Трамп и не только: революция без конца

14 сентября 2018

Покой им только снится

Дмитрий Новиков - кандидат политических наук, научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Резюме: За дебатами о потенциале политического выживания Трампа ушел в тень тот факт, что для политической системы его победа или поражение на следующих выборах уже не имеет большого значения. Трансформация партийной системы не остановится с уходом виновника торжества.

Июльский саммит президентов США и России и последовавшее за этим объявление о новых санкциях в очередной раз продемонстрировали, что международная линия Вашингтона во многом подчинена динамике и характеру ее внутренней трансформации. В краткосрочной перспективе – это проблема промежуточных, а затем и президентских выборов в 2020 году. В более широком плане на повестке стоит вопрос о том, в каком направлении будет развиваться «популистская революция» 2016 г. и к чему она приведет.

Есть у революции начало

В преддверии промежуточных выборов в Конгресс можно наблюдать новое обострение противостояния сторонников и противников действующего президента. Линия разделения во многом определяется готовностью принять и признать «популистскую революцию» 2016 года. «Революционность» для американской политической системы событий, произошедших почти два года назад, трудно оспорить – Республиканская партия, да и вся партийная система уже подвергаются фундаментальным метаморфозам, а страна адаптируется к новым внешним и внутренним условиям существования.

Для многих итоги президентских выборов, впрочем, представляются скорее переворотом – беспринципным и нелогичным, попранием если не буквы, то духа американской демократии. Выборы и 2018-го, и в особенности 2020 г. являются для этой части населения полем боя, на котором можно и нужно побеждать. Победа означает сохранение «старого порядка». Его окончательное и безвозвратное разрушение – цена поражения.

Тех, кто готов принять «революцию Трампа» (даже если вовсе не считают ее таковой), по-видимому, меньшинство, но их число растет. Во всяком случае эти люди организуются, превращаются в более или менее устойчивую социальную базу правящей администрации с повышающимся уровнем общественно-политического самосознания. На пятисотый день президентства Трамп остается вторым президентом-республиканцем в истории по уровню поддержки избирателей собственной партии – 87% респондентов-республиканцев одобряют его курс. По большей части это ядерный республиканский электорат – те, кто дважды выбирал Дж. Буша-младшего, потом дружно в нем разочаровывался, а затем уже не так дружно, но искренне ненавидел Обаму.

За это время с учетом целого ряда факторов – внешнеполитических неудач Буша-второго, проблем партийного лидерства и прежде всего социально-экономических последствий кризиса 2007–2009 гг., приведших к обеднению и фактическому выпадению из среднего класса части «белого» электората – республиканское ядро начало распадаться. При администрации Обамы на крайне правом фланге угнездились популисты из «Чайной партии» – их представители в 2010 г. даже составили в Конгрессе собственную фракцию, чье голосование характеризовало ее скорее как «третью партию», нежели сегмент республиканцев. Часть традиционно консервативных республиканцев на волне экономического кризиса, наоборот, подалась «влево»: так, в 2008 г. за Обаму проголосовали до 10% традиционного республиканского электората, воспринявшие его прогрессивные лозунги и призыв к переменам. В центре спектра окопался тесно сплетенный с крупным бизнесом, но стремительно утрачивающий связь с электоратом мейнстрим. Все они полагали себя истинными республиканцами, вернее предлагали себя, свою программу, образ мышления и модель поведения в качестве республиканца XXI века. Трамп, изначально выглядевший как наименее привлекательный в ряду таких альтернатив, более того – вносивший во время и после выборов раскол в стан «Великой старой партии», отторгаемый частью республиканского электората, сегодня словно заново собирает ядро.

Республиканец XXI века оказался громким, краснолицым, грубоватым и не очень последовательным, словом, во всем непохожим на нормального респектабельного политика и тем привлекательным для уставшего от чинной партийной бюрократии электората.

Это наглядно отражается в последних опросах, которые демонстрируют если не рост, то стабилизацию поддержки администрации. Трамп сумел сохранить свой электорат –  согласно статистике Фонда Гэллапа, его поддерживает более 80% республиканцев, в целом по стране рейтинг одобрения его политики в июне составил 45%, а в июле – 41% (в 2017 г. показатель редко достигал 40%). Это соизмеримо с рейтингом многих его предшественников на июль второго года правления – например, выше, чем у неудачливого Джимми Картера (40%) и на уровне республиканского кумира Рональда Рейгана (42%). Главный идеологический враг Трампа – Барак Обама – статистически опережал его по этому показателю лишь на несколько пунктов (46%).

