щедростью и добросердечием. В отсутствии всемирного государства всеобщего благоденствия отдельные страны могут сделать многое. Но здесь опять-таки возникает вопрос: кто именно должен быть посредником в добрых делах, и какие государства должны взять на себя эту миссию?

 

Облегчение страданий и восстановление

Совершение международных актов гуманизма – это не в полном объеме возданный долг. При любом кризисе разные государства могут предлагать свою помощь, однако ни одно из них не уполномочено международным сообществом. Нет какой-либо особой процедуры назначения на эту миссию специально отобранного государства. Часто на кризис реагируют многочисленные гуманитарные организации, но нет единого координатора, ответственного за всю операцию. Работу необходимо координировать – иначе она будет неэффективной. Но процедуры назначения координатора не предусмотрено. Можно было бы ожидать, что ООН будет назначать ответственных как за военные интервенции, так и за помощь, оказываемую в массовом порядке. Но мы, скорее всего, тщетно будем ожидать своевременного или последовательного распределения ответственности. В данных обстоятельствах решения об интервенции и гуманитарной помощи часто принимаются в одностороннем порядке – как в приведенных выше примерах, когда такую ответственность на себя брали Вьетнам, Индия и Танзания. Преобладает принцип «кто может, тот и должен».

Этот принцип не может быть закреплен юридически, но политический процесс такого закрепления получил развитие – пусть он не очень действенный, но, по крайней мере, заслуживающий внимания. Процесс юридического закрепления такого принципа проявляется в виде общественной критики, чувстве стыда, нравственных призывов, а иногда и в виде общенародной мобилизации. Интервенция НАТО в Косово во многом была вызвана чувством стыда за бездействие во время массовых убийств в Сребренице. Извинение президента США Билла Клинтона перед народом Руанды за неспособность Соединенных Штатов предотвратить геноцид 1994 г. было своего рода реакцией на жесткую критику позиции Вашингтона в ООН. Безуспешная кампания за проведение интервенции в Дарфуре объединила десятки тысяч активистов и сочувствующих в целом ряде стран. Это также политическая деятельность, мотивом которой является не только стремление к благотворительности и милосердию, но и обостренное чувство справедливости.

Тот же принцип «два в одном» должен определять характер и цель помощи и интервенции. Конечно, в первую очередь необходимо накормить голодных и остановить кровопролитие. Облегчение страданий всегда предшествует стадии восстановления, но долгосрочной целью должно быть именно восстановление, несмотря на все связанные с ним риски. Иначе кризис может стать перманентным и рутинным явлением. Согласно концепции «цедаки» в изложении Маймонида, работники милосердия и солдаты должны делать все, что в их силах, чтобы утверждать независимость людей и стран. В международном сообществе это означает помощь в государственном строительстве, призванную защитить жизнь граждан страны и помочь им стать независимыми и способными помочь себе. Главное – избежать постоянной экономической и политической зависимости, пауперизации населения, образования государств-сателлитов и марионеточных правительств. Хотя нам часто говорят, что государственная система скоро должна отойти в прошлое, суверенитет – это на самом деле нравственно необходимая цель гуманизма. Речь идет о справедливом государстве, способном обеспечить безопасность, благополучие, надлежащее управление экономикой и образование для всех своих граждан. После выполнения этой цели гуманитарные работники и интервенционистские армии могут отправляться восвояси. Если они создали необходимые условия для самоопределения, мы знаем, что они действовали справедливо и милосердно.

Поэтому государственное строительство может быть разновидностью гуманитарной работы, даже если мы не имеем ни малейшего представления о том, как его следует осуществлять. Однако смена режима – это нечто совершенно иное. Когда Красная Армия стремилась насадить в Польше коммунизм в 1921 г., а американские вооруженные силы попыталась принести в Ирак демократию в 2003-м (а в Ливию в 2011-м?), это были идеологические, но не гуманитарные проекты. Их главная цель заключалась в изменении политического строя и новом государственном строительстве, но не в облегчении страданий людей, тогда как гуманизм прежде всего преследует цель облегчить страдания людей и лишь потом начать политическое восстановление страны. Только в этом случае соблюдается принцип «два в одном», когда интервенцию по праву можно назвать «гуманитарной операцией».

Облегчение положения людей и восстановление страны могут занять долгое время, и в процессе восстановления часто придется делать непростой выбор с учетом отсутствия разработанных международных механизмов. Также не существует юридических способов мобилизации людей или государств для совершения необходимой работы или для регулирования их действий в процессе интервенции. Это опять же издержки отсутствия мирового государства или правительства. Вот почему мы должны искать более неформальные подходы к тому, чтобы убедить людей включиться в гуманитарное служение, а также оценивать и критиковать их дела или бездействие. Поскольку в международном сообществе мало действенных законов, нам нужны принципы благотворительности и справедливости, на которые мы могли бы ориентироваться в нашей деятельности, а также вынося суждения о вкладе других людей.

Гуманизм должен постоянно инициировать дискуссию на тему: что необходимо сделать прямо сейчас? Ответ на этот вопрос будет меняться в зависимости от существующих потребностей, политических обстоятельств, ресурсов, которые могут быть предоставлены в рамках гуманитарной помощи, и требований справедливости. Но как только ответ будет готов, у нас появится правильное представление о гуманизме как о предприятии, действующем по принципу «два в одном». Этот принцип обязывает всех нас, работников неправительственных организаций или их доноров, граждан могущественных стран, выполнить свой важнейший долг перед нуждающимися и терпящими бедствие людьми.

} Cтр. 1 из 5