Такое повышение показателей можно рассматривать как своего рода институционализацию Трампа, его превращение в более или менее «нормального» политика и лидера Республиканской партии. Однако на самом деле скорее стоит говорить о процессе ползучей «трампификации» Республиканской партии, смены ее идеологической и электоральной базы. Стартом этого процесса стало поражение на праймериз всех ключевых кандидатов, представлявших центристский или правоцентристский мейнстрим партии: Джеба Буша, Теда Круза, Марко Рубио и др. Стабилизация поддержки Трампа традиционным республиканским электоратом опровергает версию о том, что это была случайность, и позволяет говорить, что в обозримом будущем аналогичные поражения могут преследовать мейнстримных кандидатов-республиканцев на выборах более низкого уровня: в Конгресс, на пост губернатора, в легислатуры штатов.

Этот процесс гораздо сложнее и объемнее, и, вероятно, переживет (политически) самого Трампа. Перспективы переизбрания действующего  главы государства  по-прежнему выглядят сомнительными – он все равно остается одним из наиболее слабых президентов в истории с весьма ограниченным политическим капиталом. Согласно тому же Фонду Гэллапа, антирейтинг продолжает бить рекорды – Трамп является единственным президентом, доля одобрения деятельности которого никогда не превышала долю неодобрения. В середине июня 2018 г., когда рейтинг достиг максимума с момента инаугурации, уровень неодобрения все равно составлял 50%. В этот момент кривые одобрения и неодобрения действующей администрации приблизились друг к другу максимально. Далее они вновь разошлись – мониторинг уже следующей недели показал 55% неодобрения и 41% поддержки.

В этом основная слабость Трампа по сравнению с другими президентами. Его предшественники даже при относительно невысоких рейтингах всегда имели значительный люфт из тех, кто сохранял нейтралитет. Та же логика действовала и в отношении Конгресса, где отсутствие враждебности облегчало вербовку голосов в лагере оппонентов: коалиция «нового курса» Рузвельта и двухпартийная поддержка эмансипации 1960-х гг. – яркие тому примеры. Действующая администрация по-прежнему представляет собой осажденную крепость, пусть и с солидным гарнизоном, все чаще совершающим смелые вылазки. Поляризация общества объективно тормозит обещанные преобразования, а Трампу не дает стать президентом реформ, на что он претендует. Пока единственным крупным внутренним преобразованием, которое администрации удалось провести, остается налоговая реформа. И хотя  ее масштабы и влияние трудно переоценить, сама по себе она не способна «вернуть Америке величие», то есть реализовать задуманную программу. Другие реформы, о которых заявлял Трамп: отмена «Медикэр», программа развития инфраструктуры, миграционная как часть президентского курса – пока провалились, будучи выхолощенными или отложенными.

Вместе с тем вряд ли кто-то возьмется точно спрогнозировать исходы выборов 2018 и 2020 года. Опыт последних лет показывает, что данные опросов дают представление об уровне поддержки того или иного политика не более, чем тень от предмета – о самом предмете. В этих условиях лагерь Трампа будет подпитываться надеждой на чудо, усиливаемой каждым новым тактическим успехом, а лагерь противников, напротив, – испытывать дефицит уверенности в собственных силах. Так, еще год назад сокрушительная победа демократов на промежуточных выборах казалась почти неизбежной – опросы указывали на провал поддержки республиканской партии даже среди ядерного электората. Однако за несколько месяцев до промежуточных выборов комментаторы скорее предпочитали осторожно надеяться на минимальный перевес, а некоторые всерьез рассматривали возможность победы «слонов». Это, вероятно, одно из следствий «трампификации» республиканцев, мимикрия под стиль, риторику и платформу президента оказалась действенной стратегией для привлечения голосов. Даже уверенная победа демократов на промежуточных выборах может не столько обескровить лагерь трампистов, сколько еще сильнее цементировать распределение сторонников и усилить их мобилизацию.

Между тем за дебатами о потенциале политического выживания Трампа ушел в тень простой факт, что по большому счету для американской политической системы его победа или поражение на следующих выборах уже не имеет большого значения. Революция свершилась, а запущенный выборами 2016 г. процесс трансформации партийной системы едва ли будет остановлен с уходом из активной политики виновника торжества. Более того, процессы во многом предопределены самой логикой и историей политической системы США, в которой циклический подъем популистских волн играет особенную и чрезвычайно важную роль.

Популизм как норма

Слово «революция» в американском общественном дискурсе имеет не менее, а может, даже более сакральное значение, чем в России. На истории американской революции зиждется все здание государственного и общественного устройства. Деяния отцов-основателей легли в основу исторического мифа о рождении американской демократии – для многих американцев гораздо более реального, чем полеты на Луну. Наделить этим статусом действия современных политиков, тем более в нынешних условиях – значит осквернить прошлое и придать легитимность, если не сакральность, как ни крути, довольно неприглядному настоящему.

Тем не менее мирные политические революции – события, переворачивавшие американскую политическую жизнь с ног на голову – в истории случались не раз, а популизм является не девиацией, а нормой. В среднем жизненный цикл партийной системы составлял 20–30 лет, после чего всякий раз происходила перестройка партийно-политического ландшафта. Эти периодические встряски, обязательным спутником которых являлся подъем популистов, возникали вследствие неспособности старых партий и их бюрократии угнаться за изменениями в стране и мире и ответить на новые вызовы, волнующие избирателей, будь то социальное расслоение, наплыв мигрантов или процветающее в республиканской стране рабовладение. Эти тектонические сломы всякий раз придавали динамику развитию, не позволяя элитам замкнуться в себе, «сварить» страну «в собственном соку». Политическая система выходила из ловушки стагнации, адаптируясь к меняющимся внутренним и внешним условиям.

В поиске объяснений «революции» Трампа многие интеллектуалы, например Уолтер Рассел Мид и Генри Уильям Брэндс, обратились к наиболее близкому историческому аналогу – «джексонианской» революции 1820-х годов. Тогда, как и сейчас, обозначился кризис демократических механизмов: сращивание партий и ослабление политической конкуренции привело к ослаблению связи между политическим классом и избирателем, в результате последний начал терять возможность эффективной защиты своих интересов. Это заставило массы и наименее удовлетворенные элитные группы поддержать несистемного кандидата-популиста, чтобы вернуть американской демократии ее изначально эгалитарный характер. Генерал Эндрю Джексон – герой англо-американской войны 1812–1814 гг., не имевший никакого политического опыта – стал выразителем этого народного недовольства, впервые проявившегося на выборах 1824 года.

У Джексона была «своя Хиллари» – его оппонентом выступил один из главных символов клановости и элитарности того времени, сын второго президента, бывший госсекретарь Джон Куинси Адамс. По итогам выборов Джексон набрал большее количество голосов избирателей и выборщиков и должен был победить. Однако тогда элита пошла на обман – Адамс сумел заручиться поддержкой выборщиков другого кандидата, спикера палаты представителей Генри Клея, назначенного за это на должность госсекретаря. Победа Адамса, да еще в результате кулуарной сделки, привела к кризису доверия не только к правящему политическому классу, но к политической системе в целом. 

Следствием этих событий стал социальный взрыв. На следующих выборах вокруг Джексона объединилась «соль Америки» – жители аграрных южных и средних штатов, и с опорой на них ему удалось опрокинуть правящую элиту и провести радикальные по тем временам реформы. Бунт американской глубинки привел к «перезагрузке» американской системы – на месте старых партий эпохи отцов-основателей появились новые политические группы сторонников и противников Джексона (будущие демократы и республиканцы), обеспечившие своей борьбой политическую конкуренцию. Система вышла из ловушки стагнации, адаптировавшись к меняющимся внутренним и внешним условиям.

Эти события в современной американской историографии обозначаются как «Джексонианский бунт» (revolt), хотя всего полстолетия назад в американской историографии расхожим мнением было то, что события 1820-х гг. являются прямым продолжением американской революции. Многие американские историки, особенно первой половины XX века (например, Чарльз Бёрд) считали принятие Конституции началом консервации системы и утраты только складывающейся политической системой эгалитарных черт. Хотя современные исследователи в меньшей степени склонны обвинять американские элиты в стяжательстве и антидемократизме, двойственность итогов революции и откат системы к более консервативному и аристократическому варианту в целом признается и ими. В связи с этим новая революционная волна казалась многим сторонникам Джексона необходимой, чтобы вернуть ей изначальный эгалитарный характер.

Под лозунгами возврата к истокам Джексон совершил новую или, вернее, продолжил старую революцию, одновременно адаптировав партийную систему к вызовам времени: спорные решения и идеи, бившие по самым основам политического мейнстрима – ликвидация Национального банка, политика в отношении индейцев и миграционная политика – обозначили путь, по которому страна двигалась в следующие десятилетия. Впоследствии система неоднократно выводилась из стагнации ростом новых популистских волн. Таким образом, давшая начало государственности американская революция не заканчивается – она воспроизводится без конца, корректируя дисбалансы политический системы.

Правда, характер этих революций изменился. В ходе практически всех последующих смен партийных систем политическим элитам и институтам удавалось избегать опрокидывания «уличным популизмом» – всякий раз при его появлении внутри самих мейнстримных партий, на правом или левом их крыле, возникал «системный популизм», корректирующий систему изнутри. Если не считать Гражданскую войну – единственный случай, когда назревшие противоречия не удалось разрешить мирно – последние полтора столетия эти циклы проходили достаточно безболезненно. Усвоившие урок «джексонианской революции» элиты всякий раз оказывались чрезвычайно чутки к появлению популизма.

Так, в конце XIX века новая популистская волна, возглавляемая демократом Уильямом Брайаном, заставила мейнстримные элиты учесть часть запросов «средней Америки», главным из которых были претензии на более справедливое распределение результатов бурного экономического роста последней трети столетия. Ответом стали реформы республиканца Теодора Рузвельта, возглавившего т.н. прогрессивное крыло «Великой старой партии». Следует отметить, что по своему психологическому архетипу, манере выступлений, тактике политической борьбы и некоторым особенностям риторики Трамп во многом похож или, возможно, пытается копировать Тедди Рузвельта.

Другой Рузвельт – знаменитый Франклин Делано – в 1930-е гг. стал лидером перестройки партийной системы в рамках политики «нового курса». Структурные проблемы в экономике и в обществе были тогда гораздо глубже, что определило и остроту внутриполитической борьбы, и продолжительность периода трансформации, занявшего практически целое десятилетие. Однако дальновидность Франклина Рузвельта и объединившейся вокруг него части элиты позволила разрешить эти проблемы без катастрофических потрясений, адаптировав американскую систему к вызовам XX века.

Некоторые указывали на то, что события 1930-х гг. стали последним серьезным преобразованием партийной системы США, после чего она стабилизировалась и, опираясь на сильные институты, далее развивалась без серьезных катаклизмов. Однако большая часть современных исследователей эту точку зрения не разделяют. Хотя политические перегруппировки 1960-х и 1980-х гг. едва ли сравнимы по масштабу с великим сломом эпохи Франклина Рузвельта, они столь же значимы с точки зрения эволюции американской политической системы. Укрепление политических институтов во второй половине XX века сделало смены партийных систем менее заметными и в какой-то мере создало миф о стабильности американской политической системы, которому в 2016 г. был нанесен серьезный удар.

Последние два цикла партийной трансформации, на которые обычно указывают исследователи, осуществлены при более благоприятных обстоятельствах и прошли относительно гладко. Нарастающее давление «слева» (движение за гражданские права) и «справа» (консервативная реакция на него) в 1950-е гг. разрешилось реформами администраций Кеннеди–Джонсона. Правая популистская волна, которую возглавил на выборах 1964 г. консервативный республиканский кандидат Барри Голдуотер, потерпела поражение – демократической администрации удалось перетянуть на свою сторону значительную часть его электората, а сам возмутитель спокойствия после поражения по сути подвергся общественному остракизму, даже со стороны однопартийцев. В 1980 г. консерваторы уже гораздо более умеренного толка взяли реванш: приход к власти Рональда Рейгана ознаменовал победу неолибералов в экономической политике и неоконсерваторов – во внешней.

Нынешняя политическая сумятица, по-видимому, является отражением очередного слома старой и формирования новой партийной системы, что создает большие ожидания относительно изменения американской внешней политики. Вопреки нарастающему пессимизму, эти ожидания могут сбыться, но в существенно иной форме. По ряду причин, в отличие от последних циклов, в этот раз «перезагрузка», по-видимому, будет протекать с серьезными осложнениями и действительно больше напоминает «джексонианскую революцию», нежели эволюционные преобразования XX столетия.

Всерьез и надолго

Что пошло не так и почему назревшая трансформация партийной системы проходит в таких экстраординарно тяжелых условиях? По всем параметрам ныне существующая партийная система находится на финальной стадии существования. Она довольно «старая» – если считать окончанием предыдущего цикла правление Рональда Рейгана, ей уже больше 35 лет. Налицо и признаки разложения – границы между партиями в ряде случаев практически стерты, доверие американцев к федеральному правительству, и без того зачастую невысокое, согласно всем опросам достигло рекордно низких отметок. Идеологическая база нынешнего американского мейнстрима изживает себя, отторгается и массовым избирателем, и частью наиболее прогрессивно (или деструктивно) настроенных элит.

Избрание в 2008 г. Барака Обамы воспринималось многими как ответ на назревшую необходимость перемен. Первый в истории Соединенных Штатов чернокожий президент активно играл в умеренного популиста и подчеркивал реформаторский характер своего правления, сравнивая себя с Франклином Рузвельтом и Авраамом Линкольном. Однако его приход к власти в 2009 г. оказался в какой-то мере фальстартом. Половинчатость проводимых его администрацией реформ (в том числе и во внешней политике, которая, сменив вывеску и инструменты, руководствовалась прежними императивами), привела к тому, что внутренний кризис американского общества лишь усугубился. Страна начала расползаться «влево» (движение «Оккупай Уолл-стрит») и «вправо» (движение «чайников»), привлекательность же предлагаемой истеблишментом повестки последовательно снижалась. К концу правления Обамы разговоры о кризисе доверия к федеральным институтам власти стали общим местом, а некоторые наиболее прозорливые наблюдатели, такие как Дэвид Игнейшас и Филипп Уоллак, еще в 2015–2016 гг. указывали на грядущий коллапс центристского мейнстрима и связанный с этим политический кризис.

Избрание Хилари Клинтон едва ли позволило бы избежать кризиса – страна по-прежнему оставалась бы расколотой, а правительство – слабым. Администрации Клинтон в той же мере, что и администрации Трампа, пришлось бы иметь дело с враждебным Конгрессом и негативно настроенными медиа при постоянно снижающихся рейтингах. Основным отличием такой альтернативы стало бы, вероятно, то, что Джеймс Коми давал бы показания не по делу «русских хакеров», а о секретной дипломатической переписке Клинтон. Но главное – это еще более радикализировало бы антимейнстримные настроения и, по сути, привело бы к воспроизведению ситуации 1824–1828 годов. На это указывают почти одинаковые с Трампом антирейтинги Клинтон в период президентской кампании, которые с большой долей вероятности она забрала бы с собой в Белый дом. Однако с некоторой степенью вероятности при таком сценарии перестройка системы могла завершиться одним рывком. 

Нынешний «джексонианский бунт» принял вялотекущую и растянутую во времени форму. Победа антисистемного кандидата не являлась абсолютной и выглядит для многих как досадная случайность. В отличие от Джексона, Трамп не имел достаточного морального капитала, чтобы одномоментно опрокинуть истеблишмент, и в то же время он, по-видимому, не обладает и способностью к компромиссам с оппонентами, которая позволила Франклину Рузвельту в гораздо более тяжелых условиях выстроить коалицию «нового курса». Спустя два года после выборов лагерь трампистов испытывает такой же дефицит лидерства, что и традиционные партийные элиты. За исключением, собственно, самого президента у них пока нет фигур, способных вести избирателей на федеральном уровне – хотя появляются аналоги Трампа на уровне штатов.

Не находя разрешения в Вашингтоне, эта ползучая революция выливается на периферию. Нынешние промежуточные выборы станут лишь первой пристрелкой для политиков и политтехнологов – как перестроить избирательные кампании и платформы, чтобы соответствовать общественным настроениям. В борьбе за сердца избирателей республиканские кандидаты все больше предпочитают мимикрировать под действующего президента, по крайней мере на уровне риторики. И это дает плоды. На проводимых в преддверии выборов праймериз поддерживающие Трампа кандидаты – как уже занимавшие посты, так и «новички» – демонстрировали большие шансы пройти через партийный фильтр в тех штатах, где Трамп одержал победу. В Висконсине Скотт Уокер, считающийся одним из наиболее последовательных сторонников Трампа, набрал 92% голосов, в то время как в Миннесоте критиковавший администрацию Трампа действующий губернатор-республиканец Тимоти Поуленти проиграл относительно малоизвестному, но горячо поддерживающему президента региональному политику Джефу Джонсону. Свое поражение Поуленти прямо объяснил несоответствием «образу Трампа». В проголосовавшем за Клинтон Вермонте борющийся за переизбрание губернатор-республиканец, наоборот, дистанцировался от действующего президента.

Если этот тренд сохранится, в течение четырех-восьми лет значительная часть «старых» республиканцев в Конгрессе и легислатурах штатов уйдет. Ей на смену придет новое поколение, ориентированное на электорат Трампа, его идеологию и риторику. В долгосрочной перспективе такая Республиканская партия в целом будет, вероятно, более националистической, протекционистской, возможно, более жесткой в миграционной политике и менее терпимой в отношении меньшинств – именно этот набор установок в той или иной форме превалирует среди поддерживающих Трампа кандидатов. Впрочем, в таком случае республиканцы рискуют сами стать партией меньшинства – с более узкой, но более консолидированной электоральной базой.

Демократическая партия в этих условиях получает возможности стать условной центристской партией большинства, собирая под своими знаменами всех, кто так или иначе не согласен с курсом действующего президента. По большому счету именно на эту тактику делают и будут в ближайшие два года делать ставку демократы. Однако такое развитие событий даст заведомо временный результат, так как превратит демократов в эдакий американский вариант нынешней ХДС/ХСС – движение с растворившейся идеологией, всеядное по отношению к политикам, функционерам и избирателям, и, по сути, партию «старого порядка». Такая политическая структура, как показывает опыт той же ХДС/ХСС, обречена на постепенное «высушивание» и ослабление по мере кристаллизации внутреннего конфликта.

Вероятно, чтобы обрести некоторую идеологическую четкость, демократы вынуждены будут еще сильнее взять влево. Успех Берни Сандерса продемонстрировал, что эта повестка может увлечь молодых избирателей, интеллектуалов и мечтателей. Однако, что гораздо важнее, при должной гибкости умеренные инкарнации Сандерса могут взять на борт и более широкие массы растерявшихся избирателей, в том числе «потерянных республиканцев» – тех, кто пострадал от последствий экономического кризиса 2007–2009 г., но не разделяет риторику и политику Трампа. Выборы 2008 г. показали, что в условиях кризиса своей партии часть республиканцев готова голосовать за привлекательного демократического кандидата. На уровне истеблишмента прогрессивные консерваторы – их кокус (Republican Main Street Partnership) занимает 73 места в нижней и четыре в верхней палате сто шестнадцатого Конгресса (2016–2018) – идеологически гораздо ближе к демократическому центру, чем к действующей администрации. Некоторые представители этого лагеря публично говорят о готовности «перебежать» к демократам. Борьба за этот электоральный ресурс станет одним из важных пунктов будущих выборов.

В случае таких трансформаций поляризация американской политической жизни продолжится, но будет проходить уже в рамках более институционализированных структур. На месте активистов «Чайной партии» и молодых анархистов из движения «Оккупай Уолл-стрит» появятся более организованные и стабильные политические организмы, которые под вывесками старых партий республиканцев и демократов продолжат борьбу за власть. В какой-то момент, осуществляя обратную электоральную экспансию, два полюса вновь сойдутся в центре политического поля – после чего можно будет говорить о том, что другая партийная система окончательно оформилась и стабилизировалась. И тогда настанет черед новой революции.

Готовиться к худшему

Затяжной характер внутриполитической трансформации Соединенных Штатов, по-видимому, станет определяющим фоном международной жизни в ближайшие четыре-восемь (возможно, и больше) лет. Этот фон будет негативно влиять на мировую политику и безопасность.

Исторически сломы партийной системы, как правило, сопровождались повышением агрессивности американской внешней политики. Администрация Эндрю Джексона активизировала военные действия против индейцев. Слом партийной системы в 1890-е гг. сопровождался ростом экспансионистских настроений, захватом Кубы и Филиппин и началом масштабного строительства военного флота при администрации Теодора Рузвельта. Трансформация 1930-х гг. вначале способствовала умиротворению американской внешней политики в рамках «политики добрососедства», однако уже с 1940 г. администрация Рузвельта фактически взяла курс на вступление во Вторую мировую войну. Историки до сих пор спорят о мотивах, но участие в войне сыграло важную роль в разрешении внутренних экономических и политических проблем. В 1960-е гг. США втянулись в большую и оказавшуюся стратегически бессмысленной войну во Вьетнаме, а приход к власти Рейгана обернулся радикализацией политики в отношении СССР, объявлением «крестового похода против коммунизма», ростом военных расходов.

Каждый из указанных примеров можно объяснить и внешними факторами – решение задач укрепления американских позиций в мире, обеспечение безопасной среды для существования и развития Соединенных Штатов. Однако периоды внутриэлитных перегруппировок создавали предпосылки для того, чтобы Вашингтон делал ставку на военные и околовоенные инструменты, эффектные, но не всегда эффективные односторонние акции, вызванные внутриполитическими, а не стратегическими соображениями. Удар по базе Шайрат, эскалация вокруг Северной Кореи, применение в Афганистане «матери всех бомб» – яркие тому примеры. Однако в силу особенностей внешних и внутренних обстоятельств период нынешней трансформации характеризуется не столько военной, сколько экономической агрессией: администрация Трампа развязывает экономические войны против противников и союзников не для укрепления позиции США в мире, но и чтобы удовлетворить интересы целевого электората: заинтересованных в протекционизме отраслей промышленности, военно-промышленного комплекса, «синих воротничков», составивших костяк «джексонианского бунта» и желающих проведения более национально-ориентированного внешнеполитического курса.

Следствием роста влияния внутренних факторов на внешнюю политику является стратегическая фривольность, которая, по-видимому, будет усугубляться. Другим великим державам – России и Китаю – в этих условиях придется готовиться к худшему и брать ответственность за международную стабильность в свои руки. Эта политика не должна стать односторонним заполнением вакуума, который может образоваться в результате возможного ухода США из тех или иных географических и политических областей. России и Китаю необходимо сформировать вокруг себя такую международную структуру, которая будет купировать негативные эффекты американской политики и до известной степени структурировать ее, выполняя роль стабилизатора их действий на международной арене – как это в чрезвычайно жесткой форме было в период холодной войны. На деле это означает твердость позиций и даже прямое противостояние Соединенным Штатам в чувствительных для международной системы областях. Очевидно, до завершения внутренней трансформации и сохранения внутриполитической нестабильности нет смысла и обсуждать какую-либо «сделку», большую или малую.

Однако ошибочным является и расчет на то, что внутренние проблемы являются концом Америки как великой державы и что следующее десятилетие будет временем утраты ею международных позиций, а возможно и самоизоляции. Исторический опыт подсказывает, что по завершении внутренней трансформации США окажутся, скорее всего, более консолидированными и более сильными. С такой Америкой – целостной, уверенной в себе и, вероятно, обладающей более ясным стратегическим мышлением – можно и нужно иметь дело.

В этой связи крайностью будет и превращение Соединенных Штатов в «экзистенциального врага», сдерживание которого становится самоцелью и осуществляется любой ценой. Это означало бы отказать США в способности к внутренней эволюции и игнорировать возможности трансформации внешнеполитического нарратива, которые открываются в условиях обновления американской политической системы.

Наиболее позитивным для России сценарием был бы реванш условных киссенджерианских реалистов, оформление новой американской стратегии на основе баланса сил с другими участниками международной жизни и деидеологизации внешней политики. Он же – и наименее вероятный в силу особенностей политических и идеологических основ американского государства. Однако даже коррекция существующего внешнеполитического нарратива может открыть возможности для серьезного разговора о новых правилах безопасной международной жизни. Или, вернее сказать, – безопасного международного сожительства.

} Cтр. 1 из 5